Неидеал. ❤️ (Постканон, Буэнос-Айресе)

Солнце Буэнос-Айреса медленно клонилось к закату, заливая тёплым светом уютную гостиную в доме Карлотты. Воздух был наполнен ароматом свежесваренного мате и сладковатым запахом только что испечённых эмпанадас. Но Кармен, сидевшая на мягком диване с поджатыми ногами, казалось, не замечала ни уюта, ни домашних запахов. Её пальцы нервно перебирали бахрому на декоративной подушке, а взгляд был устремлён куда-то вдаль, за пределы комнаты, где за окном шумел жизнью Ла-Бока. — Мама, мне нужно поговорить, — наконец выдохнула она, обращаясь к Карлотте, которая расставляла на низком столе чашки. Карлотта мгновенно уловила дрожь в голосе дочери. Отставив мате в сторону, она присела рядом, её глаза, так похожие на карменовские, выражали безмерную тревогу. — ¿Qué pasa, mi corazón? Говори, я слушаю. — Это Чейз... — Кармен сглотнула комок в горле, сжимая подушку так, что костяшки пальцев побелели. — Он... он невыносим! Он оставляет свои носки под кроватью, его портфель вечно валяется на самом видном месте, а его идея «романтического ужина» — это заказать пиццу и смотреть повторы футбольных матчей! Он упрямый, как осёл, и совершенно не слышит, что я ему говорю! Он... — её голос сорвался, и она сдавленно прошептала: — Я думаю, нам нужно расстаться. Тишина повисла в комнате, густая и тяжёлая. Карлотта не ответила сразу. Она медленно провела рукой по волосам, собранным в седеющую у основания косу, и её взгляд стал отстранённым, будто она смотрела не на дочь, а куда-то вглубь десятилетий. — Ах, Чейз и его носки... — наконец произнесла она, и в её голосе зазвучала странная, преувеличенная скорбь. — Это напоминает мне одну историю. Очень печальную историю. О парне, которого я знала в юности. Его звали... Эстебан. Кармен с любопытством подняла на мать глаза. Она никогда не слышала этого имени. — Эстебан был... о, он был не идеален. Совсем не идеален. — Карлотта с драматическим вздохом откинулась на спинку дивана. — У него была ужасная привычка... жевать жвачку с открытым ртом. Это звучало, как будто под окном застрял грузовик с цементом. А ещё он всегда опаздывал. На свидания, на встречи, даже на собственный день рождения, я не шучу! Однажды он опоздал на наш выпускной бал на три часа. Я простояла вся в кружевах, как дура, а он явился с заляпанным грязью мотороллером и букетом одуванчиков, которые сорвал по дороге. Кармен невольно улыбнулась, но Карлотта продолжала с непоколебимой серьёзностью, её глаза блестели от нахлынувших, казалось бы, воспоминаний. — Но, mi hijita, как он меня любил! Он писал для меня стихи. Плохие, ужасно плохие стихи, в которых рифмовал «luna» с «una» и «corazón» с «ratón». Он мог проехать полгорода на своём жалком мотороллере, чтобы принести мне самое свежее мороженое. Он знал, как я люблю песни Хулио Иглесиаса, и пел их мне под гитару фальшивым голосом, не попадая ни в одну ноту. Он был живым, искренним, горячим и совершенно безалаберным... и он обожал меня всю свою жизнь. Она замолчала, и в её голосе вдруг послышалась неподдельная, щемящая грусть. — И что же случилось? — тихо спросила Кармен, уже полностью вовлечённая в историю. — А что случилось? — Карлотта развела руками, и её плечи сгорбились под тяжестью воображаемого горя. — Я его бросила. В один прекрасный день я сказала ему: «Эстебан, я больше не могу этого выносить! Твоё чавканье, твои опоздания, твои ужасные стихи! Я хочу чего-то... большего. Идеального». Он ушёл. А я... — она сделала паузу для драматического эффекта, — а я потом вышла замуж. За очень правильного и очень аккуратного мужчину. Он никогда не опаздывал. Он никогда не жевал с открытым ртом. Он складывал свои носки строго попарно в специальный ящик. И мы прожили вместе шесть лет... совершенно несчастливых лет в тишине и идеальном порядке. Кармен смотрела на мать широко раскрытыми глазами. В её душе боролись сочувствие и ужас. — И... и что с Эстебаном? — прошептала она. — О! — Карлотта прижала руку к сердцу. — Он стал знаменитым поэтом! Его стихи теперь печатают в журналах. Он женился на женщине, которая обожает его чавканье и считает его опоздания милыми. А я... я иногда сижу в этой самой комнате, смотрю на закат и думаю: «Карлотта, а ведь ты могла бы быть счастлива с тем самым неидеальным парнем, который тебя обожал». — Она обвела комнату тоскливым взглядом, словно видя в ней призрак упущенной возможности. — Вся моя жизнь могла сложиться иначе, знай я тогда одну простую вещь. — Какую? — выдохнула Кармен, полностью попав под обаяние этой трагической истории. Карлотта повернулась к ней, её лицо внезапно просветлело, а в уголках глаз заплясали озорные искорки. Она положила свою тёплую ладонь на руку дочери. — Всегда есть выбор, mi amor. Или провести жизнь с неидеальным мужчиной, который тебя обожает, который принесёт тебе одуванчиков и споёт фальшивую серенаду. Или... — она сделала эффектную паузу, — ...или прожить её с идеальным мерзавцем, который аккуратно сложит носки перед тем, как предать тебя. Или, что ещё хуже, в гордом одиночестве, где единственным нарушителем спокойствия будет пыль на идеально заправленной кровати. Она замолчала, глядя на Кармен, а потом на её губах дрогнула улыбка, которая постепенно разрослась до беззастенчивого смеха. — Ой, Кармен! Прости меня, ради всего святого! — она захохотала, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Не было никакого Эстебана! Ну, может, был какой-нибудь мальчик с мотороллером, но уж точно не с одуванчиками! Я всё это выдумала! ¡Dios mío! Твоё лицо! Ты же мне поверила! Кармен несколько секунд сидела в полном оцепенении, её мозг отказывался обрабатывать этот поворот. А потом она тоже начала смеяться — сначала неуверенно, а потом всё громче, пока смех не заполнил всю комнату, смывая прежнее напряжение. — Какой ужас! — всхлипывая от смеха, проговорила Кармен. — Ты... ты так серьёзно это рассказывала! Я уже почти плакала над судьбой бедного Эстебана! — Цель оправдывает средства, дорогая! — подмигнула Карлотта, наливая мате в две чашки. — Я просто хотела показать тебе всю абсурдность твоей идеи. Ты собираешься бросить этого чудесного, горячего, своенравного мужчину из-за носков? Правда? После всего, что вы прошли? Смех постепенно стих, уступив место лёгкому смущению и осознанию. Кармен взяла чашку, согревая ладони о её тёплые стенки. — Когда ты так это преподносишь... это звучит глупо, — призналась она. — Потому что это и есть глупость, — мягко сказала Карлотта. — Перфекционизм — это роскошь, которую никто не может себе позволить в любви. Любовь — это не про идеальные носки, разложенные по парам. Это про то, чтобы в конце долгого дня тебя встречали тёплые объятия. Это про смех над одной и той же шуткой. Это про то, как кто-то приносит тебе чашку кофе именно так, как ты любишь, даже если он потом разбросает свои вещи по всей комнате. Чейз обожает тебя. Это видно по тому, как он на тебя смотрит, словно ты его личное солнце. Разве этого мало? Кармен молчала, но её взгляд стал мягче. Она посмотрела на карту мира, висящую в её комнате, на ту самую булавку с сердечком в Пуатье — месте, где всё началось. — Он и есть твой тот самый идеал, — добавила Карлотта, следуя за её взглядом. — Живой, дышащий и иногда слишком громко жующий пиццу. Не променяй его на призрачный образ. Кармен глубоко вздохнула, а затем поставила чашку на стол и обняла мать. — Спасибо, мама. За совет. И за... выдуманного Эстебана. — Всегда пожалуйста, corazón, — Карлотта нежно погладила её по спине. — Теперь иди и помирись со своим «неидеальным» инспектором. А я, пожалуй, испеку ещё одну партию эмпанадас. На случай, если ему вдруг захочется есть после того, как ты его простишь. Дверь в комнату скрипнула, и на пороге появился сам виновник её терзаний. Чейз выглядел растерянным и виноватым, в руках он сжимал кружку с остатками кофе. — Кармен, я… я кажется, пролил немного кофе на твою книгу о вулканах Исландии, — он произнёс это с такой комичной гримасой ужаса, что Кармен невольно улыбнулась. — Я всё уберу! И куплю новую! И… может быть, свожу тебя в ту самую кофейню, что ты хотела посетить? Он смотрел на неё своими тёплыми карими глазами, полными искреннего раскаяния и надежды. И в этот момент Кармен вдруг с поразительной ясностью осознала, что все его недостатки — это просто обратная сторона его достоинств. Его безалаберность — это следствие его страстной, импульсивной натуры. Его забывчивость — потому что он целиком поглощён тем, что происходит здесь и сейчас. А его громкий смех — потому что он умеет радоваться жизни без оглядки. Она перевела взгляд на мать. Карлотта смотрела на них с тихой, понимающей улыбкой, а затем незаметно вышла из комнаты, оставив их наедине. — Знаешь что, Чейз? — Кармен сделала шаг к нему. — Исландия подождёт. Она взяла у него из рук кружку, поставила её на стол, а затем обняла его, прижавшись лицом к его груди. Она чувствовала, как сильно бьётся его сердце под рубашкой. — Просто в следующий раз… старайся быть аккуратнее с книгами, ладно? — прошептала она. Чейз замер на мгновение, а затем обнял её так крепко, будто боялся, что она исчезнет. — Mon coeur, — его голос прозвучал сдавленно. — Я… я постараюсь. Честно. Она знала, что он, вероятно, снова что-то забудет или испортит. Но она также знала, что он будет стараться. Для неё. Потому что его неидеальная, неправильная, хаотичная любовь была единственной, которую она хотела. ... Тёплый вечерний воздух Буэнос-Айреса, напоённый ароматом цветущего жасмина и далёким гулом города, не принёс Кармен успокоения. Слова матери, смешные и мудрые одновременно, всё ещё звенели в её ушах, смешиваясь с тяжёлым, тревожным стуком собственного сердца. Она стояла на балконе своей комнаты, сжимая в руках прохладные перила и глядя на огни Ла-Боки, расплывающиеся в сумеречной дымке. История про выдуманного Эстебана развеяла мгновенный шторм, но на смену ему пришло глухое, настойчивое беспокойство. Смех утих, а суть проблемы осталась. Она слышала, как за её спиной скрипнула дверь, и по лёгкому щелчку поняла, что мать ушла, оставив их наедине. Воздух в комнате сгустился, наполнился немым вопросом. Кармен обернулась. Чейз стоял посреди её комнаты, этого самого святилища её новой жизни, и выглядел как неловкий мальчишка, пойманный на шалости. Его пиджак был сброшен на её стул, рубашка расстёгнута на пару пуговиц, открывая уголок загорелой шеи. Он смотрел на неё своими тёплыми, карими глазами, в которых читалась та самая упрямая, безалаберная нежность, что сводила её с ума. — Кармен, — его голос, обычно такой уверенный и громкий, сейчас звучал приглушённо, почти робко. — Я... правда не хотел портить твою книгу. Я постараюсь быть аккуратнее. Он сделал шаг вперёд, и его ботинок зацепил тот самый портфель, вечно валявшийся не на месте. Он едва не споткнулся, и это неловкое движение, это чистейшее проявление его сути, вдруг стало последней каплей. Слова матери, её смех, её мудрость — всё это отступило перед накатившей волной раздражения. — Аккуратнее? — её собственный голос прозвучал резче, чем она intended. Он звенел, как стекло, в тишине комнаты. Она видела, как он вздрогнул, и его глаза расширились от неожиданности. — Чейз, ты говоришь это каждый раз. После каждого разлитого кофе, после каждой пары носков, забытых под кроватью, после каждого портфеля, который вечно путается под ногами! Ты неаккуратен, ты упрям, ты не слышишь меня, когда я прошу тебя просто повесить пиджак в шкаф! Она выдохнула, чувствуя, как дрожат её руки. Говорить это было больно, словно она предавала что-то хрупкое и драгоценное, что они так долго строили. — Я не знаю... — голос её сломался, и она отвернулась, чтобы он не увидел внезапно выступивших на глазах слёз. — Я не знаю, смогу ли я продолжать это. Может быть... может быть, нам стоит расстаться. Тишина, которая повисла после этих слов, была оглушительной. Она слышала, как за окном проехала машина, как где-то засмеялся ребёнок. А в комнате было тихо, словно в вакууме. Когда она снова посмотрела на него, её сердце сжалось. Вся его обычная самоуверенность, всё его горячее своенравие испарились. Он стоял, опустив голову, и его плечи, всегда такие прямые и уверенные, теперь казались ссутулившимися под невидимой тяжестью. Он не краснел и не смущался. Он выглядел... опустошённым. — Расстаться, — он повторил это слово тихо, без выражения, как будто пробуя его на вкус и находя его горьким и незнакомым. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах не было ни гнева, ни упрёка. Только неподдельная боль. — Из-за носков? Из-за портфеля? Из-за книги? — Нет! — вырвалось у неё, и это был крик отчаяния. — Не из-за них! Из-за того, что это никогда не изменится! Из-за того, что я чувствую себя сиделкой, а не... — она запнулась, не в силах договорить. — А не кем? — он сделал шаг вперёд, и теперь между ними оставалось всего пару футов. Его голос окреп, в нём зазвучали те самые эмоции, которые он никогда не умел скрывать. — Не той, кого я люблю? Потому что я тебя люблю, Кармен. Да, я беспорядок. Да, я разбрасываю свои вещи. Да, я могу быть упрямым ослом. Но это я. Весь. Без кусочков. И я думал... я надеялся, что ты принимаешь всего меня. А не только удобную часть. Он провёл рукой по лицу, и она впервые заметила, какую усталость могут хранить его черты. — Ты права, я не слышу иногда. Потому что когда я здесь, с тобой, весь мой мир сужается до этой комнаты, до твоего смеха, до твоего взгляда. Всё остальное — ACME, отчёты, даже этот чёртов портфель — просто шум. Я забываю о нём. Я забываю обо всём, кроме тебя. И да, это не оправдание. Это объяснение. Он замолчал, давая ей время, давая ей пространство. Его грудь тяжело вздымалась. Он не пытался её обнять, не пытался переубедить. Он просто стоял и ждал, обнажив перед ней свою уязвимость с мужеством, которое заставило её сердце биться чаще. Кармен смотрела на него — на этого неидеального, упрямого, эмоционального мужчину, который при всей своей безалаберности всегда, всегда ставил её на первое место. Она вспомнила, как он мчался через полгорода, потому что она случайно обмолвилась, что хочет попробовать особенные чуррос из одной кафешки. Как он сидел с ней всю ночь, когда её мучили кошмары о прошлом, и не говорил ни слова, просто держал её руку в своей. Как его лицо озарялось самой чистой, самой искренней радостью, когда он видел её. Её гнев и раздражение начали таять, сменяясь пронзительной, щемящей нежностью. Мать была права. Она готова была променять это живое, дышащее, горячее чувство на призрачный идеал порядка. — Я... я не хочу сиделки, — наконец прошептала она, и её голос дрожал. — И я не хочу расставаться. Она сделала шаг навстречу ему, закрывая последнюю дистанцию между ними. — Ты сводишь меня с ума, Чейз Девино. Твои носки, твой портфель, твоя привычка громко говорить по утрам... всё это сводит меня с ума. — Она подняла руку и коснулась его щеки, чувствуя под пальцами лёгкую щетину и тёплую кожу. — Но отсутствие всего этого свело бы меня с ума ещё сильнее. Она увидела, как в его глазах, ещё секунду назад полных боли, вспыхнула искра надежды. Он наклонился, прижавшись щекой к её ладони. — Я буду стараться, mon coeur, — он прошептал, и его дыхание было тёплым на её коже. — Я не обещаю, что стану идеальным. Но я буду класть носки в корзину для белья. И вешать пиджак. И... и куплю десять таких же книг о вулканах, чтобы ты всегда могла иметь запасную. Она рассмеялась, и смех этот был лёгким, очищающим, смывающим остатки напряжения. — Мне не нужны десять книг, — она сказала, обвивая руками его шею и притягивая его ближе. — Мне нужен ты. Весь. Со всем твоим беспорядком. Просто... может быть, немного менее разрушительный. Он наклонился и прижался лбом к её лбу, закрыв глаза. Это был жест глубокой близости и облегчения. — Идёт, — он выдохнул. — Я буду тише жевать пиццу. — Этого я не просила, — она улыбнулась, чувствуя, как его руки обнимают её за талию, прижимая к себе так крепко, будто он боялся, что она исчезнет. — Твоё фырканье над футбольными матчами — это часть программы. Он рассмеялся, и его смех, громкий и искренний, снова заполнил комнату, вытесняя из неё призраков недавнего разлада. Он поцеловал её — не страстно и нежно, а с какой-то особенной, обетовой нежностью, в которой было обещание стараться, понимать и любить, несмотря ни на что. И когда они наконец разомкнули объятия, Кармен взглядом обвела свою комнату. Ту самую комнату, где каждый предмет дышал её новой жизнью. И теперь среди матрёшек, карт и сувениров лежал его коричневый пиджак на стуле и стоял у кровати его портфель. И эти вещи, эти свидетельства его неидеального, раздражающего, живого присутствия, вдруг показались ей не признаками беспорядка, а самыми ценными трофеями — доказательством того, что её мирная жизнь была наполнена самой главной вещью на свете. Любовью.