Часть 6

Смоленск, настоящее время       Анна торопливо вбежала в дом и чуть было не споткнулась о Жана, который по-прежнему неподвижно сидел в узком, пропахшем нафталином коридоре. Рядом, точно преданный пес, неугомонно увивался Женёк, но маркиз не удостаивал его и взглядом — взор его был устремлен в ту неведомую пустоту, где время навсегда остановилось. — Жан, ты что же это здесь развалился? — воскликнула Аннушка, всплеснув руками. — Вставай немедленно!       Дед Слава, зашуршав газетой в недрах кухни, отозвался с тем спокойствием, которое дается лишь веками созерцания чужих бед: — Оставь его, внученька. Это у него, почитай, кататонический ступор. Ученый вид расстройства.       Аннушка, стараясь не задеть вытянутые ноги француза, аккуратно перешагнула через него и прошла на кухню, где в воздухе уже плавал густой дух свежезаваренного чая. — Ты уже и в Москву успел позвонить? — спросила она, пристально глядя на деда. — Генриху Адамовичу?       Генрих Виттенбург, почтенный врач и дьяк Бденного приказа — той самой грозной организации бессмертных, что ведала делами исключительной важности, — был давним знакомцем смоленского семейства. Не раз и не два в минувшие годы он принимал самое деятельное участие в превратностях судьбы маркиза Дешама.       Святослав Вернидубович, вопреки своему обыкновению, не выказал досады. Он терпеть не мог, когда чужие вмешивались в его исконные дела, но после отъезда Жана из Смоленска старик остался без личного лекаря, а нынешняя беда была слишком велика для домашних средств. — Звонил, — ворчливо подтвердил Кривич, откладывая газету. — Куда же деваться? Толковый он дохтур, хоть и немец. Пущай приедет, посмотрит Жанчика. Да и Женечку заодно обследует, а то мается парень, всё своего места не найдет.             Юный новообращенный, следуя по пятам за Аннушкой, робко вошел в кухню и, по своему обыкновению, устроился прямо на полу, подле дедова кресла. — Дедуль, ты бы Жана с Женьком-то не ровнял, — заговорила Анна, хлопоча у плиты. — Ему ведь, слава богу, голову топором никто не отсекал. У Виттенбурга что, других дел нет что ли, кроме как по первому твоему зову из Москвы скакать? Неудобно даже, право слово… — Он человек служивый, привычный, — отозвался Кривич и ласково, с какой-то особенной старческой нежностью погладил Женёчка по голове, несказанно радуясь его чудесному возвращению. — Да и французик наш ему отнюдь не чужой. А где я еще дохтура из наших-то сыщу? Вон как маркиза, болезного, скрутило — смотреть тошно. Такие вот у нас ныне дела, внученька…       Старик вздохнул и уставился в окно, где в сумерках догорал холодный смоленский закат. В этой тесной кухне, среди запаха трав и старой мебели, мировая драма Жана и Ольги казалась лишь очередной прискорбной главой в бесконечной летописи их рода.        Петербург, две недели назад. — Оленька, дед из Смоленска звонил, — негромко проговорил Жан, входя в залитую мягким светом гостиную.       Ольга Анваровна томно, с какой-то особенной ленивой грацией потянулась в кресле. Последнее время её всё чаще стали беспокоить судороги в ногах — досадная дань её нынешнему положению. Дешам, верный своему врачебному долгу, предписал ей магний и теперь лично делал массаж своей подопечной, стараясь облегчить кровообращение и унять тянущую боль. — Я никуда не поеду, — категорично, не терпящим возражений тоном отозвалась Ольга, даже не открывая глаз.       Она вовсе не намерена была покидать Петербург. В городе воцарился пленительный сезон белых ночей. После бесконечной мартовской слякоти и апрельской хмури солнце наконец милостиво одарило жителей своим теплом. Юсупов, надо отдать ему должное, слыл истинным ценителем изящных искусств и знал толк в культуре; так что скучать Ольге не приходилось. Каждый день её был наполнен визитами в музеи, театральными премьерами или блистательными soirées у князя, где она неизменно чувствовала себя в центре внимания. — В Смоленске ныне, верно, нестерпимое пекло, — добавила Ольга с легким оттенком брезгливости.       Жан красноречиво и горько вздохнул. О да! Летом в Смоленске и впрямь царила адская жара; насколько он мог судить, со времен восемьсот двенадцатого года нрав местной погоды не претерпел значительных перемен. А зимой это проклятое место сковывал такой лютый холод, что всё кругом тонуло в безбрежных снегах. Впрочем, к превратностям русского климата доктор Дешам за два столетия успел привыкнуть и относился к нему со снисходительностью философа, принимающего неизбежное зло.       Лицо Жана внезапно озарилось почти детской, сияющей улыбкой. — Вообрази, Оля: дед воскресил нашего бедного Женька! Он настойчиво звал меня приехать, дабы я взглянул на него своим врачебным взором. Говорит, там не всё ладно… — Зомби-Женёк? — Ольга брезгливо поморщилась, и в уголках её губ залегла тень нескрываемого отвращения. — Право, от этого старого маразматика я иного и не ожидала. Но помилуй, что могло остаться от Женька? Его ведь, если память мне не изменяет, предали огню тотчас после казни. — Тело, разумеется, чужое, — задумчиво, с чисто профессиональным интересом произнес Жан. — А вот черепная коробка — своя, исконная. — Меня уже тошнит от этих подробностей, — Ольга прикрыла глаза. — И что же, ты всерьез намерен ехать? — Увы, мне пришлось отказать. Я намерен просить Генриха нанести визит в Смоленск. Такой уникальный случай — воскрешение вампира! Полагаю, Виттенбургу будет чрезвычайно любопытно изучить плоды этого дерзкого эксперимента. — И каким же образом Кривичу это удалось? — скучающим, почти сонным тоном предположила графиня. — Неужто принес в жертву Бредихину или этого нелепого Костика?       В сущности, ей не было никакого дела до этих людишек. Они казались ей лишь жалкими, мелочными обывателями, возомнившими, будто им дозволено арестовывать существ их породы. Сама мысль об этом была нелепа.       Жан тем временем продолжал дразняще гладить её изящные пальцы и мягко разминать нежную подошву ступней. Ольга едва не мурлыкала от этого нежного, усыпляющего удовольствия. — Дед где-то ухитрился раздобыть кровь василиска, — рассказывал Жан, возвращаясь к теме возвращения Дятлова из царства теней. — Их ведь почти не осталось на свете. Истинные реликтовые существа, осколки былых эпох.       Ольга лишь неопределенно пожала плечами. — Кривич ведь как-то живет, а он, почитай, ровесник этим самым василискам… Постой, Жан, — она ласково задержала его руку, когда он уже собрался подняться. — Еще вот здесь, прошу тебя, чуть повыше…       Лицо Жана озарилось улыбкой. — Дедуля воскресил нашего Женька! И просил меня приехать, посмотреть. Там что-то не совсем в порядке. — Зомби-Женек? — Ольга брезгливо поморщилась, — От старого маразматика я другого и не ожидала. А что от Женька осталось? Его ведь сожгли после казни. — Тело чужое, разумеется, — задумчиво произнёс Жан, — А вот черепушка своя. — Меня уже тошнит. И ты поедешь? — Увы, пришлось отказать. Попрошу Генриха нанести визит. Такой уникальный случай, воскрешение вампира, ему будет очень интересно посмотреть результат эксперимента. — И каким образом Кривич это сделал? Принёс в жертву Бредихину или Костика? — скучающим тоном предположила графиня.       В общем-то ей не было дела до этих людишек. Так, жалкие, мелочные обыватели. Возомнили о себе, вампира хотели арестовать. Да кто бы им это позволил!       Жан дразняще гладил изящные пальцы и разминал нежную подошву ступней, заставляя Ольгу чуть ли не мурлыкать от удовольствия. — Дедуля где-то раздобыл кровь василиска, — рассказывал Жан о возвращении Дятлова из царства мёртвых, — Их почти не осталось. Реликтовые существа.       Ольга пожала плечами. — Кривич как-то живёт, хотя ровесник этих василисков. Еще вот здесь, повыше, — задержала графиня Жана, когда он собрался встать. — А где же обретается твой Серёжа? — с язвительной, едва уловимой улыбкой осведомился Жан, намеренно и с некоторой издевкой подчеркнув это «твой». — Повёз твою Люси в лавку за провизией, — не осталась в долгу Ольга Анваровна. — Весь дом, право, провонял этой грубой человеческой едой. Невыносимо! — У тебя превосходная система вентиляции, не стоит прибедняться, — возразил Жан-Клод. — К тому же Люси прекрасно готовит. Серж отъелся и наконец-то стал походить на живого человека, а то ведь прежде от мертвеца было не отличить.       Жан закончил массаж и с величайшей осторожностью устроил ножки графини на мягких подушках дивана. — За сим позвольте откланяться, ваше сиятельство, — проговорил он по-французски, галантно склонившись в поклоне, точно и впрямь находился с официальным визитом у знатной пациентки, как в те далекие, приснопамятные времена. — Merci, доктор. Мне стало значительно лучше, — отозвалась Ольга, мгновенно принимая условия этой игры и тоже переходя на французский. — Позвольте лишь узнать: когда же наконец оставит меня эта тошнота? Не хотелось бы, знаете ли, беспокоить вас впредь по столь ничтожным поводам. — Увы, токсикоз — гость капризный и может сопровождать вас в течение всего срока. Сложно здесь назвать точные даты, — заверил её Жан с видом глубокомысленным и почтительным. — Но будьте покойны: я готов служить вашему сиятельству столь долго, сколько того потребует надобность.       В это мгновение из прихожей донеслись оживленные голоса Люси и Барановского. Ольга Анваровна страдальчески закатила глаза и, не проронив более ни слова, удалилась в тишину своего будуара. — Олечка, я дома! — зычно прокричал из прихожей Серёжа, вваливаясь в квартиру с тяжелыми сумками.       Вслед за ним в гостиную впорхнула Люси. Розовощекая, сияющая какой-то непритворной радостью, она казалась самим воплощением жизни. Дешам, мгновенно сбросив маску придворного медика, поспешно убрал со столика крем для массажа и подхватил пустой стакан, оставленный Ольгой. — Опять в доктора играли? — с лукавой усмешкой осведомилась девушка и, порывисто приподнявшись на цыпочки, коснулась губами щеки Жан-Клода.       Дешам лишь молча и сухо кивнул. — Соскучился? — Люси нежно прильнула к нему. — Мы очень спешили. Погоняешь меня нынче по вопросам? Мне ведь зачёт сдавать завтра...       Жан осторожно, но решительно отвел руку Люси со своего плеча. — Прежде повтори материал самостоятельно. А затем я тебя проэкзаменую.       Он произнес это так тихо и вкрадчиво, что Люси невольно рассмеялась и покраснела еще гуще. — Я ведь серьезно! Ну всё, побегу на кухню. Бульон сварю... Жан Иванович, а как по-французски «бульон»? Смоленск, настоящее время       Аннушка, стараясь не глядеть на Жана, заглянула в холодильник и извлекла оттуда заветные пакеты. Она привычно поставила их на водяную баню и устало опустилась на стул. Женёк немедленно оживился, потянувшись за своей долей, но Анна строго погрозила ему пальцем: придется, мол, подождать. — Дедуль, а что же всё-таки с Жаном приключилось? — спросила она, кивая в сторону коридора. — А это я у тебя хотел спросить, — отозвался Кривич, испытующе глядя на внучку из-под седых бровей. — Ты же его изловила. Ни стыда в вас, ни совести… Зачем же вы его так отделали-то с полицией своей? Человек на себя не похож. — Мы отделали? Мы?! — Анна едва не задохнулась от такой вопиющей несправедливости. — Тебе Усачёв его доставил, с него и спрашивай! — Андрей Петрович Хранитель толковый, — туманно и многозначительно заметил Кривич. — Помог нам с гастролёрами этими уральскими, да и вообще… человек он нам не чужой.       Остроумова намек поняла и помрачнела. Новость о том, что московский следователь, в которого она имела несчастье влюбиться тридцать лет назад, оказался отцом Костика Бредихина, в который раз изрядно подорвала её веру в мужское благородство. — Да при чем тут это! — вскричала она. — Нас ведь рассекретить могли, кабы не Андрей Петрович… Я Жана на вокзале нашла: он там, точно зверь какой, клыки свои направо и налево демонстрировал. Двоим бедолагам скорую пришлось вызывать. — Неужто загрыз кого? — насупился Святослав Вернидубович. — Живы остались, кажется. Но, в общем, правильно ты сделал, что его прикусил, дедуль.       Кривич всплеснул руками и возвел очи к потолку. — Кабы язычником не был, перекрестился бы! Не трогал я его, Аннушка. Блаженный он воротился, точно мешком пристукнутый. И главное — Ольки нигде не видать. Её это работа, более некому. Заворожила она его, не иначе. — Оля? — Анна на мгновение задумалась. — Она бы могла, это верно… Думаешь, разругались они вдрызг?             Дед криво ухмыльнулся и крякнул, точно признавая какую-то свою давнюю, горькую правоту. — Вот говорил я ему, — проворчал он, — не нужна тебе эта свадьба, Жанчик. Пожить захотел с благородной, в графья метил… Будто простые-то бабы хуже! Эх, всё одно — прахом пошло.       Анна достала подогретую кровь и принялась разливать её по стаканам. Женёк, томимый жаждой, торопливо схватил свою порцию, но руки его, ещё плохо слушавшиеся нового тела, дрогнули, и алая власть пролилась на пол. — Не спеши, Женёчек, — терпеливо, точно с малым дитятей, заговорил старик. — Потихоньку надобно, с расстановкой…       Анна залпом осушила свой бокал и с досадой бросила тряпку на пол, принимаясь вытирать пятна. Вот уж воистину — не было печали! За младшим теперь приходилось ходить, как за грудным младенцем. Кривич, заметив её раздражение, ласково похлопал внучку по плечу. — Тащи-ка ты, мать, братца нашего в комнату, — распорядился он, кивая на застывшего в коридоре Жана. — Полно ему полы-то вытирать, не к лицу маркизу. Андрей твой, поди, обещал вечером заглянуть? — Вовсе он не мой! — отрезала Аннушка, и в голосе её прозвучала глубокая, девичья обида. — Ну полно, полно на деда-то дуться, — примирительно отозвался Святослав Вернидубович. — Ты бы лучше Ванечку своего обратила поскорее, пока время не ушло. И зажили бы мы тогда одной крепкой семьёй…       Без этих вот всех, без графьев да баронов. По-простому, по-нашему. — Дед, я уже говорила тебе: не желаю я спешить, — проговорила Анна, и голос её дрогнул. — Может, и у Ивана моего тоже ребенок где-то подрастает? Кто их разберет, мужчин-то…       Аннушка в сердцах закусила губу, стараясь сдержать подступившее волнение. — Нешто до сих пор на Андрюшку своего обиду держишь? — вздохнул Кривич, качая головой. — Эх, злопамятная ты девка, всё былое ворошишь. — Просто не хочу я, дедуля, чтобы вышло у нас как у Жана с Ольгой, — вскричала она, и в глазах её задрожали незваные слезы. — Сначала венчаться в церквях, после — разводиться с позором… Неужто я не имею права хоть малость пожить как человек, нормально пожить?       Святослав Вернидубович тяжко сопнул носом, глядя на внучку с нескрываемой жалостью. Он понимал: мука это великая и тяжкая — их «нежизнь». Но раз уж так суждено было, раз уж рок распорядился их судьбами, то и деваться некуда. «Делай, что должно, и будь что будет», — часто повторял он про себя. За тысячу с лишним лет старик стал истинным стоиком, и ныне, среди кухонной суеты, он пытался привить своим непутевым «деткам» этот суровый философский взгляд на мир, помогающий выстоять, когда рушатся даже самые крепкие стены.