Часть 14

      Смоленск, наши дни       Жан открыл глаза и попробовал встать. Но быстро понял, что он находится в салоне машины скорой помощи. За стеклом метались какие-то тени.       В голове заметно прояснилось. И всё, что произошло в Петербурге, предстало в истинном свете.       Жан понял, как именно Баюн навёл на него свой морок. Вспомнил француз и схватку с котом на набережной Невы и их с Ольгой бегство из города. И то, как ему удалось уже на вокзале изловчиться и схватить кота. Почесать за ухом и тут же отключиться, поддаваясь очарованию его усыпляющего голоса.       Жан осторожно приоткрыл дверь. Каким образом вампиры оказались у дома хранителей, француз так и не понял. Микроавтобус с задержанными, машины сопровождения и скорая помощь стояли на широком мощеном дворе.       Жан принялся лихорадочно озираться в поисках Генриха Адамовича, но следов баварского лекаря нигде не было приметно. Зато в самом центре двора, под прицелом Ольговых сестер, он узрел картину воистину невероятную.Там стоял дед, прямой и суровый в своем молчаливом величии. А подле него, нимало не смущаясь направленных стволов, восседал неведомо откуда взявшийся кот. Зверь лениво щурился, точно само присутствие Первородного и оскал вооруженных дев доставляли ему истинное, философское удовольствие. — Полноте валять дурака, Кривич! И не смейте, слышите ли, не смейте выпускать это чудовище! — властно выкрикнула одна из воительниц боевой группы.       В ответ на это по двору разнесся возмущенный, почти человеческий кошачий вопль. — Сама ты чудовище, стрыга нечесаная… — вкрадчиво промурлыкал Баюн.       В голосе зверя таилась непостижимая, волшебная сила. Звуки эти — мягкие, чистые и глубокие — напоминали журчание ледяного горного ручья в летний зной. Но Жан знал: всё это было лишь искусным обманом. За сей безобидной личиной монстр скрывал когти, способные резать сталь, и клыки, ничуть не уступавшие вампирским.       Дешам облизал пересохшие губы и, преодолевая слабость, вышел из машины на мощеный двор.       Внимание Ольговых сестер было целиком приковано к деду. Святослав Вернидубович, точно и не замечая направленных на него стволов, невозмутимо и ласково поглаживал мурлыку за ушами. Жан тотчас узнал этого кота — того самого, что принес в их петербургский дом гибель. Однако ныне Кот и Древний являли собою картину пугающего согласия. — Сговор налицо! — рявкнула коренастая дама в бронежилете, чей голос неприятно резанул слух. — Стало быть, и отвечать изволите в Москве. Всё, довольно разговоров! Марш в машину!       Жан шумно вздохнул, невольно поежившись под взглядами Сестер. В своем легком летнем костюме он чувствовал себя ныне совершенно нагим и беззащитным перед их грозным снаряжением. И всё же поведение этих дев казалось ему верхом безрассудства. Будь они хоть трижды бессмертны, но столь грубо попирать границы приличия и дерзить деду на глазах у младших сородичей было делом в высшей степени рискованным.       Кривич внезапно прищурился, и в глубине его глаз вспыхнул недобрый, багровый огонь. По двору пронесся резкий, ледяной порыв ветра, пригибая вековые деревья к самой земле. — Так, значит, вот как… — глухо проговорил старик, и в голосе его послышался гул подземных вод. — Хорошо же за вами княгинюшка ваша присматривает. Видать, на славу уму-разуму наставляет, коли вы старших почитать разучились       Святослав Вернидубович бережно опустил кота на мощеные камни двора и ласково, точно нежно любимое дитя, погладил его по холке. — И чего тебе, усатому, в Питембурхе-то не сиделось? — проворчал он с потаенной грустью. — Сказывал же я тебе: в Смоленск дорогу забудь, не приведет она к добру. — Тебе, старый змей, и вовсе грех жаловаться, — вкрадчиво отозвался Баюн, и в его голосе промелькнула насмешка веков. — Мог бы и поприветствовать странника, приютить под своим кровом…       Зверь внезапно выгнул спину и начал надрывно, тоскливо мяукать — звук этот, казалось, проникал в самую душу, пробуждая в ней древние, забытые страхи. Ольговы сестры, почуяв неладное, попытались было приблизиться, но Кривич внезапно почернел ликом; черты его начали искажаться, предвещая скорое и страшное преображение. Кот же, вторя хозяину, зашипел, обнажив клыки.             Воительницы мгновенно вскинули оружие. Но не успели еще сурово щелкнуть затворы, как тишину двора прорезал резкий писк телефона. — Матушка! Матушка, княгиня звонит! — воскликнула одна из сестер, протягивая аппарат руководительнице.       Та, едва выслушав краткое распоряжение, медленно опустила пистолет и, обернувшись к своим, дала команду «отбой». Лицо её приняло выражение почтительного смирения. — Княгиня уже здесь, в Смоленске, — проговорила она, обращаясь к деду. — Ныне сами изволите давать ей отчет, Кривич.       И, помолчав, добавила со вздохом: — Напрасно вы с нами по доброй воле не поехали. Так было бы для всех лучше… спокойнее.       Дед в мгновение ока втянул начавшие было проступать крылья и, точно ничего не бывало, извлек из кармана засаленную расческу, принимаясь усердно приглаживать свои седины. — Ну, так а что ж я такого совершил, помилуйте? — проговорил он с видом самым растерянным и простодушным, вновь обращаясь в того самого безобидного пенсионера, коего знал весь Смоленск. — Вона, кота судите, он у нас гость заезжий… А про крутой нрав вашей княгинюшки я, почитай, не хуже вашего осведомлен.       Жан порывисто бросился было к деду, но на его пути стеной выросли две Ольговы сестры. — Кривичев?.. Изволили прийти в себя? Превосходно, — холодно бросила одна из них. — Как раз вашу Воронцову поймали, сейчас доставят пред светлые очи. Окажете следствию содействие — вам зачтется.       Жан, не выдержав, яростно зашипел, и глаза его полыхнули изумрудным огнем. — Истинная Кривичева порода… — презрительно фыркнула вампирша, не отступая ни на шаг.       Святослав Вернидубович, окончательно отконвоированный в недра микроавтобуса, сидел там, нахохлившись точно старый, обиженный сыч. — Позвольте мне… я должен переговорить с дедом, — произнес Жан, с усилием пряча клыки и стараясь придать лицу выражение самого кроткого смирения. — А с котом побеседовать не желаете ли? — угрюмо осведомилась седая вампирша, не сводя с маркиза подозрительного взгляда.       Жан перевел взор на Баюна. Кот замер посреди двора, вздыбив густую шерсть и походя ныне на маленькое, но разъяренное божество. — Помилуйте, сударыня, что же вы столь неаккуратно обходитесь с краснокнижным животным? — с мягким упреком проговорил Дешам, обращаясь к Сестрам.       Он медленно присел на корточки. — Ну, иди же… иди ко мне, горемыка. Зачем же ты, мерзавец, так жестоко покусал бедного Сержа? — Мяу-мяу… мяу-у-у… — затянул Баюн, и в этом звуке послышались отзвуки древних колыбельных.       Сестры, точно по команде, извлекли беруши и поспешно заткнули уши. Дед из окна машины лишь криво ухмыльнулся, созерцая эти суетливые предосторожности. Жан, наученный горьким петербургским опытом, также не пренебрег защитой: надев предложенные сестрами беруши и натянув тонкие медицинские перчатки, он точно оградил свой разум и плоть от нового «убаюкивания». — Мяу, мяу… — рассеянно улыбнулся коту Дешам, не боясь более потерять память. — Всё это мы уже проходили, дружок.       Кот, помедлив, сделал несколько осторожных шагов навстречу французу, а затем — о чудо! — начал тереться о его колени, оставляя рыжеватую шерсть на безупречных брюках маркиза. — Ну, куда ты пойдешь, сам рассуди? — вздохнул Жан, нежно почесывая зверя за ухом. — А там, под присмотром, тебе и пайку положат, и кров будет. И в остроге, брат, люди живут… — Каким же манером он сумел приручить столь дикого зверя? — с невольным любопытством спросила одна из Ольговых у Кривича. — А мой Жанчик с животными-то искони на одном языке толкует, — не без гордости отозвался дед, и в глазах его блеснула слеза умиления. — Любят они его, сердешного, и он их в обиду не даст. Твари-то лесные в нем нечисть не чуют, видят лишь душу светлую… Пострадал он, детонька, за правду претерпел.       Спортивного сложения вампирша в бронежилете лишь раздраженно закатила глаза. — Упырь он и есть упырь, — отрезала она. — Не извольте нас жалобить, Святослав Вернидубович. За смертоубийства отвечать придется по всей строгости. Князь Юсупов изволил полный реестр предоставить: после художеств ваших «деток» в Петербурге два десятка душ загублено. — Неужто все «висяки» петербургские решили на Жана с Ольгой повесить?! — вскричала Аннушка, всплеснув руками. — Двадцать душ?.. Да откуда же столько? — Жан мгновенно спал с лица, мертвенно бледнея. — Дед, не верь им! Я в лечебнице честно трудился… Кровь со станции приносил, ни единой капли не взял без спросу! — Ты-то, может, и трудился, — скривился дед, и в голосе его проступил яд, — а графиня твоя… та всё больше хвостом крутила да по набережным рыскала. От неё всего ждать можно.             Андрей Петрович тяжело вздохнул и обменялся взглядом с Анной. Но Остроумова качнула головой. — Дед, Ольга не монстр. В Смоленске тише воды сидела. Я за статистикой слежу. Не было у нас обескровленных. — А вот не надо её защищать, внучка. Ежели хотят графиньку получить, то мы возражать не станем. Забирайте! И будем жить долго и счастливо, — дед с видом заядлого купца, заключающего выгодную сделку, протянул руку вперёд. — Княгине ваше предложение делайте. А нам приказано вас доставить в Псков. Вместе с матерью гибрида человека и вампира. — Гибрида, вы уверены? — нагло встрял Жан, понимая, что его продолжают игнорировать. — А если родится чистокровный Первородный? Или, наоборот, обычный смертный? Знаете ли, не исключено. Наследственность и не такие фортели выкидывает. — Вот и исследуем со всей тщательностью, — бесстрастно отозвалась Сестра. — Извлечем все необходимые образцы… Не извольте беспокоиться, условия для графини будут созданы отменные: круглосуточное врачебное наблюдение, питание строго по часам. Никаких волнений. На первое время, пожалуй, прибегнем к седации, дабы исключить капризы.       Жан закатил глаза. — Кормить насильно будете? — Всё зависит от состояния матери. Но у нас на первом месте ребёнок. Обращённых возраста Ольги Анваровны пруд пруди. В крайнем случае, попробуем подсадить эмбрион суррогатной матери. — Что она говорит? — прошептала Аннушка, пряча лицо в ладонях. — Вы в своём уме? — серьёзно спросил Усачев. — Это запрещено законом. — У нас свой закон. Вы документ о неразглашении подписывали?       Андрей кивнул. — Вот и не вносите сумятицу. Княгиня разберется.       Кривич заскрипел на своём сиденье. — Ох, Андрейка. Змея эта и живым в землю зарыть может. Лучше помалкивай.       Вновь послышался рокот мотора, и спустя мгновение Жан увидел Ольгу. Она выходила из машины, бережно поддерживаемая под руку дородной женщиной в полной боевой амуниции, чьи речи сочились ядовитым медом. — Не кручинься, сердешная, — ворковала «тетушка», — станешь в монастыре нашем жить, в тишине да благодати подлинной. И о дитяти твоем позаботимся, и самой тебе враз полегчает. Соглашайся, не раздумывай: всё одно лучше, чем в Москве ответ держать. Князь-то Иван Даниилович крут нравом, не чета нам, сестрам.       Ольга лихорадочно блуждала взором по двору, точно затравленный зверек в поисках лазейки. Заметив Жана, она вскинула голову, и в глазах её вновь вспыхнула былая гордость. — Я никуда не уеду из Смоленска! — звонко, на весь двор заявила Воронцова. — И согласия на ваш постриг давать не намерена, так и знайте!       Жан порывисто качнулся вперед, но тотчас замер, точно пригвожденный к месту. Из подошедшего следом черного экипажа медленно вышла сама княгиня Ольга Гостомысловна. — Все в сборе… вот и славно, — произнесла Древняя, обводя присутствующих холодным, властным взором.       Дешам невольно покосился на деда. Кривич замер, прислонившись к спинке своего сиденья. Он взирал на гостью пристально, и в этом взгляде не было и тени прежнего лукавства. — Ты уж не взыщи, Святослав, что без приглашения пожаловала, — проговорила Княгиня. — Сама незваным гостям никогда не радуюсь, да нужда заставила. — Да к тебе, матушка, по своей-то воле никто и не пойдет, — отозвался Кривич, грозно поглядывая из-под густых, косматых бровей. — Видать, всех вас в мой Смоленск ныне тянет, точно медом тут намазано.       С этими словами старик поднялся и с неожиданной легкостью спрыгнул на землю, встав вровень с Псковской властительницей. — Нам до жалоб Юсупова дела нет, — возразила Ольга Гостомысловна, и в голосе её послышался шелест вековых дубрав. — Мы к тебе по иной, куда более важной надобности. — А мне татарин тот и вовсе не указ! — сердито отрезал дед. — Жаловаться он удумал, вишь ты… Вот ему мой ответ!        И Кривич, с поистине мужицким задором, скрутил внушительную фигу, сунув её прямо под нос воображаемому врагу. — Боюсь, и нам такой же ответ уготован, — Княгиня печально качнула головой и перевела взор на Воронцову. — Не отдашь, стало быть, свою бабу, Святослав? — Не отдам, — тяжело выдохнул Кривич, и в этом вздохе была вся мощь смоленской земли.       Псковская княгиня лишь скорбно склонила голову, всем своим видом выражая глубокое сожаление о грядущем кровопролитии. — Что же, Святослав… Коли миром не договорились — возьмем силою, — произнесла она ровным, лишенным страсти голосом. — Сестрицы, приступайте. С Божьей помощью! — Права не имеете! — яростно зарычал Кривич. — Калита войска своего не прислал, а одна ты со мною не сладишь! Уходи, княгиня, покуда цела!       В то же мгновение дед преобразился: плоть его вздулась, и над двором распластались гигантские кожистые крылья исконного змея. Огромная пасть разверзлась, и по окрестностям пронесся оглушительный, призывный вопль, от которого, казалось, должны были пробудиться все лесные духи Смоленщины. Но Княгиня лишь тонко усмехнулась. — Неужто мнишь, что лесная нечисть на твой зов примчится? — проговорила она с горькой усмешкой. — Совсем ты, старый, из ума выжил. Никто тебя не услышит, как ни кричи. Глас твой ныне — вопиющий в пустыне.       Над головой Первородного, точно стая невидимых саранчей, внезапно закружили дроны. Воздух прорезал гнусный, невыносимый для тонкого вампирского слуха ультразвуковой писк. Усачёв с Аннушкой, по счастью, в тот же миг оказались заперты в звуконепроницаемом фургоне. Ольговы сестры, предусмотрительно защищенные берушами, лишь переглядывались с победными улыбками. Жан, поначалу тоже не слышавший сигнала, узрел графиню Воронцову — она скорчилась на камнях, в немом страдании прижимая руки к вискам.       Дешам, забыв о собственной безопасности, изловчился и подполз к Ольге. — Возьми… тебе нужнее, — прохрипел он, вырывая из своих ушей спасительные затычки и вкладывая их в ладони графини.       В ту же секунду на маркиза обрушился всей своей тяжестью дьявольский звук. Внутри всё скрутило, и сознание его едва не погасло. — Оставьте нас в покое! — закричал Жан, тщетно зажимая уши руками. — Юсупов обманул всех! Феликс жаждал лишь одного — натравить Ольгу на Баюна! А когда затея его рухнула, он выставил нас вон, точно бродячих псов. Зачем вам Ольга? Она носит дитя от простого смертного… Она сама уже почти человек! К чему эта вражда?! А кот… Баюша лишь покоя ищет. У вас ведь был свой Кот-ученый… в Михайловском, помнится, обитал? — Он и ныне там пребывает, — бесстрастно отозвалась Ольга Псковская. — Живет в заповеднике, на полном казенном обеспечении. И ежели ваш многоуважаемый странник изволит перейти под нашу опеку — мы примем его со всем почтением.             Псковская княгиня с невольным, глубоким почтением воззрилась на Баюна. Этому древнему существу, казалось, всё на свете было нипочем: ни свинцовый град, ни дьявольские трели дронов не могли поколебать его невозмутимости. Кот был много старше и самой Княгини, и седого Кривича, никто из ныне живущих не дерзнул бы даже гадать, на сколько веков или тысячелетий он превосходил их опытом и силой.       Между тем яростный звук, точно невидимое сверло, проникал сквозь плотно прижатые ладони Жана прямо в его измученный мозг. Маркиз, не выдержав сей пытки, подкосился и рухнул на камни двора, погружаясь в спасительное забытье. Княгиня, видя смирение врага, наконец смилостивилась и подала едва заметный знак. Гнусный писк тотчас смолк; над двором воцарилась прозрачная, благословенная тишина. Дроны, точно насытившись, уплыли в чистое вечернее небо. Святослав Вернидубович, тяжело дыша, сложил свои гигантские крылья и вновь принял привычный человеческий облик. — Вот устроила, матушка, тарарам… — проворчал он, с остервенением ковыряя в ухе мизинцем. — И откудова только берутся на нашу голову такие пакостные штуки? — Технический прогресс, Святослав, — отрезала Княгиня, поправляя свои безупречные манжеты. — Пора бы тебе со своей печки-то слезть. Людишки, как видишь, тоже без дела не сидят, не зря свой хлеб жуют. А ты всё по старинке — на нечисть лесную да на вопли свои уповаешь. Время твое вышло. — От… забыл тебя спросить, как мне на веку своем распоряжаться! — огрызнулся дед, хотя в голосе его более не было прежней силы.       Кот Баюн медленно подошел к Ольге Псковской и издал громкое, раскатистое мяуканье, в котором послышалось согласие. — Ты и впрямь, Баюша, ступай к ним, — напутствовал его Кривич, и во взоре его промелькнула тень вековой усталости. — В Пскове тебе, верно, вольготнее будет, сытнее… А здесь я людву свою берегу, не место тебе среди малых сих. — Прощай, Кривич… — промурлыкал кот, и в этом звуке Жану почудилась странная, почти человеческая грусть.       Хвостатый странник легко запрыгнул в недра машины Ольговых сестер и скрылся в тени.       Жан, с трудом приподнявшийся на локте, облегченно выдохнул. В ту же минуту на горизонте показался знакомый «Рендж Ровер» Генриха Виттенбурга. Едва машина замерла, из неё пулей выскочил Женёк. Нимало не смущаясь присутствия грозной Княгини, он со всех ног бросился в объятия деда. — Деда! — ликовал Дятлов, вцепившись в косматую бороду патриарха. — Женёчек… — прошептал Кривич, и лицо его мгновенно разгладилось, озарившись той самой доброй и хитрой улыбкой, за которую его и любили в этом доме.             Старик нежно погладил голову своего воскрешенного любимца.       Виттенбург в мгновение ока очутился подле Жана и Ольги. Графиня, чьи силы были на исходе, тяжело опиралась на руку Дешама. Позабыв о недавней вражде, она устало пристроила голову на его плече, ища защиты у того, кого еще час назад проклинала. — Живы ли вы, друзья мои? — негромко осведомился Генрих, оглядывая их испытующим взором лекаря. — Да что мне сделается… — Жан вяло махнул рукой, но тотчас оживился, вспомнив нечто важное. — Генрих, скажи ради Бога… ты Сержа не приметил? Я ведь… я ведь обратил его там, в Петербурге…       Жан смущенно умолк, точно дитя, сознавшееся в невольной шалости. — Ну, ничего, ничего, — утешительно проговорил Виттенбург, однако взор его, обращенный на Жана, был исполнен глубокой печали. — Лимит на обращения у вашего семейства еще не исчерпан, так что закон не пострадает. — Да извольте же вы объяснить толком! — потребовала Ольга Анваровна, вскидывая голову. Голос её вновь обрел властные нотки. — О чем вы толкуете? — Воспоминания ваши обманчивы, ma chérie, — мягко произнес Жан, заглядывая ей в глаза. — Кот изволил сыграть с нами злую, дьявольскую шутку. Такова его природа — убаюкивать истину. Я доподлинно вспомнил: я обратил Сержа вчера, в нашей петербургской квартире. — Но как же… как же Руневский из Священной дружины? А звонки Юсупова? — Ольга в смятении прижала руки к груди. — Я ведь помню… Серёжу увезли в больницу, он был при смерти! — Кот заморочил вам голову, графиня, — пришел на помощь другу Генрих Адамович. — А лечебница и прочее — лишь плод вашей смятенной фантазии. Психика в минуты крайнего потрясения творит и не такие чудеса, подставляя знакомые образы вместо пугающей реальности. Поверьте моему многолетнему врачебному опыту: вы видели то, что подсознательно ожидали увидеть после вешковской истории.       Жан с нескрываемым изумлением увидел приближающегося к ним деда. Кривич шел твердо, и лицо его светилось подлинным облегчением. — Спасибо тебе, Генрих Адамович, — веско произнес старик, пожимая руку Виттенбургу. — Сберег-таки мне мальчонку, не выдал змеицам.       Дед пожал руку Виттенбургу. — Не всё же Ольговым сестрам пожинать плоды да бонусы получать, — довольно усмехнулся Виттенбург, и в глазах его блеснул огонек азарта. — Ваш юноша, воскрешенный столь редким сочетанием крови Древнего и Василиска, представляет ныне немалый интерес для всего нашего сообщества.       Жан едва приметно улыбнулся про себя. Положительно, Генрих Адамович был прав: довольно с них и Ольговых сестер, и этого причудливого волшебного зверя. Дед тоже в накладе не остался, сберег-таки своего воскрешенного любимца. А что до Ольги… Жан перевел взгляд на графиню. Скоро, совсем скоро в их роду должен был явиться на свет истинный Первородный, дитя небывалой силы.       Вся эта ловкая «сказочка» об очеловечивании Воронцовой, подкрепленная поддельным анализом крови из недр Генриховой лаборатории, в очередной раз сослужила добрую службу смоленским затворникам. Один лишь Жан доподлинно ведал, что на самом деле графине ни в малейшей степени не грозило расставание с бессмертием.             Шипеть по-вампирски Ольга Анваровна, слава Богу, не разучилась, да и клыки её пребывали на законном месте — а это, как ни крути, в их мире почиталось за самое существенное. Что же до былой способности гипноза, то она, по всем врачебным расчетам, должна была неминуемо восстановиться по окончании родов. То было лишь делом времени и терпения.       В этот миг из сумерек двора, бесшумно и осторожно, точно тень, выскользнул Барановский. Сергей приблизился к Ольге, не решаясь, однако, нарушить дистанцию. — Наконец-то… — Ольга просияла, и лицо её озарилось таким подлинным, ясным светом, какого Жан не видел уже давно. — О, как я рада, Серёжа, что ты жив!       Жан, созерцая эту сцену, невольно вздохнул. Он поймал себя на мысли, что ради одной этой улыбки на устах своей Оленьки он был бы готов сносить присутствие этого рокера подле себя едва ли не всю оставшуюся им вечность.       Серёжа крепко, по-мужски обменялся с Жаном рукопожатием, а затем, отведя маркиза на пару шагов в сторону, приглушенно спросил:       — Олечка спросила меня про Люсю. Тут такое дело, Люся ждёт от меня ребенка и мы... решили пожениться. — Желаю счастья в личной жизни, Серж. И я уверен, что с Люсей тебе действительно повезло, — усмехнулся Жан.       Сережа лишь молча нахмурился — признание это далось ему не без труда — и поспешно удалился в тень, дабы совершить заветный звонок той, что ныне стала его истинной гаванью.       Жан неспешно подошел к Ольге. В его движениях более не было ни тени недавнего безумия, лишь та врожденная грация, которую не смогли стереть ни века, ни вражья ворожба. Он почтительно, точно на балу в Тюильри, предложил графине свою руку. — Поедемте же домой, дорогая моя, — негромко произнес он, и в голосе его прозвучала бесконечная нежность. — Нам ныне предстоит о многом переговорить… в тишине.       Ольга бережно оперлась на его локоть. Она чувствовала, как к ней возвращается её сила, её спокойствие. — Жан… — она внезапно остановилась и взглянула на него с тем робким волнением, какое бывает лишь у совсем юных девиц. — А ведь ты… ты можешь узнать, кто именно у нас будет?       Жан на мгновение замер, вглядываясь в её лицо. — Ты действительно этого хочешь, Оля? — Да, да! Умоляю тебя! — воскликнула она, и глаза её радостно блеснули. — Маленькая принцесса, чистая душа… или брутальный рокер, истинный сын своего времени? Пойми, Жан, для меня это в высшей степени важно!       Маркиз позволил себе тонкую, лукавую усмешку. — А что, если судьба предложит нам иной выбор, ma chère? Скажем… между маленьким принцем с твоим гордым нравом и девчонкой-сорванцом, способной перевернуть весь Смоленск вверх дном? — Право… такое мне и в голову доселе не приходило, — Ольга на мгновение задумалась, представляя себе сию причудливую картину, а затем внезапно и счастливо рассмеялась — тем самым звонким, серебристым смехом, который Жан полюбил еще в девятнадцатом столетии.       Она доверчиво и легко уткнулась лицом в его плечо, вдыхая знакомый аромат его парфюма, смешанный с запахом вечности. — Mon cher ami, mon ange… — едва слышно прошептал маркиз, склонившись над нею.       Он нежно поцеловал Ольгу в самую макушку, и в этот миг над двором Хранителей окончательно воцарился мир. Колонна Ольговых сестер уже таяла вдали, Баюн дремал в своей клетке, а впереди у смоленского семейства была целая вечность. Эпилог       Прошло несколько лет, и однажды, когда юный Первородный достаточно окреп, чтобы выдержать дальнюю дорогу, смоленское семейство в полном составе навестило старого знакомца. Баюн ныне пребывал в михайловском заповеднике княгини, где в тишине вековых дубрав вел жизнь размеренную и, по всему судя, вполне им заслуженную.       Маленькому вампиренышу мурлыка пришелся по сердцу. Дитя с восторгом наблюдало за тем, как огромный камышовый зверь лениво и величественно разгуливает по высокой траве. Папа Серёжа, в чьем облике ныне странным и гармоничным образом уживались повадки рокера и вампирская бледность, не отходил от сына ни на шаг. Он бдительно следил, чтобы Баюн, по привычке своей, не вздумал затянуть какую-нибудь из своих коварных сказок — старые обиды были прощены, но память о «петербургском убаюкивании» всё же была еще жива.       Папа Жан, сохранивший всю свою парижскую изысканность, смотрел на эту картину с мягкой, снисходительной улыбкой. Выбрав минуту, когда взоры Ольговых сестер-надзирательниц обратились в иную сторону, маркиз ловко извлек из кармана контрабандный пакетик заморских лакомств. Дешам самолично угостил котика «вкусняшками», за что удостоился короткого, но вполне благосклонного мурлыканья.       Всё в этом мире наконец встало на свои места. Грозы отшумели, интриги столиц остались в прошлом, а впереди у них была бесконечная, полная тайн и открытий жизнь. И все они, вопреки законам смерти и рока, продолжили жить долго и, что важнее всего, по-настоящему счастливо.