Часть 6. Оборотни

      Лэйн давно привыкла, что теперь, приходя в свою комнату в час отбоя, она не может раздеться и лечь под тёплое одеяло, как делала в «Адаме» всего лишь один раз. Она должна, переодевшись в удобную одежду тёмных оттенков, дождаться положенного часа и тихо выскользнуть за дверь, а, убедившись, что за ней нет хвоста, быстро и бесшумно пересечь весь коридор, затем спуститься на три этаже ниже.       Комната генерала всегда встречала её полумраком, нарушаемым лишь светом свечи на прикроватной тумбочке. Дмитрий ждал, развалившись на постели, раздетый до пояса и уже немного горячий от подступающей лихорадки. Его руки были сжаты в кулаки до боли, которую он, вне сомнений, испытывал без всякого перерыва, преследуемый вереницей из тёмных теней своего прошлого и настоящего.       — Это я. — тихо предупредила Лэйн, прикрыв за собой дверь и сняв обувь. Одному Богу было известно, как сильно она хотела избавить мужчину от мук, на которые он обрёк себя по её вине, и лишь Он знал, что испытывает девушка, раз за разом становясь свидетельницей кошмара, страшной тайны, которую была обязана хранить единолично не ради себя.       Дмитрий с трудом сел на постели, вгляделся помутневшими глазами во тьму, будто не узнавал проступивший силуэт и мягкий голос. Будто не слышал его весь предыдущий месяц, также находясь во временами отступающей мучительной лихорадке.       — Лэ… Лэйн?.. — тихо раздалось подрагивающим от напряжения голосом. Девушка тут же подошла, присела рядом. Мягко пригладила чёрные как смоль волосы, намокшие от пота, прижала горячую голову к груди, будто успокаивала ребёнка, напуганного плохим сном. — Ты пришла…       — Конечно… — девушка на мгновение отвернулась, стёрла подступившую слезу. — Конечно, Дмитрий, я пришла. Ты ведь знаешь, я не могу тебя оставить. — она поджала губы, сдерживая эмоции. Видеть сильного и уверенного генерала днём, а затем такого потерянного и напуганного ночью было невыносимо. Как и знать, что вскоре наступит страшная стадия обращения, и тот, кто ещё сейчас человек, через несколько минут станет зверем…       — Лэйн, мне больно. — прошептал мужчина тихое признание, зарывшись пока ещё человеческим лицом в волосы девушки. Она лишь продолжила ласково гладить чужой затылок, про себя шепча молитву. — Мне так больно… Когда это закончится?..       — Всё хорошо… Тише… Потерпи. Сейчас пройдёт, я обещаю. — ложь срывалась с губ легко и просто, обращаясь в чёрный пепел и ложась на сердце тяжёлым осадком, о котором думать не было сил. Она будет грешить. Будет столько, сколько потребуется для Дмитрия, и столько, сколько поможет облегчить ему адские страдания хотя бы на одну лишь маленькую секунду…       Лэйн боялась. Боги, как же сильно она боялась, что именно сейчас, именно этой ночью случится страшное, и что зверь не захочет уходить обратно, уступая дневное время обычному существованию человека, или вырвется за дверь, представая перед теми, кто немедленно доложит Донован и запрёт его в камере, приставит оружие…       Нет. Она не допустит. Она будет защищать Дмитрия до последнего всеми своими силами, жизнь на это положит, если потребуется. Она будет каждый вечер приходить, успокаивать, гладить, уверять, что всё будет хорошо, а затем ждать несколько ночных часов, беззвучно рыдая, с головой накрывшись одеялом, сидя в дальнем тёмном углу. Ранним утром, когда ещё даже не покажется над горизонтом солнце, будет собирать осколки разбитых в страшном припадке зеркал и ламп, кружек и статуэток, поднимать перевёрнутые столы и стулья, возвращать на место книги, цветы, свечи, сброшенные зверем. Убеждаясь, что мужчина спит, накрывать его одеялом и уходить до рассвета, чтобы урвать последние пару часов сна, а затем днём игнорировать задумчивые взгляды генерала, говорящие о том, что подобная ночь не может пройти для него бесследно.             Разумеется, он понимал, что что-то не так. Понимал, ведь просыпался с ощущением, что не спал вообще, настолько усталым иногда выглядел. Понимал, видя на лице огромные синяки под глазами, а на теле мелкие порезы, о которых не помнил, и находя в труднодоступных местах — например, за шкафом — окровавленные осколки зеркал или разноцветных стёкол, напоминающих части пропавших статуэток. И не только статуэтки пропадали из комнаты наутро, когда вечером он отчётливо помнил, как они стояли на камине или столе — стали таинственным образом исчезать действительно важные вещи: документы (хорошо хоть копии), провода для зарядки некоторых генераторов (их было в достатке, но это настораживало), письменные принадлежности (а вот их был дефицит, и поэтому это настораживало вдвойне), и, наконец, любимые наручные часы, обыкновенно снимаемые лишь на ночь, и всегда лежащие на прикроватной тумбочке.       Пытаясь найти более или менее адекватное объяснение происходящему, Дмитрий решил, что просто сильно переутомился, поэтому не может выспаться даже за семь или восемь часов сна, что комнату его просто давно не убирали, и что в «Адаме» завёлся чрезвычайно странный воришка, которого интересует необычный разброс вещей — вроде провода и документы представляют какую-никакую важность, а вот зеркала, маленькие кактусы в горшках и наручные часы явно можно достать и более законным путём. Генерал пытался выяснить, происходит ли подобное с другими обитателями бывшего Оксфорда, но в ответ получал смешки давних товарищей, шутки, добрые советы от Анны и странные взгляды Лэйн, явно намекающие на то, что она знает куда больше других.       Лэйн… Её поведение кардинально и довольно резко изменилось около месяца назад, примерно тогда, когда эти странности и начались. Она как-будто бы совсем перестала улыбаться, тем более ему, Дмитрию, и стала всё чаще его избегать. Мужчина даже не помнил, когда состоялся их последний нормальный разговор (полноценный диалог, а не короткое пожелание доброго утра или приятного аппетита), и когда последний раз был их телесный контакт. Если он обращался напрямую, при всех, то девушка в ответ бурчала что-то не особо членораздельное, и тут же переключала внимание на кого-нибудь другого, а если спрашивал наедине, то и вовсе убегала каждый раз под разными никогда не повторяющимися предлогами.       Ну откуда же Дмитрию было знать, что пропажи и Лэйн связаны самым прямым образом? Что документы, разорванные в бесполезные бумажные клочки, заляпанные кровью, лежат в большой коробке в шкафу девушки, как и перегрызённые провода, и разбитые часы? Что она на самом деле каждую ночь рядом, хранит единолично его страшную тайну, неизвестную даже ему самому? Как он мог узнать, какие вещи говорит ей перед тем, как погружается в неизбежный приступ, если, как ни старайся, не мог вспомнить из этих ночей ни единой секунды?       Наверное, это было неизбежно. При любом раскладе, рано или поздно, он всё же добрался бы до неё в облике зверя, и невольно оставил бы в своей комнате навсегда. Тогда никто бы не уложил его с заботой на кровать, и не прибрал бы весь наведённый погром, никто не защитил бы от строгого взора Донован, мигом вычислившей всю правду.       — Дмитрий? — аккуратно позвала Лэйн, напуганная тем, что он слишком долго молчал. Отняв его голову от своей груди, она вгляделась в чужое лицо и отпрянула: голубые глаза полностью окрасились в красный, зрачки сузились, источая дикое, хищное, животное желание крови. Это был уже не Дмитрий, а жуткое существо, живущее в нём, и не узнающее девушку перед собой под призмой голода, испытывающее лишь первобытный охотничий инстинкт.       Зверь под человеческой оболочкой утробно зарычал, обнажая острые белоснежные клыки.