Часть 1

Врио заведующего приёмным отделением ГКБ #6, травматолог Илья Соколов тяжело опустился на диван в кабинете, проверил телефон, отписался на сообщения и, в ожидании ответа, принялся листать фото в галерее. Он только что закончил пятичасовую операцию и теперь может хоть немного расслабиться, хотелось бы надеяться, что последние часы его смены будут спокойные, чтоб не сглазить, осталось немного. Череда фотографий сменилась одной — фотографией жены на весь экран и мелодией входящего вызова, и он нажал «ответить»: — Илюша, привет, ты звонил? — раздался мягкий женский голос. — Прости, мой был на беззвучном. Как у тебя? — Женька… — негромко выдохнул врач. — Я только с операции… Молодого парня привезли, из-под машины достали, обе ноги собирали… Ходить будет. — торопливо продолжил, понимая, что говорит не то. — Ты как? Как Ксенька? — У нас всё нормально, сегодня пыталась поймать в кулачок тучку. — было понятно, что жена улыбнулась. — Илюш, я соскучилась. — Я тоже. И очень сильно. Ещё пару часов максимум и я буду дома… — Это очень долго… — на выдохе, едва слышно, но он услышал. — Сегодня дежурит Лебедев, но я хочу посмотреть на мальчишку, поэтому ещё часа два хотя бы, Жень… — Я всё понимаю, ты уже забыл, что я сама в недавнем прошлом врач? — хитринка в её голосе заставила улыбнуться ещё шире. — Самый лучший врач. И не в прошлом, а на паузе. Не жди меня, ложись спать. — Мг. А утром ты радостно убежишь на суточное дежурство. — Не придумывай. Я тут без вас мучаюсь каждую минуту. Как завтрашний день пережить не знаю. Терпеть не могу дежурства! — вздохнул. — Жень, серьёзно, ложись, отдохни. Утром же вскочишь ни свет ни заря, я тебя знаю. Секунду… — отодвинул телефон в сторону. — Да! После вежливого постукивания в дверном проёме появилась голова Алёны: — Извините, Илья Анатольевич, Пушков в себя пришёл. — Спасибо, сейчас иду. — Дверь закрылась. — Жень? Я сейчас его проверю и еду. Ложись, пожалуйста! Я приеду и проверю. — Жду. Соколов спрятал телефон в карман и вышел. Жена была упрямая, и он знал, что сейчас его будет ждать горячий ужин и самые родные глаза на свете. На обратном к кабинету пути телефон вновь завибрировал. Мужчина улыбнулся, вытаскивая его из кармана, но, увидев неизвестный номер, остановился и нахмурился. — Да, я Вас слушаю. — Пауза, вошёл в кабинет, плотно закрыл дверь, подошёл к окну, и спрятал руку, сжатую в кулак, в карман. Всё это время на той стороне продолжали говорить. — Значит так, — его голосом можно замораживать продукты. — сейчас у меня нет времени, завтра, с трёх до полчетвертого у Вас будет время. Кафе"Шарм». И ни минутой больше. — не слушая ничего дальше, нажал «отбой». Спрятал документы в сейф, после истории с наркотическими средствами в его кабинете оборудовали кодовый несгораемый шкаф, вызвал такси, оделся и широким шагом покинул здание. *** Машина Соколова припарковалась у входа в кафе за минуту до назначенного им самим времени. Мужчина достал телефон, ответил на сообщения жены, улыбнулся, пролистал несколько фотографий своих девчонок. На душе потеплело. Вдох, выдох и он бодро вошёл в заведение. На входе быстро нашёл глазами вчерашнего собеседника. Собеседницу. Она не изменилась, лишь повзрослела. Кивнул ей головой и сел за столик. Как он и думал, у окна. Мазнул по ней взглядом, сделал заказ и смотрел через её плечо на тихо падающий снег за окном. Больше всего на свете он сейчас хотел бы оказаться дома, обнять Женю с дочкой, уткнуться в её висок, переплести их пальцы и сидеть в тишине. Они всегда хорошо понимали друг друга. Без слов. Слова их всё портили. Правда, они всё же смогли с этим справиться. Только не всегда поступали так, как хотели. Те ещё «фрукты». При мысли о жене и малышке на губах появилась счастливая улыбка. — Ты меня вообще не слышишь?! — резко выдернул его из мыслей капризный голосок. — Ин, чего тебе надо, а? У тебя ещё десять минут. — лениво заметил Илья, грея руки о чашку с кофе. День сегодня тяжелый: с утра и до обеда лекции в университете, вместо обеда эта встреча, потом в больницу и ночное дежурство. Зато! Зато завтра, в один из трёх самых святых дней в году, он будет дома, дома со своими девочками. Собеседница что-то вещала, уши выхватывали отдельные слова: «врач», «заграница», «возможности», «зарплата». А сам врио заведующего весьма невежливо наблюдал за бегом секундной стрелки на наручных часах, подаренных любимой женщиной. — Илья?! — за спиной, чуть сбоку раздался тяжёлый от недовольства, которое она и не пробовала скрывать, голос Ольги. Взгляд говорил сам за себя. Да и выражение лица Антона не сулило ничего хорошего. Соколов радостно улыбнулся и встал. Извинился перед сидящей за столом: — Привет, ребят. — мужчины пожали руки. — Знакомьтесь, это — Инна, моя сестра. В нашем городе проездом. — на самом деле он даже не слушал, зачем она здесь. — А это — Ольга и Антон — друзья семьи. Извини. — короткий взгляд на сестру. Оттащил пару в сторону. Всё это время Ольга пристально смотрела на Илью, она слишком хорошо помнила, что творилось с Женей ещё совсем недавно, но эта женщина действительно была очень похожа на Соколова: -Ребят, это не то, что вы думаете. Она действительно моя сестра. Младшая. Мы долго не виделись и не общались. Я бы и сейчас с ней не разговаривал, но боюсь, что она может к Жене полезть, а вы сами понимаете, что ей этого не надо. — Илья открыто смотрел в глаза анастезиологу. — Я всё расскажу Жене сам. Не волнуйся, я больше никогда не сделаю ей больно. — Надеюсь. — прошипела блондинка. — Иначе, ты меня знаешь… — Знаю, Оль. И спасибо, что ты у Жени есть. Честно. И вам я всё расскажу, только не сейчас. Вы завтра придёте? У крестницы праздник. — Ты уверен? — взгляд Шмелёвой потеплел. — Может, вы этот день втроём проведёте? — Илья удивлённо смотрел на обоих. — Ладно, я с Женей сама созвонюсь. Всё, бывай! — До встречи! Быстро вернулся за столик, разрезал оставшийся кусок пиццы на более мелкие, тщательно и скоро прожевал: — Надеюсь, это всё? Забудь сегодняшний день. И меня забудь. Я отсюда никуда и никогда не уеду. Здесь моя работа, которая мне нравится, и моя любимая семья. Не вздумай даже пошевелиться в её сторону. Ты меня знаешь. — залпом осушил чашку с кофе. — Ты сделала свой выбор, а я свой. И он сделал меня счастливым. Прощай. — положил несколько крупных купюр на столик, придавил блюдцем. Быстро и легко покинул кафе. Завёл машину, проверил телефон, перезвонил супруге. Это стало уже жизненно необходимым — регулярно получать смс и звонки от своей женщины. Писала и звонила в основном Женя, потому что у неё с Ксюшей был режим, который нерадивый папа боялся нарушить. В основном, он боялся позвонить во время кормления или сна малышки, поэтому всегда писал, а Женечка перезванивала. Но сейчас его девочки точно гуляли и он мог спокойно позвонить сам. От её тёплого, родного, нежного, мягкого и любимого голоса стало ещё спокойнее и увереннее. Во время разговора Илью пронзила мысль, от которой он замер. Но звонок по второй линии заставил его поторопиться на работу и приглушить неожиданную гостью. Однако она всё равно пульсировала на подкорке. *** Соколов рухнул на диван в ординаторской и прикрыл глаза. Очередная операция, очередной экстренный случай, очередная спасённая жизнь. Он любил свою работу со всей её тяжестью, суматохой, рисками и адреналином. Правда, в последнее время оперировал тщательно, но без былого задора и радости. Рядом в операционной не было его Жени, Женьки, Женечки. Она одним взглядом могла подбодрить и успокоить. Женька, Евгения Павловна Соколова. В то мгновение, когда она согласилась стать его женой в суровом ЗАГСе, он повторил мысленно свою клятву самому себе — сделать её счастливой. Чтобы она никогда не плакала от боли, горя и обиды. Он и так перестарался. Теперь пытался залечить раны, нанесенные им самим самому родному и любимому человеку. Задремал ненадолго. Мысль, пронзившая его днём, напомнила о себе сейчас. Стиснул руки в кулак и выровнял дыхание. Усилием воли стянул себя с дивана, поставил в микроволновку еду, приготовленную любимой женщиной, включил чайник и залил пакетик с зелёным чаем, кофе уже угрожал политься из носу. Пока грелось, вновь достал телефон и принялся листать фотографии Жени и Ксеньки. Вот Женя спит, казённые светлые стены одноместной палаты родильного отделения их больницы, в которую Евстратова уложила его Женечку до самих родов. Голова женщины лежит на подушке, волосы рассыпались, лицо бледное и даже во сне сосредоточенное. Обморок в коридоре, когда Илья едва успел её подхватить, жуткий токсикоз и возраст, хотя, какой это возраст — сорок лет-то, специфика их работы, хроническое перенапряжение, её гиперответственность уложили его Женю Палну на сохранение. Анна Дмитриевна долго ругалась, Женя украдкой плакала, боясь за малыша, а он сам буквально жил в больнице, разрываясь между палатой жены и приёмным отделением. Все свободные от работы минуты он проводил возле единственной женщины — сидел рядом, держал за руки, рассказывал какие-то глупости, стараясь отвлечь от страшных мыслей. Он был уверен, что это — наказание за его отношение к ней, за его истеричность, отстранённость и подспудное обвинение в смерти Ланы той, которая сделала всё, чтобы спасти соперницу, хотя, по правде говоря, Лана не стоила и срезанного ногтя с мизинца его Жени. Но наказан должен быть он, он и только он, а мучилась опять же Женя. За время пребывания в палате жены, а это все оставшиеся семь с хвостиком месяцев, они с Женей успели лучше узнать друг друга, разобраться в своих обидах и ошибках, он даже дописал докторскую, в промежутках между своими операцими и капельницами будущей мамы. Она многое подсказывала и помогала. И не было бы самой докторской, если бы не она. Когда дочери исполнилось полтора месяца Соколов уехал на день в Москву, защищаться. Ехать не хотелось, не хотелось оставлять девчонок одних, тем более, что у его Женечки не самые приятные ассоциации с этим городом, но научный руководитель настоял именно на столице. Едва закончив речь и выйдя из кабинета Илья сразу же набрал жену. Он вообще старался каждую свободную минуту вдали от неё звонить, надеялся, что таким образом отпугивает её волнения и страхи. Он защитился. Сразу же посыпались предложение от профессуры в Москве. Он был готов — вежливо, но железно отказывался. К вечеру он был уже дома. До сих пор помнил выражение глаз Жени. Радость, облегчение, неверие, настороженность, счастье. А у него в кармане корочка доктора медицинских наук, в рюкзаке куча подарков, в руках огромные букет и торт. На следующий день он узнал, что профессор Ланской покончил с собой. Следующие фотографии, высланные после Ольгой, первых минут жизни их Ксении. Женечка уставшая, бледная, растрёпанная, со следами слёз, склонилась над крохотным свёрточком и вымученно улыбалась. На следующей фотографии она уже смотрела в кадр с какой-то робкой улыбкой. Соколов нахмурился, что-то ему не понравилось на фотке, но он пока не понял, что именно, сравнил с предыдущими. Как он тогда был рад. Рад, что успел попасть в родзал и быть рядом с Женечкой. Да, толку от него было ноль, но жена сказала, что всё равно ощущала его поддержку и силу. Оказалось, быть врачом и никак не иметь возможности помочь дорогому человеку — редкая и изощрённая пытка. Вот они втроём на фото: мама, папа и дочь. Их первая семейная фотография. Вновь увеличил женские глаза и нахмурился. Внутри что-то зашевелилось. Звякнула микроволновка и травматолог принялся за ночной плов. Если бы Женя не пошла в медицину, из неё получился бы отличный повар. Перед глазами стояли её глаза. Догадка смутно шевельнулась внутри и затихла, он не успел её поймать. Вновь взялся за фотографии. Он действительно долго не выдерживал без Жени. Пока он на работе приходилось довольствоваться сугубо фотографиями. Вот и выписка его девочек, опять же, Ольгины фотографии. Женя упросила его выписаться из больницы вечером и тихонько, чтобы коллеги не знали и не пришли поздравлять. Он согласился, хорошо понимал её, обоим хотелось тишины и только друг друга. Ни шариков, ни цветов на выходе. Всё это уже ждало дома. Тут уже он сумел сделать несколько снимков. Счастливая улыбка и глаза. Вновь увеличил. Пожевал щеку изнутри. А вот первое утро их Ксеньки дома. Улыбнулся, на руку упало что-то мокрое. Оторопело понял, что это — его собственные слёзы. Это второй раз. Первый раз он плакал, когда взял на руки эту кроху. Дальше кадры их росписи. На нём строгий костюм с галстуком, на ней платье пастельных тонов, туфельки на каблучке в цвет, та самая прическа, которую она сделала тогда́. Она ей невероятно шла. И подаренные им утром серьги. Женя хотела расписаться тихо, без гостей, но Ольга и Антон внаглую набились в свидетели, тем более, что Шмелёвой они оба были обязаны многим. Да и Ромка с Верой бы обиделись. Девушка хоть и была тогда ещё в инвалидном кресле, но буквально накануне сделала первые шаги. В тот момент она держала Ксению на руках, какое же торжество без этой малышки. Нет, он врёт, второй раз он плакал, когда понял, что после всего Женя всё же сказала «да» и его губы прикоснулись к обручальному кольцу на её пальце. Хоть он и не собирался этого делать, считал, что это из серии мыльных опер, но в тот момент это шло из сердца. Он осознавал, что эти минуты стали решающими. Получит ли он свой последний шанс. Последний шанс стать счастливым. Прощённым и счастливым. И сделать счастливой её. На следующей фотографии Женя со слезами на глазах и улыбкой гладит его склоненную над её пальцами голову. Дальше целая серия фотографий его Жени, Женечки. Она смущалась, но терпеливо улыбалась в камеру. И вновь эти глаза… Дальше шли шутливые фотки Жени с Ольгой, Жени с Ольгой, Митей и Лизой, Жени с Ксенькой, Жени, Жени и только Жени. Погладил большим пальцем золотой ободок на пальце безымянном. Откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза. И резко понял. Обе мысли наперегонки влетели в мозг и старались убедить его, что каждая из них важная и не забыть нужно именно её. Открыл глаза, вошёл в галерею, увеличил поочередно несколько фотографий жены. Так и есть. Откинулся обратно на спинку, вскочил и принялся маршировать по кабинету в полумраке ночника. На всех фотках, даже самых-самых счастливых, на которых его Женя улыбается и, по идее, весела, в глубине глаз, очень глубоко, спрятан страх. Страх!!! Жадно выпил остывший чай и залил новый. Посмотрел вновь на любимое лицо. Так и есть. А чего он удивляется, словно для него это сверхвеликое открытие? Разве не он это всё сделал?! Вся эта история с Ланой и Викой чего стоила?! Его поведение, когда он корчил из себя великого начальника, срывая свою злость на Жене? А она не всегда и отвечала, хотя, она это умеет, чтобы не делать ему ещё больнее! Ему же, бедному-несчастному, больно и плохо. Ой, как же был прав Ромка, ой прав… Как он там говорил? «Живём, как на кладбище, потому что Илье плохо»? Как же он прав… Ключевое слово «Илье». А то, что и Жене было плохо, он же не думал. О ком вообще думал, кроме себя?! И это при том, что он невероятно любит Женю. И что? «Не думаю, что тебе когда-нибудь удастся довести меня, до слез. Так что не принимай это на свой счет.» А в результате что?! Именно из-за него она и плакала! Ещё и тогда, когда ей это меньше всего надо! А так, значит, надо?! «В последнее время Евгения Павловна вынуждена терпеть только твои капризы.» И Вы правы, Павел Аркадьевич, правы, царствие небесное. «Живи своей жизнью, встречайся с друзьями»? Именно капризы истерички пубертатного периода. Потёр лицо руками, посмотрел на очередное фото Жени, ощутил, как его заливает удушливая волна стыда и боли. Провел кончиками пальцев по её лицу. Кретин! Идиот! Слов таких нет! Сколько боли он принёс той, которую любил. Именно любил?! Хм, а когда он говорил Жене, что любит её? Именно эту самую, банальную, затёртую до дыр, и такую простую фразу: «Я тебя люблю»? Пытался вспомнить и не мог. Только «Мне с тобой хорошо», «Ты мне нужна», «Ты была неприступной гордячкой, в которую я сразу влюбился», «Давай с тобой до двухсот лет жить? Мне с тобой нравится». «Двести лет с тобой мучиться? — Почему мучиться? Любить.» Только он, его желания. А ей в приказном порядке — «любить». Любить его. Как обязанность и требование, условие, прям. Сцепил руки на коленях в замок и упёрся в них лбом. Какой же он мудак! Мудила! Женя боялась, что на место Ланы может прийти Вика, ведь с ней он был… Ой… Так… Не был, в смысле постели, но был рядом. Не с Женей, а с… Не пойми кем, манипуляторшей. Ну, а потом кто? Студентки? Другого объяснения он придумать не может. Неужели она всерьёз думает, что её, Женечку, сможет хоть кто-то заменить?! Она же такая одна! Сильная, смелая, острая на язык, слабая, ранимая, трусишка. И несомненно верящая в него. Очень любимая. Женщина-магнит. К ней его тянет с первых секунд знакомства и до сегодняшнего дня. Именно она и спасла его тогда, продолжая спасать и сейчас. Маршировал по кабинету. Женя, Женечка… Эх, надо было бы завтра поговорить… Посмотрел на часы. Уже сегодня. Но сегодня — день рождения их Ксеньки, явно не самый удачный момент. Но надо. Размышления прервала Галина — привезли мальчика с переломом, пришлось отвлечься. Вот как они ночью-то ноги умудряются ломать?!