Миллиард роз. ❤️

Запах ударил в нос первым, еще до того, как ключ повернулся в замке. Тяжелый, душный, сладковато-пряный аромат, который невозможно было ни с чем перепутать. Роза. Тысячи, миллионы роз. Чейз Девино замер на пороге своей квартиры в Пуатье, и его пальцы непроизвольно разжались, выпуская ключ, который с глухим лязгом упал в розовую массу, мгновенно исчезнув с глаз долой. Его взгляд скользнул по прихожей, и мозг отказывался воспринимать открывшуюся картину. Весь пол, все горизонтальные поверхности, вплоть до самого потолка, были завалены лепестками. Алые, бардовые, нежно-розовые и белоснежные — они лежали пушистым, шелковистым ковром толщиной в добрый метр, поглотив собой привычные очертания мебели. Из-под этого цветочного сугроба торчали лишь верхушка торшера, напоминавшая странный тропический цветок, и угол его любимого кресла, утопающего в лепестках, как в пучине. Воздух был густым и сладким, им было трудно дышать, и каждый вдох приносил с собой головокружение. Тишина в квартире была оглушительной, звенящей, нарушаемой лишь шелестом лепестков под его ногами, когда он сделал первый неуверенный шаг внутрь. — Ну что ж, — его голос, обычно такой громкий и уверенный, прозвучал приглушенно и странно беспомощно в этой неестественной тишине. — Кажется, на этот раз ты превзошла саму себя, мадмуазель Сандиего. Он медленно продвигался вперед, словно путник по розовым дюнам. Лепестки цеплялись за брюки, засыпали обувь, осыпались с плеч с мягким, почти невесомым шорохом. Он прошел в гостиную, где ситуация была идентичной, и замер посреди комнаты, чувствуя себя абсолютно сбитым с толку. Это не было ни вандализмом, ни угрозой. Это было нечто совершенно иное, не поддававшееся никаким логическим схемам, которыми он привык оперировать. Это было безумие. Восхитительное, дорогостоящее и абсолютно гениальное в своем абсурде безумие. И тогда его взгляд упал на низкий кофейный стол. Среди моря лепестков один, идеально алый и крупный, лежал особняком, а на нем покоилась маленькая, аккуратно сложенная записка. Сердце совершило один странный, тяжелый удар где-то в районе горла. Он наклонился, поднял ее. Бумага пахла так же, как и все вокруг. Развернув ее, он узнал тот самый почерк, который уже успел изучить по ее дневнику. — «В вашем досье, агент Девино, — прочел он вслух, и губы сами собой расплылись в широкой, неподдельной улыбке, — не хватало упоминания о романтической жилке. Решила восполнить пробел. Надеюсь, аромат не вызывает аллергии?» Он расхохотался. Громко, от души, так что грудь ходила ходуном, а эхо разносилось по заваленной лепестками квартире. Он представил, как она, его личная гроза преступного мира, его вечный призрак в красном, с серьезным и сосредоточенным видом организует доставку и размещение тонн лепестков в его отсутствие. Сколько же времени и усилий это потребовало? Целая команда? Или она справилась одна, появившись и исчезнув так же незаметно, как всегда? — Вызывают, черт вас побери! — провозгласил он, обращаясь к призраку, чье присутствие ощущалось в каждом лепестке. — Вызывают головокружение, тошноту и полную потерю профессиональной дееспособности! Поздравляю, вы добились своего. Это ваш самый блестящий и самый идиотский ход. Он повалился в кресло, подняв целую тучу лепестков, которые медленно и грациозно посыпались на него, покрывая коричневый пиджак алым снегом. И продолжал смеяться, чувствуя, как нарастает странное, теплое и щемящее чувство где-то глубоко внутри. Она не стреляла, не взрывала, не оставляла ловушек. Она засыпала его квартиру красотой. Абсурдной, чрезмерной, но настоящей. И в этом жесте читалось все: и ее дерзость, и ее забота, и ее неловкая, неумелая попытка сказать что-то такое, что нельзя было выразить словами. — Ладно, — выдохнул он, сметая лепестки с лица. — Принимаю ваш вызов. Принимаю ваши розы. Но учтите, за такой масштабный жест полагается ответная операция соответствующего уровня. И я обязательно придумаю, какой. Обязательно. Он сидел так еще очень долго, погруженный в аромат тысяч роз, и впервые за многие годы погони мысль о том, чтобы подняться и начать что-то делать, не вызывала у него никакого энтузиазма. Зачем? Ведь здесь, в этом безумном, прекрасном хаосе, созданном ее руками, было так чертовски уютно. ... Просыпаться приходилось медленно, будто всплывая со дна теплого, невероятно ароматного моря. Сознание возвращалось обрывками: сначала — оглушительная, сладкая густота воздуха, пропитанная парфюмом миллионов роз. Потом — мягкость, в которой утопало тело, и шелковистый шелест, сопровождающий каждое движение. И наконец — зрение, открывающее бескрайний простор его собственной спальни, превращенной в странную долину из алых, бардовых и нежно-розовых лепестков. Они покрывали все, как невероятно пышное одеяло, скрывая под собой очертания мебели и создавая причудливые дюны у его кровати. Принять решение встать было подобно подвигу. Каждое движение вызывало лавину лепестков; они осыпались с плеч, цеплялись за волосы, забивались под пижаму. Дорога до ванной комнаты напоминала экспедицию. Приходилось медленно и осторожно прокладывать путь через завалы, чувствуя, как под ногами мягко проваливается этот благоухающий ковер, достигающий ему почти до колен. Воздух был настолько густым, что им буквально можно было позавтракать, а на языке стоял привкус, словно он целую ночь рассасывал дорогие розовые трюфели. — Ну что ж, мадмуазель Сандиего, — проворчал он, наконец добравшись до ванной и оставляя за собой след, похожий на тропу в цветущем саду. — Вы превратили мою жизнь в самый экстравагантный спа-салон на планете. Надеюсь, вы горды собой. Ванна, которую он с некоторым трудом откопал из-под груды лепестков, обещала спасение. Но когда он повернул кран, понял, что даже эта простая процедура теперь стала частью ее грандиозного замысла. Теплая вода, смешиваясь с лепестками в чаше, превращалась в подобие гигантской чаши для пунша, в ароматическую ванну, достойной Клеопатры. Он погрузился в эту воду, и облако алых и розовых шептунов тут же окружило его, прилипло к коже, плавало вокруг, наполняя пространство стевиальным, дурманящим паром. Мыться в таком — значило не смывать грязь, а пропитываться ее духом, ее навязчивой, восхитительной фантазией. Он откинул голову на край ванны, закрыл глаза и позволил смеху, тихому и глубокому, вырваться наружу. Этот смех растворялся в густом воздухе, становясь частью абсурда. — Ладно, — произнес он в пустоту, обращаясь к призраку в красном, который, ему казалось, с насмешливым прищуром наблюдает за ним из каждого уголка этой запертой комнаты. — Выиграли этот раунд. Вы засыпали меня, искупали и, черт побери, вероятно, даже приснились мне в образе гигантской, ухмыляющейся розы. Но знаете что? — Он провел рукой по воде, поднимая горсть лепестков и наблюдая, как они медленно тонут. — Даже мои вещи, даже мой самый заношенный пиджак теперь пахнет вами. Это гениально. Вы не просто вломились в мой дом. Вы вломились в мое обоняние. В мое осязание. В мое… существование. И знаете что? Мне это нравится. После купания, от которого он вышел не столько чистым, сколько основательно промаринованным в розовой эссенции, начался новый квест — поиск одежды. Гардероб оказался не менее щедрым на сюрпризы. Его классический белоснежный воротничок, стоило его надеть, тут же украшался парой прилипших алых лепестков, выглядевших как самая дерзкая и неформальная бутоньерка. Носки, казалось, были созданы специально для того, чтобы набиваться этим душистым мусором. Каждый шаг, каждый жест сопровождался шелестом и новым дуновением аромата, будто он повсюду носил с собой незримый шлейф ее присутствия. Он стоял перед зеркалом в прихожей, поправляя галстук, с которого, как ему показалось, на него подмигивал очередной бардовый лепесток. И поймал себя на мысли, что улыбается. Широко и по-дурацки. Эта тотальная, всепоглощающая атака на его быт не раздражала. Она восхищала. Ее масштабом, ее наглостью, ее абсолютно женственным, заботливым безумием. — Что ж, — сказал он своему отражению, сметая лепесток с плеча, но зная, что через минуту появится новый. — Если это ваша идея осады, то я капитулирую. И с нетерпением жду, что же вы придумаете дальше. Потому что, должен признать, жизнь в вашем розовом плену куда интереснее, чем в моей скучной, предсказуемой реальности. И, выходя из квартиры, он оставил за собой не поле битвы, а сад. Странный, безумный, но бесконечно дорогой сад, который она лично для него вырастила за одну ночь. И мысль о том, чтобы что-то в нем менять, не возникала даже на секунду. ... Чейз Девино стоял посреди своей гостиной, превращенной в благоухающее море из миллионов алых, бардовых и нежно-розовых лепестков, и на него снизошло озарение. Бороться с этим было бессмысленно. Бессмысленно пытаться подмести эту ароматную лавину, бессмысленно искать под ней привычные очертания мебели и тем более — сохранять подобие серьезности. Воздух был настолько густым и сладким, что, казалось, его можно было жевать, а каждый его шаг отзывался глухим, шелковистым шорохом, будто он ходил по пушистому снегу, который пахнет, как парфюмерный бутик. — Что ж, мадмуазель Сандиего, — провозгласил он, разводя руками в театральном жесте, обращаясь к пустоте, которая, однако, была до краев наполнена ее незримым присутствием. — Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет купаться в горе. Логично? В вашем исполнении — более чем! С этим решительным, пусть и абсолютно безумным заявлением, он направился в спальню. Через несколько минут он вернулся, облаченный в темные плавки, которые выглядели до неприличия практично на фоне окружающего его сумасшедшего великолепия. Его торс, привыкший к погоням и напряжению, теперь казался немного комичным в этой роли покорителя розовых вершин. Он подошел к краю самого большого скопления лепестков в центре зала, занес ногу и с некоторой осторожностью погрузил ее в цветочную массу. Лепестки были прохладными, шелковистыми и удивительно плотными. Они облепили его кожу, цепляясь за нее, как тысячи бархатных пальчиков. Сделав еще шаг, он почувствовал, как тонет в этом душистом море все глубже и глубже. — Итак, заплыв на выживание, — проворчал он, уже по колено увязнув в розовой массе. — Дистанция — от дивана до кресла. Стиль — вольный. Главное — не наглотаться этого… э-э-э… ароматического бульона. Он повалился вперед, разрезая грудью мягкое, податливое покрывало. Лепестки взметнулись в воздух, устроив настоящий цветочный фейерверк, и осыпались ему на голову и плечи. Плавать в этом было невозможно в привычном понимании, но можно было плыть, так плыть! Он загребал руками, отталкиваясь от упругой массы, и медленно, словно в замедленной съемке, продвигался вперед. Его тело скользило сквозь прохладную, душистую толщу, и каждый мускул, привыкший к адреналину и яростным усилиям, теперь расслаблялся в этом абсурдном, благоухающем спа-салоне. — Брасс, кажется, здесь не очень эффективен, — с притворной серьезностью заметил он, переворачиваясь на спину и позволяя лепесткам облепить его грудь и живот, словно жидкая, теплая рубашка. — А вот кроль… кроль, пожалуй, сгодится. Если, конечно, не подавиться лепестком розы сорта «грандифлора». Это будет достойная причина для вызова скорой. Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок, утопая в этом безумии. Гора лепестков принимала его, обволакивала, и сквозь оглушительную тишину квартиры ему начали чудиться звуки — ее легкий смех, шелест ее пальто, тот самый, что он слышал в десятках погонь. Она была здесь. Не физически, но дух ее дерзкой, заботливой и такой непредсказуемой шутки витал в каждом лепестке, в каждом вздохе этого густого воздуха. — Признаю, это гениально, — сказал он, поднимая горсть лепестков и наблюдая, как они медленно просыпаются сквозь пальцы обратно в общую массу. — Вы не просто засыпали мою квартиру. Вы устроили мне внеплановый, принудительный отпуск. С ароматерапией, тактильной терапией и полным отрывом от реальности. И знаете что? Мой вердикт: отпуск удался. Наконец, он решил, что накупался вдоволь. Поднявшись с розового ложа, он стоял, весь облепленный алыми и розовыми шептунами, чувствуя себя заново рожденным — и абсолютно дурашливым. Лепестки свисали с его плеч, прилипли к спине, запутались в волосах. Он был похож на мифологического фавна, только что выбравшегося из невероятно романтичной чащи. — Ну что ж, — он отряхнулся, поднимая новое облако ароматной пыли. — Документальных подтверждений, к счастью, нет. Но я уверен, вы где-то там хихикаете, представляя эту картину. Что ж, рад, что смог вас позабавить. Но учтите, — он сделал паузу, и на его лице расплылась ухмылка, — за такой спа-день полагается ответная благодарность. И я обязательно придумаю, какая. Обязательно. Он так и уснул тем вечером, все еще ощущая на коже прохладу и шелк лепестков и с дурацкой улыбкой, которая, казалось, навсегда впитала в себя сладкий, победоносный аромат миллиарда роз.