Часть 79

POV: ВсеЗаОдного Это... утомительно. Планировать каждый шаг, каждое дыхание. На протяжении двух столетий я возводил свою империю. Тщательно. Методично. Как ювелир — я оттачивал преступную систему, где каждый элемент, каждый винтик играл свою роль. И всё это — работало. Континенты склонялись. Страны прогибались. Но Япония… Только она продолжала сопротивляться. Последняя заноза в плоти моей власти. Всё из-за него. Моего брата... и тех, кто унаследовал "ОдинЗаВсех". Я охотился на них. Уничтожал каждого носителя. Но как бы я ни давил, причуда ускользала. Будто сама судьба смеялась мне в лицо. Когда появился Всемогущий — Япония обрела лицо героя. Символа, что посмел встать напротив меня. Он вытеснил моих людей, раз за разом разрушал моё влияние. И мне пришлось вмешаться лично. Впервые за десятилетия. Это стоило мне дорого. Я медленно поднял руку и почесал лоб. Искажённая кожа — тянулась, ныла, зудела фантомной болью. Даже после стольких лет. След от удара, оставленного символом мира. Тук... Тук... — по коридору раздались шаги. Чёткие, ритмичные. Кожаные туфли на холодном камне. Дверь отворилась. Вошёл мужчина: высокий, в классическом чёрном костюме, с аккуратной шляпой и белой маской без лица. — Господин ВсеЗаОдного. Задание выполнено, — спокойно, отчётливо произнёс он, склонив голову в знак уважения. — Выполнено? — медленно повернулся я к нему. Маска на лице издала глухой скрип, напоминая о своём существовании. — Я в этом… сомневаюсь. Я неторопливо махнул рукой — из пола выросло кресло, словно повинуясь моей воле. — Присядь. Выпей. Он бесшумно подошёл, сел, взял из хрустального подноса стеклянный бокал для виски внутри был налить сам виски. Лёд тихо зазвенел в прозрачной глубине, пока он делал первый глоток. По щелчку пальцев включился телевизор, вмонтированный в чёрную стену. Экран засветился яркими кадрами вечерних новостей. — …Сегодня, наконец, был пойман герой, известный под прозвищем "Солдатик". Однако произошло непредвиденное — на него было совершено покушение прямо перед ловлей. Нападавший скрылся, в данный момент ведутся поиски. Сам Солдатик находится в больнице, угрозы его жизни нет… — Миловидная телеведущая продолжала говорить, но я больше не слушал её. Я смотрел на него. На того, кто осмелился сказать: «задание выполнено». В его движениях не было ни дрожи, ни сомнений. Только абсолютный покой. Но я слишком долго живу, чтобы верить в видимость. Три… два… один. Он сжал бокал в ладони. Внешне всё ещё безмятежен, словно статуя. Но я знал — это был гнев. Тихий, холодный, сдержанный. Хруст. Хрупкое стекло не выдержало давления и с глухим звуком треснуло в его руках. Он медленно поднялся, не торопясь. Из внутреннего кармана вытащил белоснежный платок и аккуратно вытер пальцы. Даже кровь не успела стечь. Затем он развернулся к двери. — Будь осторожен, — сказал я напоследок. — Солдатик больше не попадётся на подобное. В следующий раз он будет в два раза осторожнее. Он учится. Он замер на мгновение у выхода. Повернул голову — маска не выражала эмоций, но голос был отчётливым, без лишней бравады: — Никто ещё не выжил после встречи со мной. Кроме вас. Я не намерен ломать эту статистику. Он ушёл. Я остался один и перевёл взгляд на место, где в его руках разлетелся бокал. Ни единого осколка. Ни капли. Чисто, как после операции хирурга. Хех. Смесь патологической одержимости чистотой и маниакального перфекционизма — сделали из него профессионального киллера. Я медленно опустил руку на грудь — туда, где когда-то прошёлся лазер Киры. Шрам уродливой полосой тянулся по коже, и я не стал его лечить. Наоборот — я сам настоял, чтобы он остался. Память. Метка. Напоминание о нём. Теперь этот шрам зудит. Иногда пульсирует фантомной болью. Будто сердце под ним до сих пор помнит ту вспышку. Солдатик... Как же ты не вовремя появился. И в то же время — как вовремя. Я искал тебя. Искал слишком долго. Целых два столетия. Я знал что ты жив. Я подготовился, и в этот раз ты умрёшь. *** POV Кира — Апчхи! — чихнул я, и из носа эффектно вылетела сопля. С грустным достоинством вытер её об простыню. Да, вот так — по-солдатски. — Дядя, вы заболели? — с тревогой спросил пацан, лет семи от силы. — Не переводи тему, шкет, — ухмыльнулся я. — Ты проиграл. А значит — получай шелбан! Он обречённо подставил лоб, и я аккуратно щёлкнул его по голове. Не сильно — но с характером. С расчётом на эффект. — Аааа! — завопил пацан, схватившись за голову, и, размазывая слёзы, выскочил из палаты. Я довольно вздохнул, откинувшись на подушку. — Эх... какая приятная музыка для моих ушей. Вот уже месяц как я валяюсь в этой больничной койке. Сначала хотел сбежать — как и положено нормальному человеку с улицы. Но… меня убедили остаться. Врачи, угрозы, подкуп мороженым — всё как положено. Доктор, осматривая меня, только охал и ахал. Типа: "Как вы вообще живы, мистер Кира?!" А я вот жив. И даже иногда улыбаюсь. Если вкратце — я поломан. Прямо с головы и до пяток. Мозг — повреждён. Как именно? Без понятия. Доктор что-то тараторил, но, если бы я понимал медицинские термины, я бы, возможно, сам себя лечил. Дальше — кости. Мышцы. Всё срослось неправильно. А что вы хотели? Я же как таракан — выжил после сотни передряг, просто сложился в новых местах. Мне предложили "всё починить". Сломать обратно — и собрать как надо. Сначала я посмеялся. Потом согласился. Ведь в больнице были пациенты с полезными причудами. С их помощью и моей регенерацией мы это провернули. Забавный факт: анестезия на меня не работает. Как и обезболивающее. Так что, пока они по-новой ломали мои кости, я просто терпел. Перейдём от старых переломов к свежим дыркам от пуль. Первая пуля — почти прощание с жизнью. Она прошла всего в миллиметре от сердца. Спас меня мой… апгрейд. В груди у меня есть особый орган — биогенератор, через который я выпускаю лазер. Он не просто даёт мне силу, но и физически сдвинул сердце чуть левее, чем у обычных людей. Вот он и сыграл свою роль — буквально прикрыл меня изнутри. Иронично, да? Сила, которая убивает, в этот раз спасла. Кстати, раз уж зашла речь о сердце. Оказывается, с ним и правда проблемы. Не просто "щемит на дождь" или "болит от тоски" — нет, реальные проблемы. Врач так и сказал: "Вы, молодой человек, вообще как ещё живёте?" Вот и думай теперь, может, эти боли в груди были не просто так. Не от эмоций. Не от того, что меня сбили машиной, прострелили лёгкое и сломали кости. Нет. Сердце, оказывается, всё это время тоже играло свою игру на грани. Ну что ж, мило. Добавим это в список моих «приятных сюрпризов». Вторую пулю я поймал рукой. Красиво получилось, если бы не то, что она воткнулась в кост. А вот третья… пробила лёгкое. Если бы не быстрая помощь — был бы я уже труп с пробитым легким. Все пули прошли на вылет. Все, кроме той, что в руке — она решила остаться. Сувенир, так сказать. Ах да, ещё один интересный момент. Доктор, ковыряясь в моей крови, нашёл следы сыворотки V. Той самой. Хорошо, что он был болтлив только до момента, как я сжал ему горло. Мы мило побеседовали, и он сам стёр все данные. Чудо дипломатии. Знаешь, я ведь не шучу — в тот момент, когда в грудь влетела вторая пуля, я и правда увидел… лицо Иисуса. Чисто на секунду. Теперь думаю, может, не просто так? Может, это было не глюк, а предупреждение. Или насмешка. Но факт остаётся фактом — моя жизнь тогда висела на волоске. И теперь этот волос чуть толще. Но не намного. — Я понимаю, что вы не любите детей, Кира-сан, — с лёгким укором сказала вошедшая в палату женщина. — Но всё же... не стоит их обижать. Мы живём в современном обществе, и такое тут не приветствуется. Психолог. Настоящий, живой психолог. Когда герои узнали, что на момент моей "смерти" мне было всего семнадцать — сразу вызвали специалиста по башке. С ней мы уже неделю как болтаем. У нас... была прекрасная первая встреча. Я сломал ей руку. *** Флешбек — Здравствуйте, Солдатик-сан, — сказала она, войдя в палату. На ней был строгий костюм, в руках — блокнот и ручка. — Я буду с вами работать до вашего полного выздоровления. Надеюсь на плодотворное сотрудничество. Я даже не глядя на неё повернулся к Айзаве и спросил: — Вы нахрен вызвали психолога? — Кира, тебе нужна помощь. Твоя реакция на раздражители — ненормальна. Тебе всего семнадцать, а ты уже прошёл через самую кровавую войну за последние двести лет. Просто... для нашего спокойствия — пройди проверку, — сказал Айзава спокойно, даже как-то сонно. — Эх, бля… хорошо, — выдохнул я тяжело. Ща проверюсь… Так проверюсь, что потом будут молить меня о прощении. Докажу, что я нормальный, а не псих. Подумаешь, у меня есть вторая личность — ничего такого. Вот Такеши — он был настоящий псих. Психолог между тем спокойно села в кресло у моей кровати. — Попробуйте думать о чём-то хорошем, — мягко сказала она и дотронулась до моей руки. И тут я почувствовал — в мой разум кто-то вломился. — ТРЕВОГА! Внутреннее вторжение! — тут же появился рядом Альфа. — Я знаю! — рявкнул я. Мгновенно перехватив её руку, я с силой выкрутил её и сломал в двух местах. Женщина закричала от боли. Герои тут же рванули ко мне, оттащили её и попытались остановить меня. Я соскочил с кровати, разъярённый. — Не смей лезть мне в голову, ёбаная тварь! — заорал я, ярость кипела в каждом слове. Герои держали меня за плечи, с двух сторон, но я продолжал рваться вперёд, готовый втащить всем, кто посмеет сунуться в мой мозг без спроса. Через час я успокоился и лёг обратно в кровать. Меня отпустило. Внутри осталось только раздражение… и лёгкая тошнота от самого себя. Психолог уже вернулась — теперь с гипсом на руке. Ладонь перебинтована, пальцы неуверенно подрагивают. На этот раз в палате, помимо героев, уже стояли два охранника. Один даже держал в руках шокер. — Э-эм, К-кира-с-сан, — её голос дрожал, как и руки, — пожалуйста… позвольте прикоснуться к вам. Моя причуда… она позволяет чувствовать эмоции других. Я смогу… смогу вам помочь. Я молча посмотрел на Айзаву. Он уловил взгляд. Один миг — и он понял, что я прошу. Если что-то пойдёт не так — он отключит её причуду. — Знай… я буквально переступаю через себя, — хрипло выдавил я, и медленно протянул к ней руку. Она нерешительно шагнула ближе, губы побелели от напряжения. Кончиками пальцев коснулась моей ладони. Я чуть вздрогнул — чужая причуда проникла в меня, но на этот раз осторожно, мягко. — Раздражение, — прошептала она, едва касаясь моей руки. — Оно первое, оно яркое… как вспышка. Но оно не главное. Оно уходит. На секунду она замолчала, будто задыхаясь от того, что чувствует. — Под ним… — её голос дрогнул, — под ним — боль. Сильная. Глубокая. Настолько сильная, что она как будто уже не ощущается. Она стала частью тебя. Ты живёшь с ней, дышишь с ней. Потеря. Такая тяжёлая, что кажется, мир рухнул и продолжает рушиться каждый день. Я чувствую обиду. Не просто на кого-то. На всё. На этот чёртов мир. На себя. На людей. И... злость. Она кипит в тебе, сдерживаемая ярость, которая не нашла выхода. Ты хочешь кричать, разрушать, но молчишь. Её пальцы дрожали. Потом она отпустила мою руку — и не выдержала. Заплакала. — Я… я не знаю, как ты это выдерживаешь, — всхлипывая сказала она. — Как ты вообще всё ещё жив с этим внутри? Тц, бесит она меня. — Эй, эй. Это уже не шутки. Тебе нужна помощь, понимаешь? — рядом, как тень, появился Альфа. — Я тебе не раз это говорил. Не отталкивай её. Попробуй... стать мягче, хоть на секунду. Я не ответил. Просто злился. — Хех, давай. Попробуй теперь прикоснуться, — бросил я, глядя на психолога. Она встала, всё ещё вытирая слёзы, и с сомнением потянулась ко мне. Её пальцы легли на мою кожу — и в ту же секунду лицо её исказилось. Как будто она вгляделась в бездну — и та посмотрела в ответ. Психолог рухнула на колени. Дышала тяжело, судорожно, глядя на меня снизу вверх, как загнанный зверёк. — Скажи. Что я чувствую? — Злость… — выдавила она. — Всепоглощающая, животная злость, как буря, что не утихает. Жажда. Ты жаждешь боя. Не из-за страха, не из-за долга. Из-за… удовольствия. Ты радуешься возможности снова почувствовать кровь, кости, крики. Но под этим — грусть. Тихая, глубокая, как похоронный звон. И всё это вместе… Она отпрянула, отползла от меня. — Уйди от меня! — закричала она. — Ты не человек… Человек не может чувствовать это всё одновременно! Это невозможно! *** Конец флешбека. — Да-да, не трогать детей. Они цветы новой жизни. Мы это уже проходили, — скучным голосом протянул я, уставившись в потолок. — Хех. Успокоилась? Ты неделю ходила тут, как на иголках. Шаг влево — и ты готова была выпрыгнуть в окно. — Пожалуйста, не напоминайте мне об этом... непрофессиональном моменте моей карьеры, — пробормотала она и быстро спрятала дрожащую руку за спину. Боится. До сих пор боится. И правильно делает, сучка. Нечего было лезть мне в голову. — Ну что? Играем в врача дальше? Что будем делать теперь? — голос мой был холоден, почти насмешлив. — Мне нужно... чтобы вы рассказали о ключевых моментах своей жизни, — стараясь говорить спокойно, ответила она. — Это поможет мне... точнее определить, что с вами. *** POV Психолога. Я шла по коридору академии Юэй. Стены — светлые, чистые, как всегда… А внутри всё наоборот. Тошнота, тревога и пульс, который не хочет сбавлять темпа с самого утра. Через несколько дней начнётся отбор новых учеников, и здание уже оживало: сотрудники возвращались к обычному ритму, кабинеты открывались, повсюду слышались шаги и разговоры. Но всё это будто шло мимо меня. Мои мысли были там, в палате. С Ним. С Кирой. С Солдатиком. Я знала, что у него будут проблемы. Уже по рапортам и медицинской карте было видно: не обычный подросток. Не просто травмированный. Сломанный. Но я не ожидала… этого. Я не была готова к глазам, в которых горит и боль, и ярость, и… удовольствие. От сражений. От смерти. От хаоса. Он опасен. Я дошла до нужной двери. Сделала глубокий вдох. Постучала. — Войдите, — донеслось изнутри. Я вошла. Комната оказалась просторной и почти без мебели. В углу — худощавый мужчина с пронзительным, но добрым взглядом. А за столом, как всегда, сидел он. Директор Юэй. Маленький мышонок в строгом костюме, за спиной которого скрывалась мощь и интеллект. — Присаживайтесь, — мягко сказал директор, кивнув на кресло напротив. — И не обращайте внимания на этого человека, — он указал на худощавого мужчину. — Это мой коллега, он здесь по своим делам. Я вежливо кивнула и села. Руки дрожали. Я старалась держать их на коленях, чтобы этого не было видно. — Что вы можете рассказать о Солдатике? — начал Яги. Тут меня прорвало. — Он… раздражает. С самого начала. — Я сама не поняла, как заговорила. Слова шли, будто откуда-то глубже, чем разум. — Он будто давит на нервы своим взглядом, своим молчанием. Это первое, что чувствуется рядом с ним — раздражение. Яркое. Как вспышка. Словно он… мешает самой реальности быть стабильной. Я на секунду запнулась. В груди сдавило. Казалось, если я сейчас не выговорюсь — задохнусь. — Но это только оболочка, — выдохнула я. — Внутри всё хуже. Под этим молчанием — пустота и боль. Глубокая, как воронка. Человека, которого ломали — снова и снова. Не просто били. Уничтожали. И он… не забыл. Он всё помнит. Каждый момент. — Посттравматическое расстройство? — тихо уточнил директор Незу, сцепив лапки на столе. — Больше, — я покачала головой. — Это что-то глубже, чем ПТСР. Его психика не только пострадала. Она изменилась. Приспособилась. Его мир — это постоянная война. Он жил там, где слабость карается мгновенно. И он выжил, но… не остался прежним. Он не просто травмирован. Он перенастроен. — Тогда почему он сражается на нашей стороне? — спросил Яги. В его голосе не было обвинения — только беспокойство. — Потому что сражение — единственное, где он чувствует себя… живым. — Я посмотрела в сторону окна. — Я видела это в его глазах. Он не просто готов к насилию. Он в нём растворяется. Как в естественной среде. И это не садизм. Это… аномалия. Он чувствует всё сразу. Ярость, боль, печаль, азарт, вину — и удовольствие. Я глубоко вдохнула. — Я ему сказала: "Человек не может чувствовать всё это одновременно". Но он может. Я не знаю, как. Может, это связано с причудой. Может, с личным опытом. Может, он просто… не такой, как мы. Незу склонил голову, не сводя с меня глаз. На секунду в комнате стало особенно тихо. — Он чужой, — вырвалось у меня. — Будто не из этого мира. Словно его вырвали из другой реальности и бросили сюда. В наш мир. В наш порядок. А он... продолжает жить по своим законам. — Значит, он опасен? — тихо спросил Яги, будто уже зная ответ. Я сглотнула. И впервые за разговор выпрямилась. Профессионал внутри меня отвоевал пространство у растерянной женщины. — Я должна быть честной. С клинической точки зрения… — я сделала вдох. — У него множественные пересекающиеся травмы. Комбинация крайне тяжёлая. — Во-первых: комплексное посттравматическое стрессовое расстройство. Не один эпизод, а годы повторяющейся боли, утраты, насилия. Его реакции — не вспышки, это укоренившиеся защитные паттерны. — Во-вторых: эмоциональная диссоциация. Он может отключать чувства. Моментально. Как щелчок — и всё, перед тобой не человек, а хладнокровная машина. Это позволяет ему действовать без сомнений, но лишает его естественной эмпатии. — В-третьих: подавленная агорафобия и тревожное расстройство. Он постоянно на взводе. Даже когда молчит. Его нервная система никогда не отдыхает. Сон урывками. Пульс — высокий даже в состоянии покоя. Он не чувствует себя в безопасности нигде. — В-четвёртых: деструктивная фиксация на насилии. Не как источник радости, нет. Скорее — как единственное состояние, где он чувствует контроль. Сражение для него — якорь. Мирный диалог? Спокойная жизнь? Они вызывают у него тревогу, потому что неизвестны. — И ещё… — я опустила глаза. — Внутренний конфликт. Он испытывает вину выжившего. Я не знаю, кого он потерял, но это было катастрофично. Он несёт вину за жизни, которых уже не вернуть. А потому и живёт так, будто ему не положено жить. Я снова посмотрела на них. — Он не психопат. Не чудовище. Не убийца. Он человек. Только… сломанный не снаружи, а внутри. Сложный. Многослойный. И если мы оставим его без внимания, без наблюдения — я не уверена, что он сможет оставаться на стороне света. Незу молчал, задумчиво постукивая коготками по дереву. Наконец он произнёс негромко, почти мягко: — Простите… вы сказали, он не чудовище. Но, судя по досье и отчётам, в его поведении присутствует жестокость, патологическое безразличие к насилию. Он действительно способен испытывать... аффилиативные эмоции? Дружбу, например? Я едва сдержала горькую усмешку. Это был самый сложный вопрос. И самый важный. — Да, — произнесла я твёрдо. — Способен. Но это проявляется не как норма, а как аномалия. У него выраженная деформированная аффилиация — стремление к эмоциональной привязанности, но в её крайне нестабильной и маниакальной форме. Если вы сможете стать для него “своим” — он, условно говоря, начнёт воспринимать вас как “союзника в окопе”. В этом случае его лояльность будет абсолютной. Он отдаст за вас всё. Без колебаний. Я сделала паузу. — Однако… стоит потерять его доверие — и вы автоматически становитесь потенциальной угрозой. У него отсутствует типичная эмоциональная градация. Привязанность и отчуждение у него идут либо в крайность, либо в обрыв. Он не умеет быть “просто знакомым”. Я глубоко вдохнула. — С клинической точки зрения, я бы назвала это маниакальной формой привязанности с элементами обсессивного мышления. Сильный страх утраты. Он не показывает этого, но он панически боится быть покинутым. Это приводит к гиперкомпенсации: если он чувствует, что кто-то к нему добр, он начнёт защищать этого человека до фанатизма. Я взглянула на Яги. — В нём много боли. Но ещё больше... структурированной агрессии. У него проявляется посттравматическое искажение восприятия угрозы, сформированное под влиянием боевого опыта. Он интерпретирует конфликт не как нечто нежелательное, а как норму. Сражение — это его привычная среда. Даже форма комфорта. Его удовольствие от боя — это не садизм. Это следствие боевой адаптации. Там, где вы видите хаос — он чувствует контроль. Незу чуть склонил голову. — Иными словами…? — Иными словами, — я пожала плечами, — он может стать величайшим союзником… или самым непредсказуемым врагом. Всё зависит от того, какой язык вы выберете. Если это будет язык силы — он поймёт. Если это будет язык дружбы — он… может принять его. Но если оба подменить принуждением — он отвергнет вас полностью. Незу сложил лапки на столе, взглянув на меня. — Доктор, — начал он спокойно, но с ноткой деловой заинтересованности. — Скажите... насколько реалистично, что Кира сможет учиться в Юэй? Я рассматриваю это не как формальность, а как возможный путь стабилизации. Или… социализации, если угодно. Я медленно вдохнула. Подумала. И заговорила: — Это... допустимо. Теоретически. Но с оговорками. Существенными. Я позволила себе краткий взгляд в сторону. Не потому что избегала взгляда, а потому что мысли — тяжёлые, плотные, как бетон. — Психика Киры формировалась в условиях затяжного кризиса. Это не классическая изоляция или бытовое насилие — это постоянная гиперугроза. Мир, где каждый день — борьба за выживание. Где мораль — роскошь, а смерть — банальность. Это изменяет человека на базовом уровне. Пауза. — Но важно: он не был один. У него были связи. Эмоциональные привязанности. Друзья. Родные. И это делает ситуацию куда сложнее. Потому что всех их... он потерял. Насильственно. Жестоко. И, вероятно, на его глазах. Я перешла на чуть более строгий, но научный тон: — С точки зрения клинической психологии мы имеем дело с комплексной травмой, наложенной на ещё незавершённое формирование личности. Это выражается в стойкой тревожности, реактивной агрессии, нарушенной регуляции эмоций и гиперфокусе на угрозах. Он постоянно в состоянии внутренней боевой готовности — это видно даже по его моторике и зрительному контакту. Я чуть наклонилась вперёд. — Однако главная опасность — не в агрессии. А в привязанности. Она у него есть. Глубокая, иногда иррациональная. Он может быть безмерно лоялен, фанатично. Если вы станете для него «своим» — он отдаст всё. Без остатка. Это похоже на маниакальную фиксацию на идее близости. Условно — синдром навязчивой привязанности. Но если эту связь разрушить… если он почувствует предательство или потерю — его психика может не выдержать. Я на секунду замолчала, подбирая слова. — Он не сломается, как обычный подросток. Он не заплачет, не замкнётся. Он станет опасным. Убийственно опасным. Рациональным, целенаправленным, и при этом эмоционально отстранённым. То, что мы называем вторичным аффективным онемением — это как выключатель: щёлк — и чувства ушли, остался только расчёт. Тишина. Даже Тошинори, до этого сохранявший спокойствие, нахмурился. — Но, — добавила я, — в этом же его потенциал. Потому что, несмотря на всё это, он способен чувствовать. Привязываться. Защищать. У него не отмерла эмпатия, она просто... извращена опытом. И если его окружить стабильной, прозрачной средой… где правила не нарушаются, где доверие не предаётся — то он будет меняться. Не сразу. Не легко. Но будет. Незу медленно кивнул. — Значит, вы считаете, что школа может дать ему нечто, что стабилизирует его? — Да, — твёрдо ответила я. — Структура. Контакт с другими подростками. Возможность соревноваться, а не убивать. И — что важнее всего — шанс почувствовать, что за ним стоит система, а не только его кулаки. Я чуть опустила голос: — Иначе он не просто сломается. Он сломается окончательно... и начнёт убивать. Не ради ярости. Ради порядка. Свой собственный порядок, в котором боль — единственная форма справедливости. Незу не ответил сразу. Он смотрел в сторону, будто что-то рассчитывал. А потом сказал: — Тогда у нас есть два дня, чтобы подготовить Юэй... к своему самому нестандартному ученику. Незу тихонько хихикнул, устроившись в своём огромном кресле, и, покосившись на худого мужика в углу, задал вопрос: — Скажите, сможете ли вы продолжить работу с Кирой? — НЕТ! — рявкнула я, как будто мне предложили пожить в одном доме с диким медведем. Оба замолчали. Мышь моргнул. Мужик уронил печеньку. — Простите, — быстро добавила я, но уже поздно. — Я… мне… мне нужен отпуск. Причём не обычный, а такой, где нет больных на всю голову подростков, которые ломают тебе руку потому что ты “влезла им в мозг”! — Ммм… — протянул Незу, явно обдумывая услышанное. — Мы можем предложить вам йогу и три дня сна в изоляционной капсуле. — А если я скажу, что хочу сбежать в горы и завести козу, вы это тоже расцените как терапевтический запрос? Яги поднял бровь так, будто я только что объявила войну Японии. — Я ухожу, — кивнула я резко, развернулась на каблуках и вышла из кабинета. На прощание хлопнула дверью. Ну, не сильно. Чисто терапевтически. *** Pov Незу. Хмм, хмм. Напевал я себе в уме после ухода Психолога. Интересная у неё была реакция. — Что будем делать, директор? — спросил Яги, опершись локтем о край стола и взглянув на меня с явным ожиданием. Я сложил пальцы в замок, задумался. — Эта девушка не просто психолог, — сказал я медленно. — Она видит глубину. Но даже ей Кирой сложно управлять. Это не обычный ученик, и это не просто травма. Это... целый мир, который рухнул. — Учеба в Юэй для него — это своего рода эксперимент? — уточнил Яги. — Можно и так сказать, — кивнул я. — Социализация — ключ к его стабильности. Если он сможет стать частью коллектива, почувствовать поддержку, научиться доверять — возможно, он удержится на грани. Но если нет — мы получим не просто ученика, а катализатор хаоса. Я взглянул на пустой кабинет, где только что была психолог. — Мы должны попытаться. Ради него, и ради всех нас. Ведь если Кира сломается окончательно и начнёт убивать... последствия будут необратимы. Яги молча кивнул, и в комнате повисла тяжёлая тишина — тишина перед бурей, которую ещё предстояло сдержать.