Букет наперстянок

Небо. Закат солнца. Красное небо, красное… Кровавое небо. Кроваво-красные руки. Искаженное отражение в кровавой луже. Мое отражение. Или не мое? Отворачиваюсь от окна и смотрю на дверь больничной палаты. Я очнулась не так давно, может… Десять минут назад. Или два часа. Сколько я так смотрела? Красное небо, так страшно.. Веки закрылись, но сквозь них я все равно видела последние отблески уходящего солнца. Прощальные, яркие-яркие – будто оно больше никогда не взойдет. И эти мертвые лучи лишь посмертные блики умирающей звезды. Руки сами сжались в кулаки и я с силой ударила по пахнущей больницей простыни. Неужели, неужели я никогда не смогу вернуться к прежней себе? Себе? Зубы едва слышно скрипнули и губы задрожали. Неужели я совсем одна в своем горе? Неужели не было бы никого, кто убрал эту кровь с моих рук, с моих губ и с моего лица? Неужели… Сердце заныло и забилось сильнее при новой неожиданной мысли. Не было бы? Разве не было бы? А как же… Как же мой друг? Друг. Товарищ по несчастью, такой же как я. Привстаю на локтях и сажусь, свесив голые ноги с нагретой постели. Мой друг, встревающий туда, где его не просят и не ждут. Но я бы так хотела, чтобы он встрял прямо сейчас, прямо здесь. Передо мной, встрял и громко громко рассмеялся. Я так перед ним виновата, так виновата.. Как же я раньше об этом не подумала? Я так на него кричала... Обзывала идиотом, думала плохие вещи.. Завидовала его глупой, ненужной никому свободе. Не видя, что это вовсе не свобода. Это отчаяние того, кого уже выставили за дверь. Того, кого выгнали и не дали ни единого шанса. Если я хотя бы жила, была ребенком с любящими родителями и обычной девочкой, то он – никогда. Виновата. Я перед ним так виновата, что от этой мысли сжимается желудок и начинает тошнить. Каждым «отстань», каждым взглядом поверх его головы, каждой мыслью «ну почему он, а не Саске?». Это так противно, так мерзко. Я по настоящему мерзкая. Отвратительный слизень, бесполезный, склизкий.. Ступни ощутили зябкий холод каменной плитки пола, едва ее коснувшись. Голова слегка закружилась, пока я опиралась о прикроватную тумбочку. Мерзкая, мерзкая, мерзкая. Я всегда была такой мерзкой, не правда ли? С трудом поднимаю ноги над полом и иду к двери. Воздух смердел лекарствами и спиртом, сдавливая горло и не давая сделать ни вздоха. Страшно, страшно, страшно. Я не могу дышать. Но должна идти. К нему идти, к нему. Он поймет, он такой же как и я, он простит. Простит же? Холод проникал в артерии, медленно пробираясь к самому сердцу и легким. Меня зазнобило, стало ужасно холодно и одиноко. Одиноко от холода или холодно от одиночества? Или от ощущения смердящей слизи, которая окутала меня с головы до ног? Слизи из моих же поступков и вонючей действительности. Дрожащие пальцы едва нащупали ручку, когда дверь неожиданно открылась и внутрь пахнуло сладким. Сладким ароматом, но вовсе не приторным – легким, совсем ненавязчивым. Цветочным… - Сакура-ча-, - он замер на полуслове, удивленно хлопая глазами.  Видимо, я действительно выглядела не очень… Приемлемо. В смуглых руках подрагивали три цветка пурпурного окраса – кажется, их название наперстянка. - Сакура? -, он все еще стоял в замешательстве, не решаясь войти. Порог палаты казался мне границей между холодным подвалом, который являлся моим пристанищем, и солнечной поляной. Такой летней и теплой… Я сжала ткань больничной сорочки, отпуская ручку двери. Внутри поселилось ощущение чего-то невероятного, будто сейчас непременно случится что-то хорошее и вокруг все заиграет яркими красками. А кровь смоется и больше никогда не окропит мои пальцы липкой мерзкой жижей. И все станет хорошо хорошо, очень очень хорошо.. Горячие слезы брызнули из моих глаз и я разрыдалась, буквально падая на Наруто. Руки обхватили его шею и плечи, цепляясь за ткань такой родной оранжевой куртки. Я так хотела, чтобы его свет проник внутрь меня, такой холодной и отталкивающей. Согрел изнутри, не дал потухнуть и просто был рядом. Всегда был рядом со мной. Всхлипы драли горло, пока я продолжала отчаянно цепляться за него так, словно сейчас мой друг куда-то исчезнет и больше никогда не вернется. Никогда-никогда. - Сакура-чан, т-ты чего?,- его голос был тихим и непривычно участливым, таким добрым. - Наруто, прости меня, прости! Прости за все, что я тебе говорила, что делала, прости, - еле связные слова оборвались новым истерическим хрипом. Дверь щелкнула и закрылась, отрезая нас от внешнего мира. Палата наполнилась удушающим теплом и ароматом наперстянки, смешиваясь со зловониями медицинского спирта. Ноги мои подкосились и я полностью навалилась на Узумаки, придерживающего меня за спину свободной рукой. В голове шумело от нарастающей головной боли и облегчения. Облегчения ли? Скорее разрядки. За эти несколько дней мой мозг слишком сильно пропитался переживаниями, настолько, что психика решила вылить это в полноценную истерику. Он молчал. Больше не произнес ни слова, аккуратно удерживая меня рукой. Цветы в его другой руке еле слышно хрустнули. Звук, такой живой и хрупкий, прошел сквозь вату в моих ушах. Я слегка отстранилась и негнущимися пальцами едва коснулась смятых пурпурных лепестков. Красивые... И ядовитые. - Зачем? -выдохнула я в ткань его куртки, вымученно тихо. Голос охрип и неприятно сипел, отдаваясь тягучей болью в горле. Он на секунду замер, а затем его плечо под моей щекой слабо дрогнуло - сдавленный, такой же тихий смешок. - Не знаю. Простая честность ответа обожгла сильнее, чем посыпанная солью рана. Я снова зажмурилась, чувствуя, как новая, тихая волна - уже не истерики, а бесконечной, вселенской усталости - накрывает меня с головой. Открывать глаза совсем не хотелось - казалось, что открыв веки, я снова окажусь в холодной, залитой кровью палате. Совсем одна, без этих цветов и моего друга, перед которым я буду бесконечно виновата. Теплая истома улеглась на плечи подобно ватному одеялу, которым в детстве мама заботливо накрывала меня по ночам. Так хорошо.. Нехотя отстраняюсь и, все еще дрожа, пытаюсь устоять на своих двоих. Наруто кладет цветы на тумбочку и заботливо держит меня за плечи. Руки, теплые и сухие резко контрастируют с моей замерзшей кожей под тонкой тканью сорочки. Будто я все-таки получила ледяной осколок в сердце, заморозивший меня до основания и ужасно острый. Костяшки пальцев, сжатых в кулаки, мертвенно белы. Стоять прямо было очень сложно, поэтому я расшатывалась из стороны в сторону подобно хрупкому дереву на сильном ветру. Голова кружилась, а желудок охватывал ледяная ладонь тошноты. Холодный пот накрывал снова и снова волнами мурашек, неприятно ползущих по телу. - Давай присядем?, - Узумаки чуть надавил на плечи и я села, едва не соскользнув на пол. Жестковатый матрас показался мне на миг самой мягкой периной, которая только существует на свете. Стебли цветов, смятые и поломанные, укоризненно смотрели на меня с деревянной поверхности тумбочки, будто я виновата в их скоропостижной кончине. Я уставилась на них, наблюдая, как белесый, едва заметный сок стекал на потемневший пласт спрессованного дерева. - Что с тобой случилось? Почему ты расплакалась?, - щенячье-взволнованные глаза вглядывались в мои, будто что-то выискивая. Я моргнула, отвлекаясь от созерцания смерти бедного цветка. - Расплакалась? М, - нервно сглатываю, пригладив торчащие во все стороны волосы, - Наверное перенервничала на экзамене и… И в больнице тоже. Не переживай. Повисло неловкое молчание, прерываемое редким стуком каблуков, стихающих где-то в конце коридора. Мой гость хотел что-то сказать, но не решался этого сделать. Я опустила взгляд на руки и заметила тонкие царапины – вероятно, следы от ногтей, которые я вжимала в мои бедные ладони. Они все еще подрагивали, то ли от холода, то ли от нервов. - А… А за что ты извинялась? Ты что-то сделала?, - вопрос навис надо мной позорной грозовой тучей. Новая волна вины и стыда окатила меня холодными мурашками, отчего я резко дернулась. Узумаки отшатнулся, внимательно наблюдая за моей реакцией. - За все, - коротко отвечаю я и подавляю новый всхлип. Нервный срыв еще не прошел, мучая меня ледяной дрожью по всему телу. Неужели он не помнит? Неужели забыл все, что я ему наговорила? Острое желание все исправить сжало легкие в стальные тиски, не дающие сделать лишнего вдоха. - Я не понимаю.., - он растерянно хлопает глазами и упирается ладонями в колени, хмуря брови. Я позволяю себе короткую усмешку, больше походившую на устрашающую гримасу. - Ты так говоришь потому что не хочешь мне навредить, да?, - устало поднимаю взгляд и устремляю его прямо ему в зрачки. Он замирает, будто задумавшись, - Ты не можешь ничего не помнить. На его лице мелькает смесь удивления и непонимания, отчего я облегченно выдыхаю. Облегченно потому, что внезапно вспоминаю свой разговор с Ниби. Значит, Наруто она не навредила. Слава богу. - Аа, ты про детство что-ли?, -  озаряется он, пряча растерянную улыбку, - Так мы были детьми, я совсем не обижаюсь! Продолжаю хмуро смотреть ему в глаза. Он врет. Наверняка врет. Я вижу что-то в глубине его голубых глаз, ясных и смотрящих прямо на меня. Скриплю зубами и наклоняюсь к нему, уткнувшись лбом прямо в шею. Снова мысли про «мои ли это чувства» появляются в голове, но я нахожу в себе силы их отогнать. Хотелось просто забыться и больше не думать, не искать доказательств существования моего «я», отделенного от Ниби и не волноваться о проведенном ею времени в моем теле. Это все сейчас так неважно и далеко, что казалось просто плохим сном, занявшим весь мой воспаленный рассудок. Наруто сдавленно выдыхает и невесомо кладет руки мне на спину. Я смотрю на треклятые наперстянки, истекающие белой кровью прямо в больничной палате. Их поломанные стебли кажутся руками, а пурпурные цветы – лицом, застывшим в беззвучном крике. Моем крике. Моими руками. Жмурюсь и снова открываю глаза, переводя взгляд на знакомую оранжевую куртку. Сейчас я любила ее больше всего на свете, даже сильнее родной матери. Может, все не так уж плохо? Может, я все надумала и мне надо лишь успокоиться… Интересно, почему он купил именно наперстянки?