Сеймей

- Все, как мы договорились. Вам Агацума, он идеально терпит боль и вообще с болью у него особые отношения, да, Соби? Вам он непременно понравится, вот увидите! Ну а мне... - А тебе, предающий одно из любящих тебя сердец, тоже как договорились: особые методы управления кое-чем... но тсссс, это тайна даже здесь, под нашими отсутствующими небесами. - Что? Агацума меня любит? Да бросьте, он принадлежащая мне вещь, вещам положено относиться к хозяевам с трепетом и благоговением, но любовь - не их удел. - Вещи не имеют сердца, что сжимается от обиды и несправедливости, от растоптанной приязни и попранных надежд... Если ты не понимаешь этого, есть ли сердце у тебя самого? - И это говорите мне вы, творящие с людьми такое? Как насчет ваших сердец, почему они ни разу не дрогнули при виде страданий попавших вам в руки? - Люди приходят к нам сами в поисках запретных наслаждений и обычно находят их, а боль... что ж, здесь она - инструмент, путь к достижению блаженства, что иными средствами недоступно. - Вот именно, вот! Дайте Агацуме это пресловутое наслаждение, и он забудет обо всем тут же, а боль для него как родная. - Неправда, Сеймей, я... - А тебе слово не давали, Боец. Или мне провести сеанс воспитания напоследок? - Как скажешь, Сеймей, твое слово - закон. - Рад, что ты не перестаешь это осознавать. А теперь придержи язык и не позорь меня перед господами сенобитами своими дурными манерами. - Его манеры нисколько не дурны, а вот ты злоупотребляешь нашим терпением. Вдруг твой... хм... Боец не так хорош в отношениях с болью, как ты описал нам? - Я... - Да, вы правы, господа, я становлюсь назойливым. Поэтому разрешите проститься. Всех благ и процветания и... надеюсь, Соби не разочарует вас. Он и правда идеальная вещь, пользуйтесь на здоровье! Ушел, не забыв прежде порвать Связь... А эти, лысые, со странными металлическими конструкциями в телах, так и глазеют. Что они намерены с ним делать? И как жить теперь, выброшенному в очередной раз - так, словно он и вправду ненужная надоевшая вещь? Рицу-сенсей, теперь Сеймей... будет ли этому конец? Хотя наверняка будет - и обретет его Соби здесь, среди мертвенных голубых отблесков на полированном металле цепей и крючьев, отблесков, так похожих на синеву крыльев его бабочек. И... показалось? Или нет? Вон там, в глубине металла, чья поверхность гладка и блестит, словно зеркало, промелькнули на миг будто бы крылья? Да, точно, это они, синие, переливчато-манящие, но не из живой материи с нежной бархатистостью пыльцы сверху, а тоже из металла, тонкого, но беспощадно-острого по краям, всегда готового отведать чьей-нибудь крови. И усики... тончайшие проволочки, прихотливо закрученные на концах, а тронешь - вопьются чуть ли не в самую душу, исковеркав по пути ее хрупкую телесную оболочку. Его бабочки станут такими после того, как завершится то, что с ним намерены сотворить эти... существа? Или то его суть, которая в итоге навсегда поселится здесь, в постоянно колышущихся от неощутимого ветра цепях и венчающих их крючьях? Кто даст ответ? И надо ли спрашивать у кого-то другого, если еще немножко - и Соби обретет это знание сам? - Ты готов? Не страшись. Боль может нести наслаждение, ты увидишь. ... О, ну надо же, какая интересная... птица? Или что это висит в воздухе, подобно невесомым летунам, но птицей не является? Да, пожалуй, совсем не птица, птицы не бывают такой странной формы и не светятся. Тогда что? Сеймей завороженно подошел ближе, хотя раньше не замечал за собой такой уж тяги к неизвестному, и уставился на парящий перед ним куб, с виду деревянный, на чьих гранях по замысловатым линиям узоров медленно перетекал, пульсируя, голубоватый неземной свет, плотный, будто жидкий, будто... живой? Сеймей, обычно предпочитающий разумную осторожность и не совать руки куда попало, сейчас ощутил поистине неодолимую необходимость коснуться этого света хотя бы кончиком пальца. Желание было столь могучим, что через мгновение оно было исполнено, а Сеймей вздрогнул от мимолетной боли: как бритвой порезался! Видимо, свет течет, как река в своем русле, в углублениях, прорезанных в дереве искусным мастером, и палец зацепил случайную занозу. Ну и пусть. Это так... с ограничителями не сравнится. Но что происходит?! Э... отпустите! "Нисей, скорее, ты мне нужен!" Нисей, обалдевший от того, что Сеймей в кои-то веки раз признал его нужность, не обнаружил, прибыв на место, ровным счетом ничего. Ни Возлюбленного, ни загадочной штуки, привлекшей его внимание. Обескураженный таким поворотом событий Нисей побродил по окрестностям - скорее для порядка, так как Сеймея поблизости он не чувствовал, - и отправился восвояси, гадая, что же могло случиться: неприятная шуточка его злокозненной Жертвы или по-настоящему страшные вещи? ... - И вот ты снова здесь... по желанию нового члена нашего ордена. Узнаешь? - Погодите-погодите... - бритый, как у всех здешних обитателей, череп, что лишь подчеркивает выразительность глаз, сейчас надменно прищуренных, из головы торчат трепещущие от малейшего движения хищные проволочки, образуя вполне натуральное подобие усиков насекомого; на голом до пояса туловище спереди сплошь татуировки, от коих исходит свет точно такой же, как от граней того куба... А за спиной огромные синеватые крылья, крылья бабочки, не живые, а из тонкого металла, но в остальном будто настоящие, даже их неторопливые движения - открылись и закрылись, а после открылись вновь - могут обмануть любого энтомолога. И ни следа очков. - Агацума, ты наконец избавился от своей слепоты, я вижу? - А мы видим, что ты узнал. Морфо, ты хочешь говорить с ним напоследок? Отрицательное движение головы, голая кожа ловит голубоватые отсветы и словно отбрасывает их назад, как при игре в мяч. "Надо было заставить его побриться налысо раньше!" - форма черепа столь благородна, что поневоле тянет смотреть и смотреть, но за длинные волосы так удобно дергать и таскать! Проволочки-усики колеблются в такт движениям, подтверждая: нет, нет, Сеймей, между нами не осталось недосказанного, а если и осталось, то уже поздно, поздно... Гипнотическое шевеление крыльев сбивает с толку и убаюкивает, хотя сон и данная ситуация - вещи, противоположнее которых не найти. И все-таки где-то в самой сердцевине души, в том местечке, что еще не очерствело до конца, рождаются слова, зачатки слов, долженствующие быть произнесенными - а дальше будь, что будет! - Соби, я... - Довольно. Он не хочет и не будет слушать тебя, и он больше не твоя вещь, чтобы ты на этом настаивал. - Агацума, посмотри на меня! Смотрит, как и просил. Но не так, как смотрел бы прежний Соби - с теплой трепетной нежностью - а холодно-равнодушно... и глаза еще чудеснее, чем были. Эх, Соби!.. Поворачивается спиной и уходит, отодвигается в тень, густую, непроглядную; крылья сомкнуты и кажется, что их вовсе нет, а посреди спины просто проходит темная выпуклая линия, приподнятая над позвоночником. "А ему идет, пожалуй! Не зря он все время рисовал этих чертовых бабочек!" - Раз для речей не нашлось внимательного уха, тогда приступаем. Твоя суть - выносить боль, но это могут многие, а вот извлекать из боли наслаждение - только избранные. Проверим, относишься ли к ним ты. - Эй, что вы... - слово "задумали" тонет в лязге цепей и влажном хрусте, с которым крючья вонзаются в податливую плоть, чуть заметный жест - и цепи натягиваются, раздирая то, что еще совсем недавно было Сеймеем, на кучу кровавых ошметков. Боль не несет ему удовольствия, цепи и крючья дарят не запредельные откровения, а просто гибель, но гибель все же с улыбкой на лице: в эти мгновения те зачатки слов, что оказались ненужными тому, кому предназначались, обрели наконец форму и вырвались наружу, Сеймей выкрикивал их и вслух, и всем своим существом - и теперь точно знает, что Соби услышал их.