Дым сигарет. ❤️ (Постканон)

Пыльный луч закатного солнца пробивался сквозь щель в тяжелых бархатных шторах, подсвечивая золотом частицы пыли, танцующие в воздухе. В тишине просторной, слегка запущенной гостиной номера в отеле слышалось только потрескивание старого паркета под креслом да тихое шипение спирта, которым Кармен пропитывала ватный тампон. Чейз Девино откинулся в глубоком кожаном кресле, его грозная фигура казалась расслабленной, если не считать легкого напряжения в плече поврежденной руки. Она покоилась на подлокотнике, обнаженная по локоть. Темная, липкая полоска крови выделялась на бледной коже предплечья, где лезвие ножа прочертило глубокую, но не смертельную борозду. В его свободной руке дымилась тонкая сигарета, пепел аккуратным столбиком нарастал на ее кончике. Его взгляд, обычно острый и оценивающий, сейчас был рассеян, устремлен куда-то в дымную даль комнаты. Безупречный костюм был расстегнут, галстук сдвинут набок, на лбу блестели капельки пота, сбежавшие от адреналина и боли. Кармен сидела на низком пуфике прямо перед ним, ее роскошное бежевое вечернее платье, расшитое мелкими бусинами, мягко струилось вокруг нее, образуя лужицу шелка на потертом ковре. Весь ее вид – изящная прическа, безупречный макияж, дорогие украшения – резко контрастировал с тем, чем она занималась сейчас: с сосредоточенной точностью опытного человека она обрабатывала рану своего возлюбленного. Ее пальцы, ловкие и сильные, были удивительно нежны, когда она прикасалась к его коже, смывая запекшуюся кровь. — Терпи, — ее голос был тихим, но твердым, нарушая тишину. — Это будет жечь. Она прижала пропитанный спиртом вату к краю раны. Чейз резко втянул воздух сквозь зубы, его рука инстинктивно дернулась, но он тут же заставил ее замерзнуть, лишь пальцы свободной руки сжали подлокотник кресла до побеления костяшек. Дым от сигареты заколебался неровной струйкой. — Merde... — выдохнул он хрипло, но без злобы. — Ты не теряешь сноровки, Сандиего. Кармен не ответила, сосредоточенно работая. Она промокла рану и достала стерильный бинт. Ее движения были быстрыми и точными. — Тебе действительно нужно показаться врачу, Чейз, — проговорила она, начиная аккуратно накладывать повязку, ее пальцы ловко перебирали бинт. — Это глубокая царапина, да, но она могла задеть что-то важное. И риск инфекции... Ты же знаешь, чем это грозит. Чейз усмехнулся, наконец отвел взгляд от дымной пустоты и посмотрел на нее. В его глазах, несмотря на боль и усталость, горел знакомый ей упрямый огонек и что-то теплое, что было предназначено только ей. — Врач? — Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым колечком. — Ma chère, ты преувеличиваешь. Это всего лишь порез. Буквально царапина. Я получал хуже, тренируясь в тире. — Он помахал сигаретой в сторону забинтованной руки. — Твоя забота – лучшая мазь. И повязка... идеальна. Как и все, что ты делаешь. — Его взгляд скользнул по ее платью, по открытым плечам, по сосредоточенному лицу, и в нем вспыхнуло восхищение, смешанное с благодарностью. Кармен завязала бинт надежным узлом, ее пальцы на мгновение задержались на его предплечье, чуть выше повязки. Она подняла глаза, встретив его взгляд. В ее темных глазах читалась тревога, тщательно скрываемая за маской спокойствия. — Упрямец, — прошептала она, но в ее голосе не было осуждения, только забота. — Ты всегда так. Думаешь, что неуязвим. Чейз потушил сигарету в тяжелой пепельнице на столике рядом. Он наклонился вперед, его неповрежденная рука потянулась к ней, сильным, но осторожным движением коснувшись ее щеки. Шероховатость его пальцев контрастировала с нежностью прикосновения. — Неуязвим? Нет. — Его голос стал тише, интимнее. — Но рядом с тобой... я чувствую себя так, словно могу пережить все. Спасибо, mon trésor. За то, что была рядом. За то, что... — Он кивнул на повязку. — ...заботишься. Твоя тревога обо мне... она дороже всех врачей мира. Он провел большим пальцем по ее скуле, смазывая идеальную линию макияжа, но Кармен, казалось, этого не заметила. Она прикрыла глаза на мгновение, прижавшись щекой к его ладони, черпая в этом прикосновении утешение от собственной тревоги. В пыльном закатном свете, среди следов только что пережитой опасности, их мир в эту минуту сузился до стула, пуфика и тихой, исцеляющей заботы, переплетенной с невысказанной, но глубокой благодарностью.