Больничное свидание. ❤️

Стены больничного коридора плыли перед глазами, сливаясь в белую полосу под мерцающими люминесцентными лампами. Каждый шаг отдавался глухой болью в перебинтованном плече Кармен, но она почти не чувствовала ее. Адреналин после аварии сменился леденящим, всепоглощающим страхом, который гнал ее вперед, прочь из удушающе тихой палаты, куда ее уложили после наложения шины и обработки ран. Медсестра, пытавшаяся удержать ее у двери, что-то говорила про покой, про успокоительное, но слова доносились как сквозь вату. Единственное, что имело значение, было в конце этого бесконечного, пахнущего антисептиком и страданием коридора: реанимация. Двери блока интенсивной терапии были тяжелыми, матовыми. Над ними горела красная лампочка «Не входить». Кармен прислонилась лбом к холодному металлу, пытаясь перевести дух. За дверями не было слышно ни криков, ни суеты – только приглушенный гул оборудования и тихие, деловитые голоса. Эта тишина была страшнее любого шума. Она означала, что борьба шла на каком-то непостижимом, смертельном уровне, где кричать уже было бесполезно. Она нашла узкое смотровое окно, затянутое жалюзи. Через щель можно было разглядеть часть помещения: яркий, безжалостный свет, тени врачей в белых халатах, окруживших высокую койку. И его. Только ноги, покрытые стерильной простыней, и множество трубок, проводов, уходящих куда-то вверх, к невидимой голове и груди. Кармен впилась пальцами в подоконник, костяшки побелели. Ее дыхание стало прерывистым, поверхностным. — Нет… — прошептала она, и слово сорвалось в тихий, сдавленный стон. — Пожалуйста, нет… Она съехала по стене на холодный кафельный пол, не в силах стоять. Колени подтянула к груди, здоровой рукой обхватив сломанное плечо, как будто стараясь удержать в себе хоть каплю тепла. Слезы пришли внезапно и неудержимо. Не тихие девичьи слезинки, а тяжелые, горячие капли отчаяния, которые текли по ее щекам, оставляя соленые дорожки на пыльной, поцарапанной коже. Они падали на больничный халат, на ее колени, сливаясь в темные пятна. — Пожалуйста… — она зашептала снова, уткнувшись лицом в колени, голос прерывался рыданиями. — Пожалуйста, пусть он живет… Пусть он выживет… Он должен выжить… — Молитвы были бессвязными, обращенными не столько к Богу, которого она никогда не знала, сколько к самой Вселенной, к несправедливой судьбе, к врачам за этой дверью. — Он… он никогда не сдается… Вы слышите? Он не сдается! Он не может… не может сейчас… — Слова захлебывались в слезах. Она вспомнила его за рулем – яростного, упрямого, живого. Его теплую улыбку, которую видела лишь пару раз, скрытую под щетиной. Его запах – мяты и чего-то бесконечно своего. Этот запах теперь перебивался больничной стерильностью и запахом ее собственного страха. Кармен молилась его упрямству. Молилась его силе. Молилась той искре жизни, которая горела в нем так ярко, что ослепляла и пугала. Она обещала все что угодно – отказаться от борьбы, сдаться АСМЕ, исчезнуть навсегда – только бы он открыл глаза. Только бы его грудь снова поднималась и опускалась ровно, без помощи страшных аппаратов, гудящих за дверью. — Чейз… — его имя сорвалось с губ хриплым шепотом, полным такой боли и тоски, что она сама вздрогнула. — Держись… Пожалуйста, держись… Ты же сильный… Ты же всегда… всегда встаешь… Она подняла голову, вытирая лицо рукавом халата, оставляя размазанные полосы слез, пыли и запекшейся крови. Глаза, красные от плача, снова прильнули к щели в жалюзи. Врачи все так же стояли вокруг койки. Один что-то показывал другому на мониторе. Жест был спокойным, профессиональным. Не отчаянным. Кармен вцепилась в эту деталь как в спасательный круг. Они все еще боролись. Значит, он все еще здесь. Значит, шанс есть. Она прижала ладонь к холодному стеклу окна, туда, где, как она знала, должна была быть его рука под простынями и трубками. — Я здесь, — прошептала она, словно он мог услышать сквозь стекло, металл и морок боли. — Я никуда не ушла. Ты слышишь? Я здесь. И я… я не уйду. Пока ты… пока ты не очнешься. Пока не скажешь мне снова «Стой, Сандиего!». — Слезы снова навернулись на глаза, но теперь в них была не только безысходность, но и капля безумной, хрупкой надежды. Она сидела на холодном полу у дверей реанимации, маленькая и израненная в чужом больничном халате, ее бардовые волосы были всклокочены, лицо опухло от слез, но взгляд, устремленный в щель жалюзи, горел неукротимой волей. Она молилась. Ждала. Готовая отдать все, лишь бы за этой дверью упрямый, пахнущий мятой агент АСМЕ продолжал бороться. Хотя бы еще минуту. Хотя бы еще один вздох. ... Тяжелые двери реанимации распахнулись с тихим шипящим звуком, заставив Кармен вздрогнуть и подняться со скользкого кафеля, на котором она провела вечность. Ее ноги одеревенели, плечо горело под повязкой, но все это померкло перед видом каталке, которую осторожно выкатывали врачи. На ней, под стерильной простыней, укутанный в сети трубок и проводов, лежал Чейз Девино. Он казался нереально бледным на белоснежном белье. Лицо, обычно такое выразительное – то яростное, то высокомерное, то с той редкой теплой улыбкой – теперь было восковым, неподвижным. Глубокую рану на лбу скрывала аккуратная повязка, но синяки, расползшиеся вокруг нее и под одним закрытым глазом, были лиловыми, зловещими. Щека, рассеченная стеклом, была зашита аккуратными стежками. Рот приоткрыт, губы сухие и потрескавшиеся. Дыхание было поверхностным, почти незаметным, управляемым аппаратом ИВЛ, чьи пластиковые трубки уходили ему в трахею. Ритмичное шипение и щелканье прибора были единственными звуками, сопровождавшими его безжизненную фигуру. На груди, поверх хлопчатобумажной рубашки больничного халата, крепились датчики кардиомонитора, мерцающие зелеными, желтыми и красными огоньками, рисующие на экране упрямую, хоть и ослабленную, линию его сердцебиения. Капельницы на стойках капали прозрачные жидкости в вены его руки, лежащей поверх одеяла. Рука была бледной, с синяками от попыток найти вену, но пальцы, обычно такие сильные и уверенные, сейчас лежали расслабленно, безвольные. — Состояние тяжелое, но стабильное, — тихо сказал один из врачей, пожилой мужчина с усталыми, но добрыми глазами, заметив прилипшую к стене Кармен. — Операция прошла успешно. Сейчас он под действием седативных, организм должен отдыхать и восстанавливаться. Палата интенсивного наблюдения, следующий этап. Кармен лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло сжалось. Она неотрывно смотрела на его лицо, ища хоть малейший признак жизни, хоть тень знакомого огня. Но там было только глубокое, медикаментозное забытье. Вид его, такого могучего и неутомимого в погоне, теперь сломанного и зависящего от машин, был невыносимо чужим и пугающим. Она шагнула за каталкой, как тень. Ее собственный больничный халат казался ей мешком, сломанная рука в поддерживающей повязке – ненужным грузом. Весь мир сузился до этого узкого коридора, до спины врачей, толкающих каталку, и до бледного профиля Чейза на ней. Зеленые огоньки монитора мигали, как далекие, неуверенные звезды надежды в кромешной тьме ее страха. Она шла, не чувствуя пола под ногами, каждый поворот коридора казался вечностью. В палате интенсивного наблюдения было тихо и полутемно. Шторы на окне были прикрыты, смягчая дневной свет. Мягкое гудение и щелканье оборудования сразу стало фоном. Врачи с отлаженной слаженностью переложили Чейза с каталки на функциональную кровать, поправили трубки, проверили показания мониторов. Кармен замерла у порога, боясь переступить, боясь нарушить хрупкую границу этого нового мира, где он боролся за жизнь. — Вы можете подойти, — тихо сказала медсестра, поправляя капельницу. — Говорите с ним. Иногда пациенты слышат, даже под седацией. Это может помочь. Когда врачи вышли, оставив их в полумраке под мерцание мониторов, Кармен сделала шаг. Потом еще один. Подошла к кровати. Ее тень упала на его неподвижное лицо. Она увидела все детали крупным планом: мельчайшие морщинки у закрытых глаз, которые обычно появлялись, когда он хмурился; знакомую линию скулы, скрытую теперь отеком и синяком; редкую щетину, пробивающуюся на бледной коже подбородка и щек. Он пах теперь не мятой и пылью погонь, а антисептиком, лекарствами и чем-то металлически-стерильным. Она осторожно, словно боясь обжечься, опустилась на стул у кровати. Ее здоровая рука нерешительно потянулась, замерла в воздухе, и наконец, кончики ее пальцев легонько, едва касаясь, коснулись его руки – той, что лежала поверх одеяла, свободной от капельниц. Кожа была прохладной, но не ледяной. Живой. — Чейз… — ее голос сорвался на шепот, хриплый от сдерживаемых слез и часов молчания. — Это я. Кармен. — Она замолчала, сглатывая комок в горле. Что можно сказать человеку, висящему между жизнью и смертью? Человеку, чье упрямство было его щитом и копьем, а теперь казалось утраченным? — Ты… ты выкарабкался. Врачи… они сделали все. Ты сильный. Очень сильный. Помнишь? Ты никогда не сдаешься. — Она сжала его пальцы чуть сильнее, передавая в прикосновении всю свою веру, всю свою отчаянную надежду, которую вымолила на холодном полу у реанимации. — Держись. Просто держись. Я здесь. Я никуда не уйду. Пока ты… пока ты не проснешься и не начнешь меня снова ругать за то, что я сбежала из из твоих наручников. — Попытка шутки сорвалась дрожью в голосе. Слезы снова навернулись на глаза, но она их смахнула тыльной стороной ладони. Она сидела так, не отрывая взгляда от его лица, слушая ровное шипение аппарата ИВЛ и стук его сердца на мониторе – самый прекрасный звук в мире. Ее пальцы продолжали лежать на его руке, легкие, как перо, но твердые в своем обещании. За окном шумел город, где продолжалась их война с VILE, где ее ждали Айви и Зак, где ее ждали новые миссии. Но здесь, в этой тихой палате, под мерцание экранов и щелканье аппаратуры, была единственная важная битва. Битва за жизнь упрямого агента в коричневом пиджаке. И Кармен Сандиего, Призрак в красном, не собиралась отступать. Она будет стоять на этом посту, охраняя его сон, шепча слова надежды в невидящие уши, пока ее собственное упрямство не зажжет ответную искру в его. Пока он не откроет глаза и не увидит, что она сдержала слово. Она не ушла. Она была здесь. Всегда. ... Первое ощущение было болью. Глухой, всепроникающей, пульсирующей в такт странному шипению где-то рядом. Она жила в груди, сковывала ребра, горела в зажатой ноге, ныла в голове под тяжелой повязкой. Затем пришло осознание тяжести – собственного тела, пригвожденного к постели, невесомого и беспомощного одновременно. Сознание пробивалось сквозь ватную толщу седации и боли, как росток сквозь асфальт. Чейз Девино открыл глаза. Вернее, открыл один глаз – правый. Левый был скрыт повязкой и жгучим отеком. Мир плыл, расплывался в серых, нечетких пятнах: потолок, мерцающие огоньки аппаратуры, трубка, уходящая ему в рот, давящая, чужая. Шипение. Щелчки. Монотонный писк. Больница. Память ударила обрывками: ослепляющий свет фар грузовика, всесокрушающий удар, невыносимое давление металла на грудь, темнота… и ее голос. Сквозь ад боли и металла: «Держись… Я здесь…» Горло сжал спазм. Дыхательная трубка мешала крикнуть, заговорить, даже просто вдохнуть полной грудью. Паника, острая и липкая, подступила к горлу. Он задвигался, слабо, беспомощно, пытаясь откашлять чужеродную пластиковую гадость. На мониторе участились зеленые прыжки. — Мммф… — хриплый, захлебывающийся звук вырвался сквозь трубку. Глаз, единственный видящий, метнулся по сторонам, ища спасения, якоря в этом море боли и беспамятства. Имя, единственно важное, единственно возможное, вырвалось наружу хрипом, полным отчаяния и немой мольбы: — К-карм… ммф… Карм… — больше шепот, чем звук, но отчаянный, раздирающий. И тогда он почувствовал. Небольшое движение рядом. Тепло. Давление на его правую руку, лежащую поверх прохладной простыни. Давление легкое, но реальное. Осязаемое. Его мутный, панический взгляд медленно, с огромным усилием, опустился вниз, к краю кровати. Там, в полумраке палаты, приглушенном свете мониторов, сидела она. Кармен Сандиего. Склонившись головой на край его постели, прямо рядом с его бедром. Ее бардовые волосы, обычно такие безупречные, были растрепанные и рассыпались по белому больничному одеялу, как темный шелк. Лицо, повернутое к нему, было бледным, с синяками усталости под глазами, следами высохших слез на щеках и свежей повязкой, прикрывающей сломанную ключицу под свободным воротником больничного халата. Ее дыхание было ровным, глубоким – она спала. Глубоким, истощенным сном. И ее правая рука – та самая, что ловко открывала самые сложные замки, метко бросала «гранаты» с усыпляющим газом – лежала поверх его руки. Ее пальцы, теплые и удивительно нежные, слегка сжимали его ладонь, словно боясь отпустить даже во сне. Он замер. Паника отступила, сменившись шоком, более глубоким, чем боль. Она… здесь? Не сбежала, не растворилась в темноте, пока он был беспомощен? Она… спала? Рядом? Держала его за руку? Воспоминания хлынули с новой силой, уже не обрывками, а целыми картинами. Ее лицо, измазанное кровью и пылью, в исковерканной машине. Ее глаза, полные страха и отчаянной решимости. «Я вытащу тебя!» Ее крик, когда они вываливались на обочину. Ее рука на его щеке, ее шепот в кромешной тьме боли: «Я никуда не уйду». Он думал, это галлюцинация. Бред умирающего. Но нет. Она была здесь. Реальная. Теплая. Дышащая. Спящая на краю его кровати, как верный страж. Как… как кто-то гораздо большее. Чейз перестал дергаться. Глаз, широко открытый, не отрывался от спящей фигуры. Боль отступила на второй план, уступив место какофонии чувств, которые он не мог назвать. Благодарность? Да, оглушительная. Недоумение? Глубокое, как пропасть. И что-то еще… что-то теплое, щемящее, незнакомое и пугающее, что разливалось по груди, противостоя ледяному страху смерти. Его пальцы под ее ладонью слабо дрогнули, пытаясь ответить на это неосознанное во сне прикосновение. Он не мог говорить, не мог пошевелиться, но он мог смотреть. Смотреть на эту женщину, свою заклятую цель, свою навязчивую идею, которая теперь, в его самом слабом и уязвимом моменте, оказалась единственной реальностью, единственной нитью, связывающей его с жизнью. Тишину палаты нарушало только ровное дыхание Кармен, шипение аппарата ИВЛ и настойчивый писк монитора, отсчитывающего удары его сердца – сердца, которое теперь билось не только от боли и лекарств, но и от немого вопроса, застывшего в его единственном открытом глазу, полном боли, изумления и чего-то бесконечно хрупкого, что только что родилось в пепле крушения и страха. Вопроса, обращенного к спящей женщине, держащей его руку: «Почему?» ... Легкое движение под ее ладонью. Сначала едва уловимое, как трепет пойманной птицы, потом осознанное, слабое сжатие пальцев. Кармен вздрогнула, мгновенно пробудившись от тяжелого, но чуткого сна. Голова резко поднялась с края матраса. Глаза, еще затуманенные сном, мгновенно сфокусировались на его лице. Он смотрел на нее. Один глаз, ясный, хоть и запавший от боли и усталости, был открыт. Второй скрывала повязка, но и под ней чувствовалось напряжение. Трубка ИВЛ уже была снята, остались лишь следы пластыря на щеке. Его губы, все еще сухие и потрескавшиеся, были слегка приоткрыты. В его взгляде не было привычной ярости или охотничьего азарта. Было что-то хрупкое, вопрошающее, смешанное с глубокой усталостью и немым изумлением от того, что она все еще здесь. — Чейз! — имя сорвалось с ее губ радостным шепотом, и теплая, широкая улыбка озарила ее измученное лицо, разгоняя тени бессонной ночи. Она невольно сжала его руку сильнее, забыв про осторожность. — Ты проснулся! Как ты себя чувствуешь? Больно? Дышишь нормально? Нужно что-то? — Слова вылетали пулеметной очередью, переполненные облегчением и тревогой. Она наклонилась ближе, ее бардовые волосы упали на плечо, касаясь его руки. Он попытался что-то сказать, но вместо слов вышел лишь хриплый, сухой звук, похожий на скрежет. Он сморщился, явно испытывая дискомфорт в горле. Кармен мгновенно поняла свою неловкость. «Вода! Конечно!» — мысль пронеслась как озарение. Она резко вскочила со стула, забыв о собственной боли в плече. Движения ее были стремительными, точными – привычка действия взяла верх над больничной скованностью. — Воды! Сейчас! — Она схватила пластиковый стакан с тумбочки, торопливо налила из графина. Вода зажурчала, искрясь в тусклом свете палаты. Кармен вернулась к кровати, осторожно подсунула одну руку под его затылок, поддерживая его голову. Ее пальцы почувствовали жар его кожи под прядями растрепанных темных волос. Она поднесла стакан к его губам. — Вот так, медленно, — прошептала она, направляя стакан. Он сделал несколько маленьких, жадных глотков. Вода стекала по подбородку, но большая часть попала куда надо. Он закрыл глаза на секунду, наслаждаясь прохладой и влагой. — Спасибо, — голос его был тихим, хриплым, как наждачная бумага, но уже узнаваемым. Он открыл глаза, снова устремив их на нее. Взгляд был яснее, сосредоточеннее. — Почему… — прошептал он, одно слово, но в нем был вес всех невысказанных вопросов, всей боли и непонимания последних суток. Кармен, все еще держа стакан, чуть отстранилась. Ее брови сдвинулись в легкому недоумению. — Почему вода? — она начала объяснять с искренней, почти детской серьезностью, глядя на стакан. — Потому что после наркоза, после операции… тело обезвожено. Вода нужна для восстановления, для работы всех органов, для крови… Она выводит токсины, помогает лекарствам действовать… Без нее… Она не закончила. Потому что услышала звук. Слабый, прерывистый, похожий на клокотание. Она подняла глаза. Чейз… смеялся. Негромко, болезненно, сдавленно – смеялся, глядя на нее. Щеки его дрожали от непривычного усилия, но в его единственном открытом глазу, среди боли и усталости, вспыхнул знакомый огонек – огонек иронии, почти неверия. — Нет… Сандиего, — он с трудом выдавил, откашлявшись. Голос был чуть сильнее. — Не о… воде. Я не о воде. — Он перевел дух, его взгляд стал пронзительным, несмотря на слабость. — Почему… ты здесь? Почему не сбежала? Почему… все это? Он не договорил, но жестом, едва заметным движением зажатой руки, он показал и на себя, на свою сломанность, и на нее, сидящую у его постели с видом преданного ангела-хранителя. Вопрос висел в воздухе палаты, наполненной жужжанием аппаратуры, тяжелее запаха антисептика. Кармен замерла. Стакан в ее руке вдруг показался невероятно тяжелым. Все объяснения, все отговорки, все сложные конструкции из миссий, долга и опасности рассыпались в прах перед этим простым, прямым вопросом. Она посмотрела на его лицо – изможденное, в синяках и швах, но живое. На его глаз, требующий ответа. На его руку, которую она только что держала. Она медленно поставила стакан обратно на тумбочку. Звук был громким в тишине. Потом повернулась к нему полностью. Вся ее легкость, вся привычная маска уверенности исчезли. Она смотрела ему прямо в глаза, ее собственные глаза были огромными, серьезными, без тени уловки или игры. Губы ее дрогнули, но голос, когда он наконец прозвучал, был удивительно ровным, спокойным и невероятно тихим, будто она боялась спугнуть что-то хрупкое: — Потому что я люблю тебя, Чейз. Слова повисли в воздухе. Простые. Прямые. Неподготовленные. Как удар. Аппаратура продолжала монотонно пищать, шипеть. За окном пролетела птица, тень мелькнула на занавеске. Чейз не отвел взгляда. Он просто смотрел на нее. Его дыхание на секунду замерло. Ни удивления, ни гнева, ни насмешки не промелькнуло в его единственном видимом глазу. Было лишь глубокое, бездонное молчание, поглощающее все звуки мира. И в этом молчании, в пространстве между его вопросом и ее ответом, рухнули все стены их прежней игры. Осталась только палата, боль, хрупкая жизнь и три слова, сказанные так тихо, что их, казалось, мог унести ветер, но которые навсегда изменили все. ... Тишина после ее слов была не просто отсутствием звука. Она была плотной, звонкой субстанцией, наполненной жужжанием медицинских приборов, собственным бешеным стуком сердца Кармен в ушах и немым вопросительным знаком, застывшим в карим глазом Чейза Девино. Он смотрел на нее, не мигая. Его лицо, изуродованное синяками и повязками, было непроницаемым. Казалось, время остановилось. Затем уголки его сухих, потрескавшихся губ дрогнули. Сначала почти неуловимо, потом сильнее. Он попытался что-то сказать, но вместо слов вышел лишь хриплый звук, похожий на сдавленный кашель. Он снова попробовал, голос был слабым, хриплым, но уже с отголоском знакомой, хоть и изрядно потрепанной, самоуверенности: — Ну… это… — он с трудом сглотнул, — …круто. Очень практично, Сандиего. — Он сделал паузу, пытаясь собрать силы для полной фразы. Кармен замерла, не дыша, ее пальцы непроизвольно впились в край больничного халата. — Любишь меня… Значит, будешь меньше… сопротивляться при аресте. Экономия моих сил… — Он попытался усмехнуться, но смех вышел коротким, болезненным, больше похожим на стон. Его единственный видимый глаз искривился в подобии знакомой усмешки. — Удобно… Он ждал. Ждал ее ответной шутки, ее саркастической улыбки, ее возмущенного протеста – чего угодно, что вернуло бы их в привычные рамки погони, игры, где чувства были лишь тактикой. Но Кармен не шевельнулась. Она смотрела на него. Не с упреком, не со злостью. Смотрела с такой оглушительной, обнаженной серьезностью, что его натянутая улыбка медленно сползла с лица, как маска. Веки его дрогнули, и в его взгляде, сквозь боль и усталость, мелькнуло что-то растерянное, почти испуганное. Он понял. Это не была игра. Не тактика. Она сказала правду. И теперь ждала. Ждала его ответа. Настоящего. Чейз отвел взгляд. Уставился в потолок, где мерцали отражения зеленых огоньков монитора. Его пальцы на одеяле слабо пошевелились, беспомощно. Мысли метались, натыкаясь на обрывки воспоминаний: ее лицо в свете фар грузовика, ее крик на обочине, ее слезы у дверей скорой помощи, ее теплую руку на его, пока он тонул в наркозе. И еще тысячи других лиц: гордое, насмешливое, яростное, сосредоточенное – всегда ее. Всегда Кармен Сандиего. Он снова посмотрел на нее. Она все так же сидела, чуть склонившись к нему, ее бардовые волосы создавали темный ореол вокруг тревожного лица. В ее глазах не было требования, не было ожидания чего-то конкретного. Была только тихая, бесконечно уязвимая открытость. Готовность принять любой его ответ. Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Голос, когда он наконец заговорил, был тихим, срывающимся, лишенным всякой бравады. Каждое слово давалось с усилием, но не только из-за физической слабости. — Я… — он начал и замолчал, снова глядя в потолок, слово ища там ответа. — Не знаю… что сказать. — Он перевел взгляд обратно на нее. — Ты… ты ожидаешь ответа. Правильный ответ. Но я… — Он сжал веки, потом открыл. — Кармен… ты для меня… это… все. Он замолчал, словно пораженный собственными словами. Потом продолжил, медленно, с трудом подбирая выражения, как будто ковыряя рану, чтобы понять, что внутри: — Думал? О тебе? В… таком смысле? — Он хрипло кашлянул. — Да. Часто. Слишком часто. Это… сводило с ума. Отвлекало. Злило. — Он сделал паузу, его взгляд стал отстраненным, устремленным внутрь себя. — Но правда… правда в том, Сандиего, что ты всегда занимала все мои мысли. Каждую. С самого начала. — Голос его окреп, в нем зазвучала горькая, измученная искренность. — Как вызов. Как единственная цель, ради которой стоило вставать по утрам. Как мотивация… доказывать всем, что я не… не неудачник. Как призрак, который нужно поймать любой ценой. Как… как девушка с бардовыми волосами и умными глазами, которая сводит с ума одной своей неуловимостью. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я не знаю, где заканчивается одно и начинается другое. Не знаю… любовь ли это? Безумие? Одержимость? Все вместе? — Его рука слабо дернулась, пальцы сжали складку одеяла. — Я знаю только, что ты… заполнила собой все. Весь воздух. Весь смысл. И теперь… теперь ты сидишь здесь и говоришь… это. И я… я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, что чувствую, кроме… кроме того, что ты не должна была этого говорить. Потому что теперь… — Его голос сорвался на шепот, полный растерянности и какой-то почти детской беспомощности, — …теперь все стало еще сложнее. Еще… страшнее. Он замолчал, исчерпав силы и слова. Его голова упала на подушку, он закрыл единственный глаз, но веко под повязкой дрожало. Он был изможден не только физически, но и этой попыткой вывернуть душу наизнанку – попыткой, которую он никогда и ни перед кем не предпринимал. Перед ней лежал не неутомимый охотник из АСМЕ, а сломленный, запутавшийся человек, впервые осознавший глубину собственной фиксации на женщине, которую клялся поймать. И это осознание было страшнее любой погони, больнее любой раны. Оно рушило все опоры его мира. И единственное, что оставалось на этих руинах, была она. Кармен Сандиего. Его все. Его проклятие. Его единственная, невероятно сложная правда. ... Тишина снова нависла в палате, но теперь она была другой. Не оглушающей, а наполненной эхом его слов, таких сбивчивых, искренних и страшно уязвимых. «Ты для меня… это все». «Ты заполнила собой все». Кармен сидела неподвижно, ее взгляд был прикован к его лицу – к тому, как его веки под повязкой дрожали, как напряглись мышцы челюсти под щетиной, как его пальцы бессильно сжимали одеяло. Он вывернул наружу хаос своих чувств, смесь одержимости, восхищения, гнева и чего-то неопределенного, что он боялся назвать любовью. И теперь лежал, закрыв глаза, изможденный не только болью, но и этим невероятным для него актом откровения. Кармен медленно переваривала его слова. Они падали в тишину ее души, как камни в воду, создавая круги непонимания, надежды и щемящей нежности. Он видел ее. По-настоящему видел. Не только как цель или вызов, но и как женщину, которая «сводит с ума». Это было больше, чем она осмеливалась надеяться в самые смелые свои мечты перед зеркалом. Но его растерянность, его страх перед сложностью – они тоже были реальны. Она не знала, как ответить на его поток сознания. Логика, тактика, осторожность – все это казалось неуместным здесь, у постели сломленного человека, который только что признался, что она – его воздух. Вместо этого из глубины ее неопытного в любви сердца поднялся вопрос. Простой, наивный, обнажающий всю ее собственную растерянность перед тем, что делать дальше. Она наклонилась чуть ближе, ее бардовые волосы упали на плечи, создавая интимный полукруг вокруг них двоих. Голос ее прозвучал тихо, застенчиво, почти по-детски: — Значит… — она начала, глядя на его сжатые пальцы, а потом подняла глаза на его лицо, — …если я для тебя… все это… то… я могу… быть твоей девушкой? — Она сделала паузу, словно сама удивляясь собственному вопросу. — Ну, например… мы могли бы… ходить вместе? В кафе? Или… в кино? Как обычные люди? — Она произнесла слова «кафе» и «кино» с легким придыханием, как будто говорила о какой-то волшебной, недостижимой стране. В ее глазах светилась робкая, почти неловкая надежда. Чейз открыл глаз. Не сразу. Сначала веко под повязкой дрогнуло сильнее, потом медленно приподнялось, открывая карий зрачок, полный абсолютного, оглушенного непонимания. Он смотрел на нее, словно она заговорила на древнем шумерском. Его бровь (та, что не была скрыта бинтами) поползла вверх, смешивая изумление с тенью старого высокомерия, которое, казалось, просыпалось рефлекторно. — В… кафе? — он повторил хрипло, растягивая слова, как будто пробуя их на вкус и находя их невероятно странными. — В… кино? — На его губах заплясала кривая, болезненная усмешка. Не злая, а скорее… горько-недоуменная. — Сандиего… — он покачал головой, едва заметно, но достаточно, чтобы выразить всю абсурдность предложения. — Ты… всерьез? После всего? После того, как я только что… чуть не отправился к праотцам, пытаясь тебя поймать? После того, как ты… — он кивнул в сторону ее перевязанного плеча, — …сломала ключицу, вытаскивая меня из металлического гроба? После того, как я сказал, что ты… все… что ты сводишь меня с ума и что я понятия не имею, любовь ли это или проклятие? — Его голос окреп, в нем зазвучали нотки его прежнего, саркастичного «я». — И ты предлагаешь… свидания? В кафе? Попивая латте и обсуждая последний блокбастер? Он попытался усмехнуться громче, но смех превратился в болезненный спазм, заставивший его сморщиться и схватиться за грудь. Когда спазм прошел, он посмотрел на нее снова. Усмешка сошла с его губ. Вместо нее появилось выражение глубокой, почти безнадежной грусти. Его взгляд стал мягче, уязвимее. — Кармен, — он прошептал ее имя так, как будто впервые произносил его без злости или вызова. — Мир, в котором мы могли бы просто… пойти в кафе… он не существует. Не для нас. — Он посмотрел на дверь палаты, как будто ожидая, что за ней стоят агенты ACME. — Ты – Кармен Сандиего. Призрак в красном. Враг номер один для половины мировых спецслужб. А я… — он кивнул на себя, на трубки и повязки, — …Чейз Девино. Агент ACME, для которого твой арест – смысл существования. По крайней мере… был. — Он замолчал, его взгляд снова стал расфокусированным, устремленным внутрь. — Даже если бы… даже если бы я захотел… просто взять тебя за руку и повести в кино… это невозможно. ACME никогда не отпустит меня. Любая наша встреча… — он посмотрел на нее прямо, и в его глазах была жестокая правда, — …это либо погоня, либо засада. Либо… вот это. — Он слабо махнул рукой, указывая на больничную палату, на свои раны, на ее повязку. — Боль. Риск. Смертельная опасность. Для нас обоих. И для тех, кто рядом. Твои друзья… они рисковали, чтобы помочь мне. Потому что ты была в опасности. Ты понимаешь? — Его голос дрогнул. — «Кафе»… это мечта. Красивая. Наивная. Как… как твоя красная шляпа в солнечный день. Но не для нас. Не в этой жизни. Кармен слушала, не шелохнувшись. Розовые мечты о простом счастье, вспыхнувшие так ярко на мгновение, гасли под тяжестью его слов, под грузом жестокой реальности, которую он обрисовал с убийственной точностью. Она видела не насмешку в его глазах, а глубокую печаль и признание невозможности. Он не отказывал ей. Он констатировал факт их существования. Она медленно опустила взгляд. Ее рука, лежавшая рядом с его на одеяле, нерешительно сдвинулась. Пальцы ее осторожно, почти неслышно, легли поверх его холодных пальцев. Он не отдернул руку. Не сжал ее в ответ. Просто позволил этому легкому прикосновению быть. Это был крошечный мостик через пропасть невозможного. — Значит, — прошептала она, глядя на их почти соприкасающиеся руки, — …наши свидания… это будут только погони? И больничные палаты? Чейз смотрел на их руки. На ее тонкие, сильные пальцы, лежащие поверх его. Он долго молчал. Потом его губы снова дрогнули, но уже не в усмешке. — Похоже, что да, — ответил он тихо, хрипло. — Пока… пока все не изменится. Если… если это вообще возможно. — Он закрыл глаз, как будто сил смотреть на эту жестокую правду больше не было. Но его пальцы под ее ладонью слабо дрогнули. Не отстраняясь. Просто… подтверждая присутствие. Присутствие в их обреченном, опасном, единственно возможном мире. Мире без кафе, но с погонями, болью и этим хрупким, немыслимым прикосновением в больничной тишине. ... На следующий день дверь палаты Чейза приоткрылась с тихим скрипом. Он лежал, уставясь в потолок, пытаясь разобраться в хаосе вчерашних слов и чувств, когда ее силуэт появился в проеме. Кармен. Она несла что-то объемное и неудобное, зажатое под здоровой рукой, а в другой руке – большой термос. На ней был все тот же больничный халат, поверх которого небрежно накинуто ее красное пальто, словно символ ее двойной жизни. Волосы были убраны в небрежный хвост, открывая серьезное лицо с синяками усталости под глазами, но в ее взгляде горела решимость. — Привет, — она прошептала, осторожно закрывая дверь за собой. — Как самочувствие? — Подойдя к кровати, она поставила термос на тумбочку, а странный предмет – небольшой, современный портативный проектор – осторожно разместила рядом. Чейз медленно повернул голову. Его единственный видимый глаз (левый все еще был под повязкой) скользнул с проектора на термос, затем на ее лицо. Взгляд был усталым, но в нем мелькнуло знакомое недоумение, смешанное с тенью вчерашней измотанной искренности. — Живой, — хрипло ответил он. — Что это? — Он кивнул на проектор. Кармен не ответила сразу. Она отодвинула поднос с недоеденным больничным завтраком, освобождая место на откидном столике. Потом взяла проектор, ее движения были осторожными, но уверенными. Она подключила его к розетке, направила луч на свободную белую стену напротив кровати. На стене замерцало синее меню. — Ты сказал, что мир, где мы можем пойти в кафе или кино, не существует, — проговорила она, не глядя на него, сосредоточенно копаясь в настройках проектора через приложение на своем смартфоне. Голос ее был ровным, спокойным, без тени вчерашней наивности или сомнения. — Ты был прав. Он не существует снаружи. — Она нажала что-то на экране. На стене появился логотип стримингового сервиса. — Но он может существовать здесь. Сейчас. — Наконец она повернулась к нему, и в ее глазах светилась не робкая надежда, а упрямая, почти дерзкая решимость. — Я принесла кофе. Настоящий. Эспрессо. И… — она сделала паузу, — кино. На выбор. Драма, комедия, боевик… — Маленькая улыбка тронула ее губы. — Хотя, может, боевик не стоит? И так хватает адреналина. Чейз молчал. Он смотрел то на проектор, проецирующий яркий прямоугольник света на стену, то на термос, от которого уже начал распространяться соблазнительный аромат настоящего кофе, смешиваясь с больничными запахами. Он смотрел на ее пальто, небрежно накинутое на халат – алый акцент в этой стерильной белизне. И на ее лицо – уставшее, но сияющее этой безумной идеей. Его собственные губы, сухие и потрескавшиеся, дрогнули. Не в усмешку. В уголках его единственного видимого глаза собрались морщинки – не от боли, а от чего-то другого, невероятно сложного. Удивление? Тронутость? Безвыходное восхищение ее наглым упорством? — Ты… неисправима, Сандиего, — наконец выдавил он, голос все еще хриплый, но в нем не было прежней колкости. Было что-то теплое, почти невесомое. — Больничная палата… и кино? Это твоя версия «нормального свидания»? — Абсолютно нормальная, — парировала Кармен, открывая термос. Аромат свежесваренного эспрессо заполнил пространство вокруг кровати, согревая его сильнее, чем любое лекарство. Она налила кофе в две пластиковые больничные чашки. — У нас есть напитки. У нас есть фильм. И… — она подняла одну чашку, протягивая ее ему, — …компания. Чего еще нужно? Он осторожно, двигаясь медленно и скованно от боли, приподнялся на локте. Его рука дрожала, когда он взял чашку. Тепло пластика и аромат кофе были невероятно реальными, осязаемыми. Он сделал маленький глоток. Густой, крепкий, без больничной бурды. Настоящий. Он закрыл глаз на секунду, наслаждаясь этим простым, забытым удовольствием. — Драма, — неожиданно сказал он, открыв глаз. Голос был тише, но тверже. — Что-нибудь… не про погони. Пожалуйста. Кармен кивнула, быстро пролистывая опции на телефоне. Ее пальцы скользили по экрану уверенно. Через мгновение на стене появились титры – что-то старое, черно-белое, с томной музыкой. Она подвинула стул ближе к кровати, не слишком близко, но так, чтобы сидеть рядом. Взяла свою чашку кофе. Тишина палаты сменилась тихими диалогами с экрана и музыкой. Зеленые огоньки мониторов мерцали в такт сердцебиению Чейза, но теперь это был не единственный источник света и звука. Было тепло чашек в руках. Был аромат кофе. Были тени старых кинозвезд, танцующие на стене. И была она. Сидящая рядом. Не преступница. Не цель. Не спасительница. Просто… девушка, пришедшая на свидание. Странное, невозможное, больничное свидание. Чейз не смотрел на экран пристально. Его взгляд чаще скользил к ее профилю, освещенному отраженным светом проектора. К ее руке, лежащей на коленях, к пальто, накинутому на халат. Он видел напряжение в ее плече под повязкой, видел усталость под глазами. Но видел и что-то еще – упрямое желание создать этот островок нормальности посреди их хаоса. Для него. Когда его чашка опустела, он осторожно поставил ее на столик. Его рука, двигаясь обратно, невольно задела ее руку, лежавшую рядом на одеяле. Он не отдернул ее сразу. Кармен тоже не отодвинулась. Их пальцы коснулись. Легко. Мимолетно. Тепло ее кожи против прохлады его. Они не посмотрели друг на друга. Не сказали ни слова. Просто сидели так, в полумраке, под тихий голос киногероини с экрана, их мизинцы почти соприкасались на шершавой больничной простыне. В палате пахло кофе, антисептиком и чем-то новым, едва уловимым – хрупкой, немыслимой надеждой. Это было не кафе. Не кинотеатр. Это была их реальность, исковерканная, опасная, наполненная болью. Но здесь и сейчас, под мерцание чужой драмы на стене, с термосом кофе и проектором как трофеем, вырванным у невозможного, это свидание казалось самым нормальным и самым невероятным на свете. И этот легкий, случайный, но осознанно не прерванный контакт пальцев говорил больше любых слов о том, что в их мире без кафе все равно нашлось место для чего-то настоящего. ... Полумрак палаты был рассечен лишь ярким прямоугольником фильма на стене и мерцанием зеленых огоньков мониторов. Черно-белые тени двигались под томную музыку, но Кармен уже давно не видела экран. Ее взгляд, непроизвольно отвлеченный от драмы на стене, прилип к профилю Чейза, освещенному отраженным, мерцающим светом. Он лежал, слегка откинувшись на подушках, его лицо все еще было бледным под синяками, обрамленное темными, растрепанными волосами. Повязка на левом глазу придавала ему вид израненного пирата. Но в этом профиле, в линии скулы, в легкой щетине на подбородке, в том, как его губы, чуть менее сухие после кофе, были слегка приоткрыты в сосредоточении, Кармен видела не жертву и не преследоваля. Она видела его. Того самого упрямого, пахнущего мятой агента, чье упорство сводило ее с ума. Только сейчас это упорство было направлено не на погоню, а на попытку уловить сюжет фильма, на что-то нормальное. И в этой хрупкой попытке быть просто человеком, смотрящим кино, он казался ей невероятно… красивым. Притягательным. Реальным. Она не заметила, как застыла, забыв дышать, ее чашка с недопитой холодной жидкостью замерла в руке. Ее взгляд скользил по его брови, по ресницам, отбрасывающим тень на запавшую щеку, по линии шеи, уходящей под больничную рубашку… — Фильм… неинтересный? — его голос, тихий, но отчетливый в тишине, вырвал ее из созерцания. Чейз медленно повернул голову. Его единственный видимый глаз встретился с ее пристальным, застигнутым врасплох взглядом. Он не усмехнулся, не поднял бровь с сарказмом. Он просто смотрел. И в его взгляде не было ни досады, ни торжества – было лишь тихое, вопрошающее понимание. Он заметил. Заметил, как она смотрела. Не на фильм. На него. Жар ударил Кармен в лицо, разливаясь по щекам алым румянцем, который не скрыл бы даже самый густой тональный крем. Она резко отвела глаза, уставившись в свою чашку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Глупо! Нелепо! Она, Кармен Сандиего, укрощавшая самые сложные системы безопасности, теряющая дар речи и краснеющая как первокурсница из-за взгляда! — Н-нет! — выпалила она, голос прозвучал неестественно высоко. — Фильм… фильм хороший. Я просто… — Слова застряли. Что она могла сказать? "Я просто любовалась твоей щетиной и тем, как ты хмуришь лоб"? Нет, это невозможно. Тишина снова нависла, но теперь она была густой, неловкой, наполненной жужжанием проектора и громким стуком ее собственного сердца. Кармен чувствовала его взгляд на себе, ощущала его всем телом, как физическое прикосновение. Стыд и смущение смешались с чем-то другим – с тем самым неопытным, рвущимся наружу чувством, которое заставило ее прийти с проектором и кофе. Оно пульсировало в висках, толкало к необдуманному шагу. Не думая, повинуясь лишь этому внезапному, непреодолимому порыву, она поставила чашку на тумбочку. Движение было резким, почти неловким. Потом она повернулась к нему на стуле. Ее глаза, все еще сияющие от смущения, но теперь и от решимости, снова встретились с его вопросительным взглядом. Она наклонилась. Медленно, осторожно, словно приближаясь к мине. Ее бардовые пряди выскользнули из хвоста и упали вперед, создавая интимный занавес между ними и миром, между палатой и фильмом на стене. Она видела, как его единственный глаз расширился от изумления, как дыхание его на мгновение замерло. Она чувствовала тепло его кожи, запах больничного мыла, смешанный с едва уловимым, родным ароматом него под всем этим. Ее губы были сухими от волнения. Кармен закрыла глаза. Просто закрыла. Нагнувшись к нему, остановившись в сантиметре от его лица. Она не двигалась дальше. Не пыталась поцеловать. Она просто… замерла. Закрыла глаза и замерла, как будто в ожидании. Как будто предлагая. Как будто отдавая инициативу в его руки. В его губы. Ее ресницы трепетали на загорелых щеках. Дыхание, прерывистое и теплое, касалось его кожи. Весь ее вид – напряженный, беззащитный, ожидающий – кричал о том, что это был ее первый раз. Первый шаг в неизвестность. Первая попытка преодолеть пропасть между ними не погоней или спасением, а этим простым, человеческим жестом близости. Она ждала. Сердце колотилось, как птица в клетке. Мир сузился до темноты за веками, до тепла его дыхания на ее лице, до тиканья монитора, отсчитывающего его пульс, который, казалось, теперь бился в унисон с ее. Ждала его реакции. Отторжения? Неловкого отстранивания? Или… ... Он не оттолкнул ее. Не засмеялся. Не сказал саркастичной колкости. Вместо этого в тишине палаты, под мерцание проектора и тихий голос киногероини, Кармен услышала лишь его сдавленный вдох. Короткий, резкий, как от внезапной боли. Но это была не физическая боль. Потом его рука. Тяжелая, теплая, несмотря на слабость и бинты, обвивающие запястье. Она поднялась медленно, преодолевая сопротивление больного тела, и легла ей на шею, чуть ниже уха. Шершавые подушечки пальцев коснулись нежной кожи у линии роста волос. Прикосновение было неожиданно твердым, властным, лишающим остатков духа. Кармен вздрогнула, но не отстранилась. Его пальцы нежно вцепились в основание ее черепа, направляя, удерживая ее в этом немыслимой близости. Он не заставил ее ждать дольше. Его губы нашли ее с первой попытки. Не робко, не вопросительно. Твердо. Тепло. Сухие от болезни, но невероятно живые. Сначала это было просто давление – сильное, утверждающее, запечатывающее мгновение. Кармен замерла, потеряв дыхание, погруженная в темноту за веками и в ошеломляющую реальность его рта на своем. А потом... потом все изменилось. Его губы разомкнулись чуть, приглашая, требуя. И ощутилось движение – влажное, теплое, незнакомое. Кончик его языка коснулся линии смыкания ее губ. Легко. Вопросительно. Кармен вскрикнула внутренне от неожиданности, губы ее инстинктивно дрогнули, приоткрывшись на миг. Этого мига ему хватило. Его язык скользнул внутрь. Не грубо, не насильственно, но с неоспоримой уверенностью взрослого мужчины, знающего, чего он хочет. Он коснулся ее языка – горячий, сильный, настойчивый. Кармен ахнула в его рот, ее тело напряглось как струна. Это было непохоже ни на что, что она могла представить. Глубоко. Интимно. Ошеломляюще влажно и жарко. Он исследовал, вкушал, не спеша, ведя ее за собой в этот танец. Его язык обвил ее, лаская, провоцируя ответ. Она почувствовала легкий солоноватый привкус его кожи, смешанный с остатками кофе и чем-то невыразимо своим, Чейзовым. Ее руки, сжатые в кулаки на коленях, разжались. Одна из них нерешительно поднялась, коснулась его плеча, почувствовала жесткую ткань больничной рубашки и напряжение мышц под ней. Он ответил на прикосновение глухим стоном, заглушенным их соединенными ртами. Его пальцы на ее шее сжались сильнее, притягивая ее ближе, глубже в поцелуй. Ее собственный язык, сначала оцепеневший, начал неуверенно откликаться, следуя его ритму, повторяя движения, робко касаясь его. Это было как падение в бездну тепла и странной, головокружительной слабости. Мир – больница, VILE, ACME, боль – все перестало существовать. Остались только его губы, его язык, его рука на ее шее, его дыхание, смешанное с ее, и жар, разливающийся по всему телу, от макушки до кончиков пальцев ног. Он вел поцелуй, меняя темп – то медленный, глубокий, исследующий, то почти жадный, требовательный. Кармен следовала, теряясь в новизне ощущений, в густой сладости этого вторжения, которое не было насилием, а было… даром? Признанием? Чем-то неизмеримо большим, чем просто прикосновение. Ее пальцы вцепились в его плечо, цепляясь за реальность, пока все остальное тонуло в ощущениях. Когда он наконец оторвался, это было не резко, а медленно, с последним ласковым покусыванием ее нижней губы. Кармен открыла глаза, задыхаясь. Мир плыл. Его лицо было в сантиметрах от нее, освещенное прыгающим светом проектора. Его единственный видимый глаз горел темным, незнакомым огнем – не яростью, не азартом охотника. Это был голод. Глубокий, сконцентрированный. И невероятная нежность, которая испугала ее больше всего. Его губы блестели влажно, дыхание было частым и горячим на ее коже. Он не отпускал ее шею. Его большой палец медленно, почти задумчиво, провел по ее разгоряченной щеке, смахивая невесомую слезинку, о которой она и не подозревала. — Первый раз? — прошептал он хрипло. Вопрос был не насмешкой, а констатацией, звучавшей почти… бережно. Кармен не смогла говорить. Она лишь кивнула, чувствуя, как жар снова заливает ее лицо, но теперь это был другой жар – стыда, гордости, и все еще бушующего внутри нее шторма от поцелуя. Его язык… его вкус… Она не могла оторвать от него взгляд. — Я… я не знала, что… так, — выдавила она наконец, голос сорванный, чужий. Уголки его губ дрогнули в тени улыбки. Не торжествующей. А… удовлетворенной? Тронутой? — Это был только первый урок, дорогая, — прошептал он, его палец все еще гладил ее щеку, а взгляд не отпускал. — И ты… ты невероятно способная ученица. — Его голос звучал низко, хрипло, и в нем не было ни капли прежнего агента ACME. Был только мужчина, только что целовавший женщину, которую он называл врагом, и находящий в этом невероятную, пугающую правду. Кармен смотрела на его губы, на этот рот, только что перевернувший ее мир, и понимала, что их "свидание" в больничной палате только что перешло ту грань, за которой пути назад уже не было. И в ее сердце, рядом со страхом и смятением, расцвел крошечный, яркий цветок чего-то нового и бесконечно желанного.