Часть 5

Три месяца спустя       Старенький мобильный телефон, эта пиликающая игрушка нового века, бесцеремонно прервал покой Святослава Вернидубовича, изволившего почивать в своем гробу после сытного завтрака. — Алёй! — возопил старик, нашаривая аппарат. «Дедуль, ты дома?» — донесся из трубки лихорадочный, почти испуганный голос Аннушки. — Дома, вестимо, где ж мне быть. А что стряслось-то, внученька? — забеспокоился Кривич, чувствуя недоброе. «Я скоро буду. Никуда не уходи, сейчас Андрей придет!» — выпалила Остроумова и, не дожидаясь ответа, бросила трубку. — Да что за напасть такая? Пожар ли, потоп? Экая девка, всё бегом! Ну ладно, ладно, попросишь еще дедушку о чем — попомнишь тогда... — заворчал Святослав Вернидубович, отправляясь в ванную комнату приводить себя в надлежащий вид.       Наведя полный «марафет» перед встречей с новым главой Хранителей, он по привычке выпил крови и водрузил на плиту чайник. Андрей Петрович Усачев, не в пример своему непутевому сынку Костику, был человеком степенным и уважительным. Он никогда не отказывался разделить со стариком чашку чая и слушателем слыл благодарным. Дед порой, в минуты душевной слабости, даже жалел, что не обратил Андрея в себе подобного: от родных-то кровинок доброго слова не дождешься. Жанчик укатил со своей графиней в неведомые дали, а любимица Аннушка целыми днями пропадала на службе. Деду оставалась лишь смертная тоска, да разве молодежь это поймет! Одно слово — молодежь.       За окном послышался рокот двигателя, а мгновение спустя требовательно звякнул дверной колокольчик. — А я уж заждался тебя, Андрюшенька... — радушно начал было Святослав Вернидубович, распахивая дверь, но слова замерли у него на губах.       Рядом с Усачевым, бледный и осунувшийся, стоял Жан-Клод Дешам. Тонкие, артистические руки француза были скованы тяжелыми железными наручниками. — Вот те раз, Жанчик пожаловал, — проговорил Святослав Вернидубович, стараясь скрыть за напускным добродушием нарастающую тревогу. — Да ещё и натворить что-то успел, видать. А где же Оленька наша? Где ты графиню-то потерял? Уж не верю я, что она в Петербурге осталась. Кто ж её там, окромя деда родного, терпеть-то станет?       Старик внезапно умолк, поймав на себе беспокойный, почти блуждающий взгляд маркиза. Жан-Клод был решительно не похож на себя прежнего. В глазах его, обычно ясных и ироничных, поселилась какая-то недобрая, лихорадочная чертовщинка. — Je demande une explication. Pays barbare! Où m'avez-vous emmené? — гневно прокричал Дешам.       Усачёв сурово взглянул на разбушевавшегося француза и, вздохнув, протянул деду паспорт Жана. — Вот так, Святослав Вернидубович, извольте видеть сами, — проговорил он со всей серьезностью. — По-русски ваш обращённый говорить наотрез отказывается. Был задержан патрулём на железнодорожном вокзале, буянил. Анна вам после всё подробно изложит. Мы, разумеется, дело это замнём, по старой дружбе… Но в таком состоянии подопечный ваш — прямая угроза для граждан. У нас, конечно, имеются спецсредства, но вы уж лучше сами с ним потолкуйте. Не хотелось бы нам снова портить отношения, сами понимаете… — Спасибо, Андрюшенька, светик ты мой ясный, — запричитал Кривич, забирая документ. — Я уж его образумлю, я уж по-семейному с ним управлюсь, ага, ага… — Я вам вечером непременно позвоню. Или зайду сам, ежели помощь потребуется, — пообещал Усачёв.       Он неспешно расстегнул наручники на руках Жана. — Мсье маркиз, вы свободны.       Антивампирский сплав нещадно обжигал кожу. Жан принялся яростно растирать покрасневшие запястья. В следующее мгновение он хищно оскалился, и во всем его теле проступила готовность броситься на Кривича и Усачёва, точно загнанный в угол зверь. — Да ты что же это, милай? Аль не признал деда родного? — проговорил Святослав Вернидубович, и в голосе его послышалась та особенная, ворчливая нежность, что прощает любые безумства. — А это вот наш Хранитель новый, Андрей Петрович. Его кусать никак нельзя, и не помышляй даже! — дед погрозил Жану костлявым пальцем. — Ужо я тебя, супостата, кочергой-то отхожу, ежели не уймешься!       Жан невольно нащупал кончиком языка свои острые клыки и вдруг испуганно вздрогнул, точно пробудившись от тяжелого сна. В затуманенных глазах его на мгновение мелькнуло некое подобие человеческого понимания. — Весьма похоже на амнезию, — озадаченно проговорил Усачёв, внимательно наблюдая за этой сценой. — Но разве у существ вашего рода подобное случается? — Ох, батюшка, на белом свете и не такое случается, — вздохнул Кривич, скорбно качая головой. — Лиха-то кругом гуляет — не оберешься. И где же это его так отделали, сердешного? Видно, не зря у меня душа болела: нельзя, ох, нельзя их было отпускать от дедушки... Ты, Андрей Петрович, не беспокойся боле. Я маркиза в порядок приведу, своими средствами управлюсь, — пообещал старик, ласково, но решительно выпроваживая Хранителя за порог.       Жан, оставшись один в тени прихожей, издал тихий, гортанный свист и, точно подкошенный, опустился на корточки прямо на затоптанный коврик. Санкт-Петербург, три месяца назад — Олечка, я вещи пристроил. Может, купить чего-нибудь? — спросил Сергей, оглядывая их новое пристанище. — Серёжа, ничего не нужно… Сядь, побудь со мной. Я что-то невыносимо устала, — отозвалась Ольга Анваровна.       Она бессильно опустилась на стул и прикрыла глаза. Путь в Петербург оказался куда тягостнее, чем она могла вообразить. Прежде она не знала усталости, но ныне ноги её гудели, и всё существо её томилось по глубокому, безмятежному сну, хотя она и проспала почти всю дорогу в экипаже.       Барановский бросил свой рюкзак на диван, небрежно повесил куртку на какую-то вычурную, золоченую вешалку и немедленно потянулся за гитарой. — Что ты затеял? — Ольга с сомнением покосилась на него. — Да я поиграть хотел немного… Мешает? — Немножко. Лучше помоги мне разуться, — попросила она с той кроткой беспомощностью, что была ей так не свойственна прежде.       Ольга вытянула ноги, и Серёжа принялся осторожно расстегивать её сапоги. Это было приятно и, как никогда, своевременно. Оказавшись наконец в спальне, графиня Воронцова без сил упала на кровать. Как же долго она грезила об этом миге! Разумеется, прежде следовало бы принять ванну, смыть с себя дорожную пыль, но силы окончательно оставили её.             Жан, сохранивший привычную бодрость, заглянул в гостиную и молча протянул Барановскому заветный пакет. — Это для Ольги. А тебе, mon cher, я настоятельно рекомендую заказать себе добрый стейк или отбивную. Полагаю, вы справитесь с этим нехитрым делом?       Жан ничуть не выглядел утомленным. Люси, подле него, тоже успела отдохнуть в пути и теперь была полна жизни; на щеках её играл здоровый, цветущий румянец. Глядя на неё, Серёжа с невольной горечью вспомнил, что сам он уже и забыл, когда в последний раз имел столь свежий и бодрый вид. — А вы куда? — спросил Серёжа у Жана, невольно понижая голос. — В гостиницу? — Полагаю, мы пока задержимся у вас, — отозвался Дешам, и в тоне его прозвучала привычная, неоспоримая властность. — Ольге ныне необходимо пребывать под неусыпным взором врача. Да и тебе, mon cher, это не повредит.       Жан пристально взглянул в покрасневшие от недосыпа глаза Барановского. Он понимал: парню досталось сверх меры. Сначала из него выкачали кровь, затем он пережил страшное столкновение, а всего через несколько дней — удар ножом. Не будь его панацеи, замешанной на древней крови, лежать бы бедному студенту в больничных палатах, опутанному трубками капельниц, без всякой надежды на скорое исцеление. — Но прежде мы немного прогуляемся, — добавил Жан, поправляя перчатки. — Я имел неосторожность обещать Люси показать город. — Погода хрень! — изумился Сергей, глядя на ледяную морось за окном. — В ненастье Петербурга есть своя неизъяснимая прелесть. К тому же я знаю несколько превосходных мест, где подают отменный горячий шоколад, — с тонкой, едва уловимой улыбкой ответил неунывающий француз.       Серёжа невольно ухмыльнулся в ответ. Ему ли было не знать этих нехитрых способов ухаживания? Согреть замерзшую на прогулке девчонку можно было множеством путей, и Жан Иванович, судя по всему, знал в этом толк не хуже любого смоленского повесы.       Жан исчез мгновенно, оставив после себя лишь резкий порыв холодного ветра. Серёжа поежился: было непривычно, пугающе, но в то же время невыразимо интересно. — Олечка, а ты… ты тоже так умеешь? — прошептал он, заглядывая в спальню. — Оль… Опять уснула? А как же кровь?       Ответа не последовало. Барановский вздохнул, бережно убрал заветный пакетик в недра холодного шкафа и, сев на диван, потянулся за гитарой. Тихие, переборные звуки наполнили квартиру, вплетаясь в шум петербургского дождя.