Глава 1. Воспоминания

Иголка в ловких пальчиках маленькой пятилетней девчушки бойко сновала туда-сюда, сметывая рукав очередной мужской сорочки. Сама же девочка ушла глубоко в свои мысли. Отрешиться от чисто механической работы и от урчащего от голода живота было нетрудно. Да и не требовалось ей уделять много внимания такому знакомому действию, как однотипный пошив – в свои небольшие годы она уже потеряла счет сметанным рукавам, наметанным воротничкам и подшитым подолам. К сожалению, к вечному недоеданию привыкнуть пока так и не удалось. Механически орудуя иголкой, девочка в очередной раз обдумывала ситуацию, в которой осознала себя недавно. Эту жизнь до недавнего времени она почти не помнила. Первые четкие воспоминания о предыдущей жизни стали приходить как раз в возрасте трех-четырех лет. Именно это, скорей всего, и сыграло роль в том, что бытие маленьким ребенком совсем не отложилось в памяти. Более полноценная и структурированная память взрослой женщины с обширным жизненным опытом буквально отформатировала мозг. Сама же перерожденка считала это огромным плюсом – ей не пришлось мучиться со взрослым сознанием в теле младенца. Случись подобное и женщина, наверное, сошла бы с ума. А что до уничтоженных детских воспоминаний – то они были не так уж и велики на тот момент времени. Пять лет, как-никак. Переродилась она в этом мире 15 июля 1857 года. Удивительно, но и день и месяц рождения совпадали с ее прошлым воплощением. Это было немного странно, но удобно – не пришлось запоминать новую дату рождения. В действительности, не слишком полезная поблажка от мироздания - тут совсем не праздновали эти самые дни рождения. Еще более странным оказалось то, что и звали ее в этой жизни абсолютно точно так же, как и в прошлой - Анной. Точнее, Энни. На английский манер, так как за стенами ателье, в котором уже пару лет работала и жила семья Барнетт, простирался Лондон викторианской эпохи. Окончательное осознание своей прошлой жизни и личности произошло у Анны буквально пару недель назад. Да, да – Анны. Английское произношение своего имени девочка отчаянно не любила, каждый раз вспоминая надоевшую еще в прошлом мире песню Майкла Джексона. Возможно, именно эта нелюбовь и стала спусковым крючком для пришедших воспоминаний. В тот запомнившийся надолго вечер девочка была ошеломлена внезапным пониманием, что худая, бледная, подслеповатая и постоянно горбящаяся женщина, зовущая ее нелюбимой версией имени и протягивающая ей краюху серого хлеба, не была ее матерью. Точнее, не была той любимой, теплой и заботливой мамой из прошлой жизни, которая всегда опекала Анну. Даже когда уже пришел черед им поменяться ролями. Стоящая напротив с куском черствого хлеба изможденная женщина была для Анны Николаевны абсолютно новым, почти незнакомым человеком. У Элизы Барнетт, двадцатипятилетней вдовы и матери нового тела Анны, была довольно приятная внешность. Лицо сердечком, большие красивые карие глаза, темные пушистые ресницы, аккуратный носик, чуть полноватая нижняя губа, густые длинные шоколадного цвета волосы и чистая кожа. Впечатление от неплохой внешности портило сквозящее в каждом движении ощущение вековой усталости и надломленности. Что уж говорить о постоянной привычке этой женщины сутулиться? Всего лишь дань многолетней работе швеей. В свои двадцать пять лет миссис Барнетт, хоть и выглядела неплохо, но казалась гораздо старше. Это было именно из-за того, что двигалась она как немощная или больная старая женщина. В этой незнакомке было очень мало той теплоты, заботы или любви, что Аня всегда отождествляла со словом «мама». Да еще и взрослое сознание мешало Анне Николаевне воспринимать Элизу Барнетт именно матерью, а не просто родственницей. Сама же Элиза из-за вечной усталости и необходимости работать на износ для того, чтобы обеспечить себя и свою малолетнюю дочь, не сразу обратила внимание на не самые очевидные изменения в ребенке. За последние два года, прошедшие со смерти мужа, некогда энергичная и позитивная женщина стала не просто тенью себя, а изменилась до неузнаваемости. У них с Энни больше не было защитника, они перестали есть досыта, что уж там говорить о маленьких радостях жизни типа красивой заколки для волос или скромного серебряного колечка на пальчик. Все это пришлось обменять в первый же месяц на хлеб, пока Элиза искала новое место жительства. После, уже пристроившись в каморке под крышей ателье мистера Таггерти, которого не иначе как Бог ей послал, молодая женщина долго приходила в себя. Она постепенно приучала себя работать аккуратнее, быстрее и гораздо больше часов в день, чем прежде, когда в основном работал муж, а она лишь брала посильную работу на дом. Во всей этой серой непроглядной рутине Элиза не сразу сообразила, что стала получать на руки чуть большую оплату от мистера Таггерти. Рост доходов происходил настолько медленно, что женщина не сразу осознала это. Из недели в неделю у нее оставались лишние фартинги, потом лишними стали пенсы, затем за пару недель успевал накопиться дополнительный шиллинг и вскоре женщина уже с удивлением и некоторым непониманием пялилась на пару-тройку шиллингов, лежащих у нее на ладони после всех необходимых трат на неделю. Элиза списала это на удачную рыночную сделку раз, второй, третий и лишь позже до нее наконец дошло, что изначальная недельная сумма получки выросла. Следующую рабочую неделю миссис Барнетт с удивлением и оторопью наблюдала, как ее маленькая пятилетняя Энни заправски сметывала для нее рукава, пришивала пуговицы и подшивала мелкими аккуратными потайными стежками подолы. Первая мысль, пришедшая в голову женщины, была страшна – в ее дочь вселился дьявол! Но… ведь дьявол не стал бы помогать ей так добросовестно исполнять взятую работу? Ведь не стал же? А вот милостивый Боженька мог. Или могла помочь ее любимая мама, так рано ушедшая на небеса и теперь явно смотрящая на нее ангелом и помогающая своей Лизоньке. После такого собственного открытия Элиза помолилась на воскресной службе особенно тщательно. Поблагодарила всех, кого сочла нужным за подобное чудо, и успокоилась. Ее даже не удивили робкие осторожные вопросы об истории их семьи и внезапная потеря памяти дочери. Элиза прекрасно знала, что за все в жизни нужно было платить, а ребенок даже не сильно-то и изменился! Как молчала в большинстве случаев, так и продолжала молчать, но при этом стала настоящей помощницей для Элизы. Это было не иначе как Божье провидение! Ну, или награда за то, что не бросила Энни после смерти мужа, как того советовал ее прежний работодатель. Анна же действительно никак не могла вспомнить отца своего нового тела – он исчез еще до того, как она осознала себя. Детские воспоминания о нем были частью нещадно вымещенной старой памяти. На осторожные попытки узнать как можно больше о семейном положении, Элиза рассказала, что отец Анны был каменщиком – одним из многих тысяч, строивших постоянно растущую вширь и вверх столицу империи. Звали отца этого тела банально Джоном и умер он от холеры пару лет назад. Из истории девочка помнила, что эпидемии холеры в эти времена накатывали эпизодически и уносили жизни тысяч и тысяч людей, не считаясь с их сословным положением. Возможно, что именно жизнь без мужчины в это трудное время так рано и состарила Элизу. Почему та не вышла заново замуж, было понятно – кому была нужна женщина с трехлетним, на тот момент, ребенком на руках? Пожалуй, именно этим можно было частично объяснить и отсутствие теплых чувств у матери к дочери. Элизе, честно говоря, было совсем не до сюсюканья с маленькой дочерью. Ей приходилось выживать, ведь других родственников ни у Элизы, ни у Джона уже не осталось. Причем женщина, потеряв мужа, не бросила ребенка на задворках Лондона, не продала – что уже было неплохо. Анна в тот же вечер сумела разглядеть себя в чане с водой. Позже она уже более детально изучила доставшееся ей личико в приличных размеров зеркале в рабочем зале ателье. Теперь она могла с уверенностью сказать, что не взяла от не отложившегося в памяти мужчины ничего. Абсолютно. Она была почти полной копией своей матери. Уже сейчас можно было предсказать, что и Анна вырастет долговязой, худой, с маленькой грудью и узкими бедрами. Прекрасное телосложение для модели XX века, но при этом очень далекое от нужного для выживания в XIX. Особенно, если Анна в этой жизни когда-нибудь решилась бы родить ребенка. Глядя на повсеместную грязь и антисанитарию, испытывая чуть ли не ежедневное чувство голода и зная о «прекрасных» медицинских практиках этого времени и повальной детской смертности, а также о положении женщины в обществе, думать о том, чтобы привести в этот мир дитя, не хотелось. Это просто было бы преступлением. В прошлой жизни детей у Анны не было. Так получилось. Родилась она в 1940 году в Советском Союзе. Великую Отечественную войну она, естественно, не помнила. Росла девочка в чисто женском коллективе – воспитывали ее мама с бабушкой. Ни молодой отец, ни дед, ушедшие на фронт в 1941, не вернулись с войны. Повезло еще, что семья жила в довольно крупном городе в Сибири и что не пришлось двум женщинам с годовалым ребенком на руках перебираться в тыл через всю страну. Мать и бабушка во время войны пошли работать на завод, хотя по образованию обе были гуманитариями. Одному из многих эвакуированных в тыл предприятий срочно требовались работники. Любые. А вот учителя музыки на годы войны закономерно оказались без надобности. Именно учительницей музыки до войны и работала бабушка. Мама же так и не успела закончить университет и получить диплом филолога. Сначала была ранняя беременность Аней, потом пришла война. Матери так никогда и не удалось закончить начатое в довоенные годы образование. После войны на заводе все так же требовались рабочие, ведь многие мужчины не вернулись с фронта. Платили на производстве хорошо, и мама просто не решилась бросить работу и вернуться к учебе. Хотя бабушка ее и уговаривала это сделать. Сама Анна на тот момент только собиралась идти в школу и плохо помнила эти разговоры на кухне их маленькой двухкомнатной квартирки. Аня тоже росла гуманитарием – ей легко давались литература, история и языки. После войны многие учили иностранные языки - немецкий, английский или французский. Удачно, что в школе Ани преподавали именно французский – девочке нравилась идея выучить язык, который в свое время выучила и до сих пор хорошо знала бабушка. Они часто практиковались дома между собой, а ничего не понимающая в их беседе мама лишь счастливо улыбалась и с удовольствием слушала красивую текучую речь с непривычными для советского человека ритмическими интонациями. Эвфонический язык, как-никак. Точные науки и математика давались Ане чуть хуже. Они просто были скучными. Зато она с детства великолепно рисовала, а вот музыкального слуха от бабушки ей не перепало. Обидно. Когда пришла пора выбирать университет, Анна поступила и отучилась на искусствоведа. Не самый денежный или востребованный род деятельности в Советском Союзе, но с поддержкой бабушки и мамы, удалось выбрать профессию именно для души. Специализировалась она, естественно, на русском реализме – Федотов, Репин, Шишкин, Перов. Именно по такому направлению можно было найти работу в шестидесятых. Но тайной страстью Анны всегда были импрессионисты. Именно полотна Моне, Дега, Ренуара и Сезанна заставляли трепетать струны ее души. Легкость, эфемерность, неосязаемое чувство мечтательности и витающих грез в работах любимых мастеров всегда поднимали ей настроение и помогали не отчаиваться. Больше всего она любила пейзажи импрессионистов. Особенно морские. Далекие моря Европы, неоднократно виденные на полотнах своих любимых художников, казались женщине таинственными, притягательными и теплыми. Именно мечтая о них, Анна Николаевна справлялась с трудностями в жизни. Когда на дворе наступили лихие девяностые, Анне Николаевне было уже пятьдесят. До пенсии оставалось каких-то пять лет. К этому времени и бабушка, и мама уже ушли из жизни. Бабушка прожила долгую жизнь и до своей смерти в начале 80-ых оставалась крепкой, бойкой и относительно здоровой. А вот мама буквально сгорела за пару лет после смерти бабушки – ей тогда еще только исполнилось шестьдесят. И Анна осталась совсем одна. Замужем она не была ни разу, хотя в свое время случилась у нее пара интрижек. Все-таки, искусство — это богема. Хоть и социалистическая. Детей она завести не решилась. Возможно из-за того, что так и не нашла именно своего мужчину. А может быть, потому что абсолютно не представляла как это – жить с мужчиной под одной крышей. Когда начались проблемы с зарплатами, ее уволили с должности в университете, где она была приходящим профессором истории искусств. Ставок хранителя фонда и реставратора в местном музее изобразительного искусства на жизнь не хватало. Пришлось выживать дачей, соленьями на зиму, картошкой, шитьем и вязанием. Ну и иногда рисовать портреты братков на заказ. Стыдно, но что было делать? Именно благодаря этим связям она в те тяжелые годы и смогла спасти свой музей от тотального разграбления. Потом-то жизнь наладилась, но преподавать она так и не вернулась, как бы ее ни просили. Да и из музея вскоре ушла на заслуженную пенсию. Изредка, и только по старой дружбе, давала частные уроки рисования детям бывших бандитов. Те к тому времени уже успели остепениться и стать приличными бизнесменами. Хорошие связи надо было поддерживать. Когда уже ближе к восьмидесяти годкам со здоровьем стало не очень хорошо, Анна переехала на дачу. Свою же двухкомнатную квартиру в хорошем районе, доставшуюся в наследство от бабушки с мамой, она сдавала. На эти деньги и жила. Пенсия у музейного работника была смешная, а на даче был простаивающий полностью благоустроенный дом. Там она и жила оставшиеся годы с парочкой кур и котов. Чистый воздух, тишина, спокойствие - почти деревня, но недалеко от города. Много читала. Даже Жюль Верна в оригинале на французском. Умудрилась и технику освоить. И компьютерные игры. Да кто не играл в ферму или не кормил цифровых рыбок в начале XXI века? Ушла Анна Николаевна из жизни легко. Было ей на тот момент восемьдесят четыре года. Теперь же на дворе стоял 1862 год и новой Анне только что исполнилось пять лет. Что тут сказать? Викторианская Англия, однако. Радовало лишь то, что не средневековье! Насколько знала Анна Николаевна, в это время правительство уже начинало задумываться о гигиене, образовании и канализации. Даже для самых бедных слоев населения. Но все равно, жизнь в Лондоне, мегаполисе по меркам XIX века, оставляла желать лучшего. Правильнее будет сказать - прозябание, а не жизнь. Охарактеризовать ежедневные попытки не умереть как-то иначе не получалось. Не такое перерождение представляла себе Анна. Иногда, малодушничая, даже хотелось забыть прошлую жизнь, дабы более полноценно чувствовать себя частью этого мира и времени. Это хотя бы помогло не так сильно страдать от постоянного голода, холода, грязи, бедности! Но опыт прошлой жизни был бесценен и мог помочь выжить в этих не самых благоприятных условиях. Анна Николаевна ни за что не променяла бы его на возможность чувствовать себя дома в этом неуютном мире. Что знала Анна о жизни в викторианской Англии? Немного. Историю она, как предмет, любила, но в советских школах мало уделялось внимания быту рабочего сословия в Англии этого периода. Хотя, скорей всего, жизнь в России этого времени не сильно-то и отличалась. А историю России Анна не просто хорошо помнила со времен школы и института - она ежедневно погружалась в нее, работая с картинами по своей специальности! Русский реализм как раз и показывал быт крестьян, до недавнего времени бывших крепостными, рабочих и солдат - обычных людей XIX века. Полноценно понять того же Репина с его «Бурлаками» или Перова с «Дедушкой и внучком» было невозможно без знания истории. Так что, заочно Анна Николаевна была прекрасно знакома с жизнью в этом времени. Могли ли ее теоретические знания как-то помочь улучшить положение их маленькой семьи здесь и сейчас? Вряд ли. Анна могла неплохо рисовать, знала, как выращивать растения, следить за живностью, вязать и шить. Вот последнее уже пригодилось – мало кто из детей пятилетнего возраста с той же легкостью, что и Анна, орудовал иголкой, помогая матери справляться с взятой работой. Да и усидчивости обычным детишкам не хватало. Но все равно, умение шить и вязать Анна считала лишь только вспомогательным элементом. Ни открыть свое собственное ателье, ни стать законодательницей моды, ни запатентовать какое-нибудь изобретение и жить на доход от него, Анна бы не смогла. Не тот пол. Не то происхождение. Не те материальные возможности. Девочка прекрасно понимала, что ни закончить институт, ни путешествовать по миру ей в этой жизни не суждено. На обучение она могла бы и забить – Анна Николаевна, спасибо прошлой жизни, уже была прекрасно образована. А вот попутешествовать или добраться до любимых импрессионистов хотелось неимоверно. Временные рамки для этого как раз подходили. Но, скорей всего, не судьба. Перерожденке можно было в этой жизни лишь попытаться выбиться в люди и заложить неплохую базу для будущих возможных детей. Но заметку в памяти она все-таки сделала, ведь переезд во Францию был более вероятен в этом мире, чем в прошлом. Кем могла бы стать в этой жизни уважающая себя девушка из рабочего сословия? Вариантов было откровенно мало. На начальном этапе карьеры лишь служанкой, кухаркой, швеей, работницей фабрики или фермы. Эти профессии официально не требовали даже маломальского образования, но и не давали возможности для социального лифта. «Вырасти» из служанки до личной горничной или экономки было немыслимо трудно. Перспектив карьерного роста на фабрике или ферме не было вообще. Без образования, но с гарантией повысить социальное положение, можно было лишь выйти замуж за священника и стать той самой «женой викария», что обучала бедняков грамоте и секла нерадивых малолетних учеников розгами. Однако, жить пришлось бы, скорей всего, где-нибудь в сельской местности. Стараясь не слишком глубоко вдыхать грязный и вонючий воздух Лондона, девочка думала, что это было бы даже плюсом. Вот только связываться с религией Анне не хотелось. Не ее это было. Не ее. Из других возможностей лишь профессии медсестры, экономки, учительницы или гувернантки позволили бы в будущем не только занять более значимое место в обществе, но и скопить денег. А там, чем черт не шутит, и обзавестись собственным углом. Правда, для начала пришлось бы не только закончить специальные платные курсы и получить диплом с отличием, но и наработать хорошие рекомендации и репутацию на более низких должностях. Путь вверх по карьерной лестнице был непростым и очень медленным. И опасным для женщины. В этом ракурсе вариант становления швеей не был таким уж и провальным, ведь по возможности уже сейчас можно было добыть в личное пользование лучшее изобретение этого времени – швейную машинку Зингер. Были бы деньги.