Щека

Джон ощупывает покрасневшую щёку, трогая кожу пальцами. Движения осторожные, выверенные до хирургической точности. Не хватало сейчас своим осмотром сделать больнее. –Болит? Лололошка, слегка смущенный таким вниманием к своему лицу, готов бросить дежурное "нет, всё в порядке" или отрицательно мотнуть головой. Но Джон смотрит на него так, что он почти слышит шипящее "даже не думай". Приходится экстренно проходить арку принятия: "нет"-"бывало и хуже"-"ладно, немного"-"да, болит, Джон, только прекрати так пялиться". В ответ говорит лишь короткое: –Болит. Джон вздыхает. Ожидаемо. Хоть они и мироходцы междумирцы и априори выносливее любого человека, у Джона удар поставлен. Удивительно, что он не выбил Лололошке челюсть. А, нет. Пальцы скользят выше по подбородку и нащупывают слабое смещение нижней челюсти. Она сама встанет на место, но ощущения всё равно должно быть не из приятных. Становится ещё более неловко. –Прости. Пальцы исчезают с разгорячённой кожи, заменяемые прохладной ладонью. Пульсирующая, почти огнём горящая щека, приятно остывает. Лололошка, мелко морщась от боли и облегчённо выдыхая от ползущего по отбитой стороне лица лечебного заклинание, льнёт чуть ближе. –Ничего. Мне не стоило давить на такие темы. –...Да. Не стоило. Джон убирает руку и осматривает свою работу: воспаление сошло на нет, осталась лишь лёгкая краснота, которая тоже не продержится долго. Да, так определенно лучше. Побои этому лицу не идут. (Джон мысленно поправляет себя. Не "этому лицу". А Лололошке. Почему-то факт, что побит именно Лололошка, теперь имеет особое значение.) Учёный, ощущая, что даже такой "первой помощи" недостаточно, склоняется ближе и легко клюёт губами бывшее место ушиба. Невинный чмок, от которого Лололошка вновь краснеет. Но теперь от смущения. –А это..? –Чтобы точно не болело. У Харриса на лице–хитрая лисья улыбка, а глаза за стеклом очков плещутся разогретым мёдом. Солнце в карих радужках отражается теплом в морской бездне глаз напротив. Лололошка улыбается, зеркаля чужую улыбку с большей нежностью. Ло тоже придвигается ближе. Стягивает очки с рыжей оправой, цепляя на кудрявую макушку, и принимается легко целовать лицо Джона. Сперва покрасневшие уголки глаз и веки, а следом спускается губами вниз по тонким солёным дорожкам. Сейчас причина их появления не важна. Не имеет значения, были это слёзы злости, горечи или обиды–это всё ещё слёзы. Джон удивлённо вскидывает брови, не ожидав ответной ласки. –Ну и что ты делаешь, красотка? Отпихивать не спешит. Наблюдает. –Лечу. Чтобы тоже больно не было. Ученый не может сдержать смешка. –Дурак ты, Лололошка. И Джон, должно быть, дурак не меньше. Потому что копию свою не то что не отгоняет под угрозой слияния или "ну всё-всё-хватит, мне идти надо." А наоборот. Обвивает легко руками, зарываясь пальцами в спутанные пряди и чуть почёсывая. Нужно будет привести этого оболтуса в порядок, как выдастся минутка. Лололошка, касаниями разнеженный, тоже лезет обниматься. Больше не целует, просто утыкаясь носом в чужую шею. Ему хорошо, даже не смотря на то что недавно хотелось стены бить и орать на двойника. Сейчас он замер в этом мгновении. Они замерли. Согретые теплом друг друга, как коты под лучами летнего солнца. Они не слились, но духовно–едины. В объятиях друг друга они наслаждаются одними на двоих касаниями, общим тихим дыханием, общим пульсом. Стоять в какой-то момент становится неудобно, и они глупо валятся в траву, не расцепляясь. Делят пару-тройку тихих смешков между собой, двигаясь как можно ближе друг к другу, гладят и скребут друг друга по лопаткам и макушкам. Джону хорошо. И Лололошке тоже. И кажется теперь, что ни Лукий, ни Отец им не угроза. Что, держась рядом друг друга, как и говорила мать, они всё смогут и преодолеют. Но это потом. Потом, когда руки устанут цепляться за ткань, ноги, сплетённые в узлы, затекут, и нужно будет снова бежать и действовать.