Глава 2. Бытовые будни

Элиза Барнетт, мать Анны, работала швеей в небольшом, но довольно успешном ателье в Уэст-Энде, в Лондоне. Жила, как и все работницы именно этого ателье, в малюсенькой комнатке-кладовке под крышей, в здании самого ателье. Окна в этом чулане под крышей не было. На самом деле, это были просто райские условия для этого времени в столице для вдовы с ребенком. Мистер Таггерти – владелец ателье – был неплохим человеком и по мере возможности заботился о своих работницах, как и учили церковники. Самое худшее, что могли на себе испытать от его гнева за испорченное изделие швеи, была в сердцах отвешенная пощечина и урезание оплаты. Многим женщинам в XIX веке жилось намного хуже. Анна Николаевна слышала рассказы других швей об их жизни и работе до того, как они попали под крыло к мистеру Таггерти. Потогонные мастерские Китая ее времени нервно курили в стороне. Условия труда в викторианской Англии любой человек будущего назвал бы рабскими. Непрерывная работа с восхода до заката, с редкими отлучками по нужде. Изо дня в день. Пока тело наконец не сдавалось. После всех этих рассказов, Анне иногда казалось, что Лондон XIX века был одним большим ателье, обслуживающим джентльменов со всей империи. Размеры самой империи поражали. Да, Англия уже потеряла североамериканские колонии, но ведь были еще Индия, Африка, Южная Америка и Австралия с Канадой. Уэст-Энд, где находилась их мастерская, был переполнен шившими на заказ портными, старьевщиками и торговцами тканью. Огромное количество мастеров по изготовлению пальто, брюк, жилетов и отделочников работало прямо на дому в своих бедных кварталах. Лондон был столицей развитого мира в это время, а английский стиль и британская одежда считались во всем остальном мире эталоном элегантности. Массового рынка готовой одежды еще не было и большинство бедных граждан обычно покупали одежду, бывшую в употреблении. Даже слуги богатых людей часто получали изношенную одежду от своих работодателей, как подарок или стимул, некоторые из вещей затем продавались. В жилых кварталах рабочего класса портные изготавливали одежду вручную по доступным ценам с использованием дешевой ткани. Благо, ткацкая индустрия этого времени была очень хорошо развита и даже, на удивление, немного автоматизирована. Но даже так покупка одежды была относительно дорогой по сравнению со средним доходом бедного человека. Очень часто эти портные получали основной доход от пошива одежды для более известных портных, которые передавали им часть работы – этакий аутсорсинг. Именно по такой системе работала Элиза Барнетт, пока был жив ее муж. Но в те счастливые времена именно он и был основным добытчиком в семье, а жена лишь изредка помогала и в основном нянчилась с маленькой Энни и обслуживала в быту работягу-мужа. Мистер Таггерти, текущий работодатель миссис Барнетт, в свое время пошел другим путем. Он предпочёл самолично контролировать качество и скорость работы швей, а потому все они находились под одной крышей в рабочем зале. Набирал он исключительно одиноких женщин и лишь тех, что соглашались жить прямо в здании ателье. И нет, не потому что имел какие-то скрытые извращенные помыслы. Ему просто было легче работать с женщинами. На данный момент в маленьких каморках под крышей, в одиночку или по двое, ютилось семь мастериц, причем маленький ребенок был лишь у Элизы. Постоянный надзор от мистера Таггерти не позволял швеям расслабиться и шить без должной аккуратности. Проверенные работницы в шаговой доступности и под личным контролем позволяли владельцу ателье гарантировать своим клиентам качество и скорость пошива. Именно так мистеру Таггерти удавалось конкурировать с другими ателье. Швейная и текстильная промышленность интенсивно развивалась в Англии в это время. Анна знала, что и мировая высокая мода началась именно с англичан: в 1857, в год ее рождения в этом мире, в Париже был открыт модный дом Чарльза Фредерика Уорта, выходца из Линкольншира. Через несколько лет должны были появиться первые магазины готового платья. Американский Зингер вышел на международный рынок в 1855, а значит массовый пошив готового платья был уже не за горами. Но пока, в текущем 1862 году большинство ателье Лондона, включая и мастерскую мистера Таггерти, работали по старинке. Вручную. Анна Николаевна не могла бы предсказать, как долго еще продержится подобная рабочая схема. Возможно, их с Элизой в скором будущем ждали еще более тяжелые времена. Индустриальный прогресс, он такой – сметет и не заметит. Анна с рождения была рядом с постоянно работающей матерью. Из рассказов Элизы девочка знала, что, когда еще был жив отец и у них была комнатка побольше, мать брала работу на дом. Правда, немного, так как у нее была новорожденная Анна. Если же малютка капризничала, то Элиза пристегивала ее к себе в слинг и при этом иногда продолжала работать. Теперь же они снимали малюсенькую каморку в ателье и матери приходилось брать Анну в общий рабочий зал мастерской. По первому времени она привязывала девочку толстой веревкой к ноге, чтобы у малышки не было возможности уползти или убежать от работающей матери. А что было делать вдове-сироте? Не оставлять же ребенка одного в каморке под крышей? Удивительно, что мистер Таггерти согласился на подобное. Женщине повезло, что Анна с рождения была очень тихим и послушным ребенком. Вероятно, даже еще не осознав себя, девочка все-таки каким-то образом понимала, что стоило вести себя тихо-тихо. Как только наладилась мелкая моторика в детском теле, Аня стала помогать матери – пришивала пуговицы или обрабатывала отверстия для них, вставляла нитки в иголки, чуть позже распарывала неудачные швы, а затем и сама уже выполняла простенький ремонт сданной на починку одежды. Оплата труда чаще всего осуществлялась поштучно – сколько изделий успел закончить, столько и платили. Помощь Ани, в прошлой жизни умевшей отлично шить и вязать, была для их маленькой семьи бесценна. Каждый день приходилось вставать затемно. Тело Анны уже давно привыкло просыпаться от негромкого стука в дверь – этакий будильник от владельца ателье и главного портного в одном лице. Мистер Таггерти не считал зазорным разбудить своих работниц – ведь часов или окна, чтобы вставать с солнцем в сдаваемых каморках, не было. Сам же мастер просыпался еще раньше, пользуясь для своевременной побудки платными услугами колотильщиков. В стоимость каморки под крышей входил и типичный английский завтрак. Ломоть серого хлеба, овсянка на воде и стакан молока – вот и весь незамысловатый утренний перекус. Хорошо хоть, что это было именно молоко, а не пиво! Читала Анна Николаевна в прошлой жизни о типичной еде для бедняков XIX века. Но мистер Таггерти здраво рассуждал, что швейное дело требовало аккуратности и трезвости. Уже к семи утра все работницы собирались в рабочем зале ателье и начинали очередной рабочий день. Перерыва на обед не было. Отлучаться по нужде старались по минимуму. Повезло, что Элиза была именно швеей – дабы работницы не пачкали ткань грязными руками, мистер Таггерти настаивал на помывке рук с мылом до начала работы и после каждой отлучки. Хоть какая-то гигиена. Приемные часы для клиентов в ателье были с десяти утра и до шести вечера. Работящий владелец и главный портной мистер Уильям Таггерти сам официально работал с восьми до семи, с часовым перерывом на обед. Его жена и две дочери при этом тоже не гнушались помогать в ателье и работать по дому. Миссис Елизавета Таггерти, жена владельца ателье, занималась стиркой и глажкой готовой продукции, а также вела бухгалтерию семейного бизнеса. Удивительно, но именно она была намного лучше образована, чем ее муж. Старшая девочка, двенадцатилетняя Шарлотта, следила за чистотой во всем доме и с нешуточным рвением делала это в рабочей зоне ателье. Особенно, при симпатичных клиентах мужского пола. Младшая, восьмилетняя Клара, проводила больше всего времени с матерью – в этом возрасте она уже училась готовить, сервировать и подавать на стол. Обе девочки с непоказным удовольствием учились обязанностям по дому, кроить и шить у отца, а также писать, читать и считать на ежедневных часовых уроках, даваемых им их матерью. Слуг в доме не держали. Мистер Таггерти был не то чтобы прижимистым человеком, но предпочитал не отдавать деньги на сторону. Да и зачем ему это было делать, когда посильную помощь могли оказать собственные дочери? Семейство было дружным, работящим и порядочным. Для взрослых швей рабочий день заканчивался лишь к девяти. Именно тогда тушилась лампадка в общем рабочем зале. Раньше этого времени никто никогда и не уходил – заканчивать работу у себя в комнате, платя за масло для личной лампадки из собственного кармана, было глупо. Женщины работали шесть дней из семи. В ателье был даже официальный выходной – воскресенье. Вот только был этот выходной чуточку фиктивным. Нет, не из-за попытки мистера Таггерти как-то обойти несуществующие на данный момент законы о защите труда. Просто, раз оплата была поштучной, то и брать работу к себе в комнату не возбранялось. Разумеется, при сдаче такой работы мастер всегда очень внимательно ее осматривал, пытаясь разглядеть изъяны или грязь. Когда же он их находил, то безбожно занижал плату за пошив. Анна, будучи ребенком определенного возраста, не являлась официальной работницей ателье и не получала отдельную зарплату. Это было не от того, что подобный детский труд был запрещен законодательством и нарушители сурово карались. Что вы! Ничего подобного! Единственным законодательством, существующим на данный момент и хоть как-то ограничивающим детский труд, был «Закон о фабриках». С 1833 года сей закон запрещал трудоустройство лиц, не достигших девяти лет, и ограничивал рабочий день для детей в возрасте от девяти до тринадцати лет восемью часами, а для подростков в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет — двенадцатью часами. Однако, этот закон распространялся только на текстильные мануфактуры определенного размера и численности рабочих. И никак не на швейные мастерские типа ателье мистера Таггерти. Владелец ателье сам по себе был хорошим человеком, добродетельным и действительно чтящим Библейские заповеди. На своих работницах он не наживался. И он сквозь пальцы смотрел сначала на присутствие малышки Энни в рабочем зале ателье, потом на корявые первые попытки девчушки помочь матери, затем на полноценную и почти профессиональную помощь Анны Николаевны в выполнении взятой Элизой на руки работы. Никто, включая мать тела, не заставлял Анну работать. Но перерожденка прекрасно понимала, что если она не будет помогать, то она будет еще больше голодать. А этого не хотелось. Голод – это упадок сил, ведущий к недомоганиям и болезням. Помня о возможностях, а точнее «невозможностях», медицины XIX века и об эпизодических эпидемиях, Анна Николаевна никак не могла допустить подобного. А потому вскоре, мистер Таггерти стал просто считать Элизу с Анной за одну рабочую единицу. Это позволяло в совокупности зарабатывать больше, чем могла среднестатистическая швея, и стать Элизе для владельца ателье весьма ценным работником. Конкуренция за действительно хорошее рабочее место с сравнительно хорошими условиями труда в эти времена была просто зверская. Столица империи развивалась семимильными шагами. Строилось много новых фабрик и заводов, но население увеличивалось быстрее, чем создавались новые рабочие места. Город был почти ежедневно покрыт туманами, которые были не просто природным явлением. Туманы были смесью смога из пышущих дымом труб многочисленных предприятий и испарений с Темзы, об экологической чистоте которой в этом времени еще даже не задумывались. От этого воздух в мегаполисе стоял густой и удушающий, на цвет – одновременно зеленовато-черный и оранжевый. И все равно, люди все прибывали и прибывали в столицу, напрягая и так не справляющуюся инфраструктуру. На данный момент в Лондоне почти не было нормальной канализации. Использовали либо сливные, либо выгребные ямы. С помощью сливных отводили нечистоты прямо в Темзу. А в выгребных грязь просто накапливалась. Были люди, которые чистили выгребные ямы – золотари. До начала XX века нечистоты в шутку называли «ночным золотом», так как «сокровища» вывозились ночью, чтобы запах никого не смущал. Соответственно, ассенизаторов и прозвали золотарями. Но их услуги не всем были по карману. Да и предпочитали «специализироваться» подобные работники на вывозе твердых отходов - лошадиного навоза, например. Поэтому случалось и так, что бедняки жили в домах, окруженных «озерцами» дурно пахнущих нечистот. Их, в буквальном смысле, переплывали на досках и других подручных «плавсредствах». В этом плане квартал, где находилось ателье и проживала Анна с матерью, был одним из лучших в Уэст-Энде. Можно сказать даже прекрасным. Канализации в нем еще не было, но ателье, мастерские и магазинчики, расположенные тут, были среднего пошиба, и их хозяева могли себе позволить услуги золотарей. Да и туалеты на задворках содержались в приличном виде – вдруг какому клиенту приспичит? Элиза как раз на прошлой неделе рассказывала о «Великом зловонии» 1858 года. Погода в то лето выдалась просто нереально жаркой. Темза подсохла и зацвела. Вонь стояла настолько сильная, что работать в закрытых помещениях было практически невозможно, а держать окна открытыми и подавно. Хорошо, что Анна этого не помнила – на тот момент ей был только год отроду. Из истории девочка знала, что проект канализации Лондона вроде уже на тот момент существовал, но, как оказалось, достроить к 1858 году его еще не успели. Без этого проекта, пусть даже на тот момент лишь частично воплощенного, город бы вообще захлебнулся в нечистотах. Анна лишь горестно вздыхала, слушая рассказ. До реально хорошо функционирующей канализации было еще очень далеко. А до регулярной еженощной помывки улиц и подавно. Что уж говорить о всяких санэпидемстанциях и штрафах за несоблюдение предписанной законом чистоты публичных помещений! Боже, как Анне Николаевне иногда не хватало обычных маленьких радостей XX века, о которых она даже не задумывалась в прошлой жизни, принимая их за обыденность и само собой разумеющееся. Слава богу, хоть гигиена во второй половине XIX века уже была частью жизни даже для самых низких сословий. Священник в своих воскресных проповедях постоянно твердил о необходимости чистоты не только тела, но и помещений для борьбы с холерой. Дешевое доступное мыло и быстрыми темпами повсеместно строящиеся публичные бани делали жизнь хоть чуть-чуть не настолько ужасной, как в более ранние времена. В их с Элизой комнатке стоял таз с водой для утренних водных процедур. А вот по субботам, после работы, было принято ходить в баню и устраивать стирку. Помывка холодной водой в публичной бане недалеко от церкви Святого Мартина стоила всего один пенни. Теплая вода стоила уже два. Женщину с маленьким ребенком считали за одну единицу. Индивидуальная помывочная кабинка могла быть оккупирована аж на три часа. Именно там, в бане по субботам, и стирались Элиза с Анной. Не сказать, что эти заведения работали круглосуточно, но до полуночи точно. Многие работали допоздна, а помывка перед воскресеньем была чуть ли не обязательной. В церковь и в воскресную школу надлежало идти умытой, причесанной и в чистой одежде. Закономерно, вечер субботы был самым любимым временем на неделе для Анны Николаевны. Жаль, что бюджет семьи позволял лишь одну капитальную помывку и стирку в неделю. Эпидемии холеры все еще вспыхивали, но продолжительных периодов болезни, как с 1848 по 1854, когда погибло более чем пятьдесят тысяч человек по всей Англии и Уэльсу, больше не было. До повальной дезинфекции с применением хлорки было еще далеко. Правда, благодаря проповедям, даже самый последний бомж знал, что необходимо было соблюдать личную гигиену, а питьевую воду стоило по возможности кипятить. То, что многие не соблюдали этих правил, не значило, что они их не знали! Для Анны с Элизой без собственной кухни было невероятно сложно соблюдать эти заветы. Но Анна договорилась с хозяевами ателье о возможности раз в день кипятить медный чайник в кухне на огне. Разрешили. Сказалось хорошее отношение к ценной работнице. Воду приходилось брать с колонки в конце улицы, а туалет был на заднем дворе. Ну как туалет - обычная деревянная будочка с дырой и ямой под ней, прям как в деревне, на даче или в советском пионерском лагере. Поговаривали, что уже в следующем году улицу, на которой находилось ателье мистера Таггерти, будут подключать к основной городской канализации и водоснабжению. Лет через пять-десять можно было ожидать и газификацию. Пока же, небольшой двухэтажный дом с чердаком отапливался дровами через камин. Хозяева ателье уже заранее задумывались об оборудовании пары туалетных комнат –для семьи и, возможно, еще одной в рабочей зоне для клиентов. Анна с нетерпением ждала этих нововведений. Обучение во второй половине XIX века в Англии для детей из рабочих сословий было минимальным. Иначе охарактеризовать бесплатные уроки в воскресной церковной школе Анна Николаевна не могла. Когда самой Ане исполнилось семь лет, она тоже стала посещать эти уроки. Подобное обучение длилось примерно год-два. Небольшая школа, организованная при церкви в соседнем квартале, получала благотворительную поддержку со стороны среднего класса и предоставляла детям из бедных рабочих семей возможность получить базовое образование: навыки чтения, писания и арифметики. Даже это было удивительным, ведь насколько Аня помнила из прошлой жизни, массовое обучение в индустриальных странах началось лишь к третьей четверти XIX века. На уроках в школе, проводимых сразу после воскресной службы, не было какого-либо разделения на классы или возрасты. Еженедельно в небольшой комнатке при церквушке присутствовало примерно двадцать соседских детей, возрастом с семи до девяти лет. Обычно никто не задерживался на обучении после достижения девятилетия, так как с этого возраста уже можно было полноценно работать. Семилетняя Анна всегда вела себя хорошо, пыталась писать красивым разборчивым почерком и была готова с правильным ответом на любой заданный вопрос. Ей редко доставалось розгами от жены викария, ведущей эти благотворительные уроки. При этом Анна пыталась не слыть любимицей учительницы, никогда сама напоказ свои знания не выставляла и уж тем более не ябедничала или доносила на проказничавших за спиной учительницы детей. Ей не нужны были конфликты с этими маленькими зверёнышами. Именно зверёнышами. По-другому Анна не смогла бы их охарактеризовать. Мальчишки и девчонки школьного возраста, приходящие на благотворительные занятия по воскресеньям, почти поголовно состояли в бандах. В это время большинство ее одногодок ежедневно, при этом почти всегда нелегально, работало или эпизодически подрабатывало - типа принеси-подай, дайте вашу лошадь подержать или «а не купите ли вы, уважаемый сэр, газетку». Но полученных от честного труда фартингов и пенсов было ничтожно мало, а потому дети подворовывали, дрались за добычу на кулаках и ножах, курили и жевали краденый табак, а некоторые по возможности и телом торговали. Боже, да за последние два года осмысленной жизни в этом мире, Анна не смогла бы пересчитать, сколько раз замечала краем глаза различные непотребности, творящиеся в подворотнях. Подобное среди зверенышей считалось неплохой возможностью заработать хотя бы пару пенсов или фартингов – в зависимости от требуемых клиентом услуг. Редко кто из этих детей пытался вести праведную жизнь. XIX век мало способствовал этому. И почти никто из них не ценил возможности получить хоть какое-то образование. Поэтому Анне изредка приходилось специально подставляться под наказание, чтобы не выделяться. Удары розог были предпочтительней, чем полноценная темная от зверёнышей. Там и зашибить нечаянно могли. Разумеется, быть высеченной розгами было реально дико и больно. Шея и руки после наказания всегда нещадно болели. Анна терпела и лишь, придя домой, промывала вспухшую и изредка лопнувшую от особо сильного удара кожу кипяченой водой. Повезло, что на ней всегда все абсурдно быстро заживало. Более странно было то, что когда миссис Тибблс, жене викария, приходилось-таки отвешивать Анне наказания, женщина пыталась осторожничать. Девочка долго думала над причинами подобного щадящего отношения. Ничем иным, как качеством одежды, объяснить это Анна так и не смогла. Ну и ходившими по кварталу слухами. Одежду мать шила им сама. И это была очень добротно пошитая одежда из ткани высшего доступного им качества. Аня и Элиза всегда выглядели на класс выше их настоящего социального положения и при этом не распространялись об истории семьи. Да, на данный момент они для всех были членами рабочего сословия, но в воздухе витал этакий флер загадки их возможного по-настоящему нетривиального происхождения. Для Анны это было немного странно – ведь все соседи знали, что Элиза работала швеей. Девочка с легкостью прослеживала логические связи между профессией матери и хорошей одеждой их семьи, но люди в квартале продолжали выдумывать небылицы.