Часть 7. Чëрный юмор

      Кира любит Дмитрия. Наверное, это понятно каждому приближённому к генералу, кроме самого генерала, ведь он никогда не замечал ни знаков внимания к себе, ни желания быть ближе, ни даже постоянных многозначительных обожающих взглядов.       Кира любит Дмитрия, так как помнит, кто спас её из под гнёта тиранического отца, кто в буквальном смысле вытащил её из медленно тонущей семейной лодки, а затем показал настоящий мир, такой прекрасный и добрый, по которому они ходили — ей казалось — только вдвоём на протяжении двух лет.       И пусть на момент их первой встречи ей было всего лишь девятнадцать, тогда как ему уже пошёл третий десяток, Кира считала, что именно в этом мужчине найдёт свою родственную душу, и что разница в возрасте у них не такая большая, и что он тоже, без всяких сомнений, считает точно так же. Она привыкла замечать то, чего не было, и быть не могло, и воспринимать на свой счёт, радуясь, трепеща от сладостного чувства и со временем так сильно в этом погрязла, что убедила себя, что и правда нравится генералу как девушка.       А потом мир, худшую сторону которого Кира так и не познала, затрещал по швам и разлетелся в мелкие щепки. Тогда немногим людям, оставшимся на этих самых щепках, не было никакого дела до любовных интересов, всех волновал один лишь вопрос — выживание в критических условиях. Девушка, забыв на время о своих личных переживаниях, сосредоточилась на главной своей обязанности, ради которой её воспитывал отец, потом опекал Дмитрий: стать солдатом. Карманным ножом она обрезала свои роскошные вьющиеся волосы, и выбросила длинные локоны в быстротечную реку, уносящую в себе также горы трупов. Лёгкие платья из светлой разлетающейся на ветру ткани были навсегда заброшены в дальнюю коробку и оставлены в памяти ненужным пятном, им на смену пришли вездесущие армейские штаны камуфляжно-зелёного цвета, грубые берцы с массивной подошвой на шнуровке и неотъемлемая кобура, всегда закреплённая на бедре.       Но Кира была уверена, что может понравится Дмитрию и такой, ведь они перед отбоем часто сидели вдвоём на балконе восставшего «Адама». Ветер трепал неровно отстригаемые каждые два месяца русые волосы, потерявшие густоту и обрётшие пару незаметных седых прядей на затылке. Генерал смотрел на них и временами грустно улыбался, говорил, как ему нравились те, длинные, кудрявые, блестящие на мирном солнце, и как он скучает по той Кире, которая ещё носила платья и юбки. Затем разговор заходил про их общие воспоминания, про то, как хорошо было в старой «Сибири» выезжать на совместные задания весёлой компанией коллег, и оба чувствовали приятную ностальгию, говоря о тех временах. В сердце Дмитрия девушка определённо занимала значимое место, пусть и не такое, какое хотела занимать сама. Это были чисто приятельские отношения, выходящие за рамки «генерал-подчинённый» исключительно в дружескую сторону.       А потом появилась Лэйн. Криптограф, свалившийся на отряд средь бела дня так внезапно, что все успели только ахнуть и прикрыть рты от удивления, и только моргнули, как она уже, считай, важная часть слаженного коллектива, всеми охраняемая персона и в целом хороший для всех товарищ. Словом — та, которой Кира со своим вспыльчивым прямолинейным характером пыталась стать на протяжении (суммируя ещё три года апокалипсиса) пяти лет, и которой спокойная всем нравящаяся Лэйн стала за считанные дни.       Поначалу Кира решила, что новенькая никак не повлияет на привычное существование в отряде, и что все просто продолжат выполнять свою работу, как было и до её появления. Никаких мыслей о дружбе с ней даже не промелькнуло, но и как таковой неприязни с первого взгляда вот так, на ровном месте, тоже не возникло. Лэйн будто бы была просто новым винтиком в и так неплохо работающей машине, и пусть с её присутствием она вроде бы стала работать чуточку лучше, но и без этого винтика тоже продолжила бы функционировать, как ни в чём не бывало.       А потом эта чёртова пропажа Ника и поиски прямо посреди ночи. Эта чёртова запасная рация, оставленная Лэйн для безопасности и возможности экстренной связи. Кто же мог знать, что эта девчонка решит вернуть её, обратившись напрямую через всю гостиную, будто бы нарочно привлекая внимание? Что передавая предмет, взглянет генералу прямо в глаза, и что задержит этот неправильный, раздражающий Киру взгляд на две секунды дольше положенного? А Дмитрий, как назло, принял рацию с одобряющим кивком и даже проводил криптографа глазами до самой двери, а затем, огладив прибор большим пальцем, поместил его на свой пояс рядом с основным. Никто, кроме внимательной к мелочам в образе генерала Киры, даже не заметил, что с тех пор мужчина всегда носил с собой сразу две рации, каждое утро вполне осознанно цепляя на себя обе.       И с того самого момента безразличие девушки обратилось в самую настоящую неприязнь. Мозг её на автоматическом уровне стал не только замечать любые незначительные контакты Дмитрия и Лэйн, но и подобно самому хорошо отточенному механизму генерировать одну за другой идеи самой страшной мести. В некоторых вариантах она ловила новоявленную соперницу на чём-то противозаконном и с гордым лицом приводила её под суд генерала за шкирку, как облезлого котёнка, в ещё каких-то просто выходила из рукопашной схватки бесспорной победительницей, оставляя оппонентку с в мясо разбитым лицом. В мечтах Кире являлись личные разговоры Дмитрия и Лэйн, в которых мужчина обязательно кричит на криптографа, ругает, и говорит, что разочарован, а на лице девушки выступают слёзы обиды.       Такая тихая едкая ненависть, казалось, медленно разрушала изнутри. Она привыкла быть честной и прямолинейной, пусть это и отталкивало от неё некоторых людей, и всегда выражать свою неприязнь открыто, что иногда приводило к ссорам и конфликтам. Это гадкое ощущение оседало липким слоем на сердце, покрывая его всё новыми тонкими нитями чёрной паутины чёрствости. Иногда, когда этот странный приступ слепой ярости отступал, Кира сама себе поражалась и даже стала немного бояться той своей личности, которая, как ни парадоксально, была ей совершенно незнакома. Пока противное чувство вновь не накатило, девушка старалась лучше разглядывать Лэйн, и порой даже замечать, что не такая уж та и плохая, как считал кто-то, сидящий внутри.       Потом начались копания в себе. Уже тридцатишестилетнему генералу явно больше подходила двадцативосьмилетняя криптограф, чем Кира, которой весной будет только двадцать четыре. Лэйн была ниже, миниатюрнее, женственнее, и смотрелась рядом с Дмитрием гораздо гармоничнее, чем всё та же Кира, по телосложению крупнее, по фигуре немного мужеподобней, а по росту значительно выше. И одевалась криптограф лучше: красиво сочетала и комбинировала вещи Анны, создавая свои авторские образы, подчёркивая индивидуальность и собственный стиль, и не забывала об этом даже в период апокалипсиса, в то время как, опять же, Кира, этим не интересовалась и носила то, что считала практичным. То же самое с родом занятий — девушкам ведь гораздо больше подходит знать множество языков, в том числе и древних, разбираться в различных письменностях, работать и переводить интересные тексты и погружаться в мир легенд, сказок, преданий и баллад, а не размахивать автоматов, приседая по кустам и стреляя во врагов.       Но всё же Кира была честной, искренней в своих даже не самых положительных эмоциях, потому не могла всё держать в себе. Вся эта злость и гниль начала постепенно проситься наружу, находя выход в самых разных ситуациях.       Если кто-то из отряда или приветствовал Лэйн слишком громко и радостно, или упоминал в хорошем ключе без её присутствия, в Кире тут же просыпалась ярость. Слова сами лились из её рта, никак не совещаясь с мозгом, и часто облачались в ничем не прикрытый сарказм, сатирические высказывания, или просто токсичный чёрный юмор. Так, стоило однажды Грегу за обеденным столом сказать, что приготовленный Лэйн салат из скудных помидоров весьма хорош на вкус, Кира тут же высказалась, что он, как будто бы, вообще недосолен, на что Дмитрий пожал плечами и сказал, что «нормальный он, есть можно», и что «лучше недосолен, чем пересолен», а, выходя из-за стола, хлопнул криптографа по плечу и заверил, что салат был вкусный.       Если Лэйн отправлялась в церковь на расшифровку Книги, и генерал распоряжался приставить к ней двух солдат и Каина, а также вручал рацию и давал указания хорошо за ней следить, Кира, разумеется, фыркала, закатывала глаза, и обязательно роняла что-то вроде «не рассыпется она по дороге, не сахарная же», или «не станут её отродья есть, что вы так боитесь?», на что получала странные взгляды ребят, даже не подозревая, насколько подрывает их к себе отношение. Если кто-то упоминал, как усердно и терпеливо Лэйн работает целыми днями в церкви над расшифровкой, или как хорошо, что она вообще умеет делать такую сложную работу, Кира немедленно вставляла «тоже мне, нашлась специалистка. Кто угодно может читать и буквы сопоставлять», чем порождала массу споров и конфликтов и только сильнее отталкивала от себя некогда хороших друзей.       И вот однажды, когда отряд снова находился на ночных поисках Ника, оставив Лэйн под присмотром Амира, Кира по привычке шагала в паре с генералом и потому ясно услышала голос криптографа, донёсшийся из рации. В ответ на взволнованное «ко мне что-то ломится, оно убило Амира» Дмитрий ответил лаконичным «жди» и отключил рацию прежде, чем с уст его спутницы сорвалось едва слышное грубое и мерзкое «надеюсь, оно и тебя убьёт».       Мужчина обернулся с ошарашенным выражением лица, уверенный в том, что ослышался. Кира лишь повела плечом и оправдалась глупым «я пошутила», даже не попытавшись соврать, что не говорила этого, и что ветер исказил её слова, донеся до слуха генерала вообще не правдивый вариант. Именно тогда Дмитрий понял, что это не та, не его Кира, которую он знал на протяжении пяти лет, с которой побывал в самых опасных местах мира, с которой прошёл огонь, воду и несколько эпицентров заражения. Что сейчас в девушке, о которой он заботился чуть ли не с братскими чувствами, куда-то исчезла, оставив вместо себя кого-то страшного и неизвестного, живущего в хорошо знакомой оболочке.       Решив подумать об этом позже, мужчина покачал головой, отвернулся, и побежал, бросился на помощь Лэйн, тепля надежду на то, что её ещё не поздно спасти.