***

      Двойку в табеле Ванька исправлял прилежно. Каждый летний вечер садился за стол, раскрывал на подставке учебник, доставал тетрадь и как положено, ровно полчаса увлеченно читал, шевеля губами, писал, покусывая от усердия колпачок ручки, и морщил гладкий лоб. Мордашка его делалась серьезной, взгляд внимательным. Белесые брови двигались то удивленно вверх, то сурово вниз — будто бы в такт роящимся в кучерявой голове мыслям. Любо-дорого было поглядеть.       Дедушка не смущал. Ставил рядом с Ванькой тихонечко тарелку с лакомствами — то с ранней клубникой, то с черносливом, а то с пряниками, чтобы любимому внуку слаще было учиться, — а сам садился напротив и раскрывал обычно газету, чтоб не мельтешить, не мешать ребенку. Только бросал иногда ласковые взгляды, умиляясь, как желтая Ванькина макушка выглядывает из-за края книги — словно солнышко из-за тучи.       Дедушка по близорукости, а то и оттого, что попадалась в газете любопытная статья, не замечал, как Ванька со своей половины стола тоже бросал на него быстрые взгляды. Хитрые. Короткие. Деловые. Не переставая, впрочем, увлеченно строчить в свою тетрадь да подметать лакомство.       Как били старые ходики половину, так Ванька схлопывал учебник, пихал ручку в пенал и опрометью бежал из дома прочь — на волю, догуливать оставшиеся перед сном часы.       Так уже недели две прожили от летних каникул. С утра Ванька жевал кашу, запивал молоком и уносился в чисто поле вольным ветром. К обеду являлся замурзанный, но довольный, как набегавшийся щенок, заправлялся супом и пирогами и снова убегал, а к пяти часам — как штык — возвращался, чтобы отведенные под учебу полчаса на радость дедушке прилежно читать, писать и морщить лоб.       Так бы и дальше жили, но однажды случилась беда. Виноват во всем, конечно же, был дедушка и его дурацкое любопытство! Как-то раз стало ему жутко интересно, что же там Ванька пишет в свою тетрадь. Действовать дедушка решил осторожно, чтобы внука не смущать — встал из-за стола вроде как окошко прикрыть от вечернего сквозняка, обошел Ваньку с тыла и заглянул через круглое плечико, а там…       Крякнул дедушка удивленно, поправил очки. Снял их, протер об рубашку, снова надел. Потряс головой.       — Это что, Ванюш? — спросил удивленно.       Ванька накрыл было свою писанину рукой, да было поздно: дедушка тетрадку выхватил, потащил рассмотреть на свет, под самую лампочку, и долго вертел ее и так и этак, бормоча под нос.       А в тетрадке было море: волны рябили крючковатыми барашками от края страницы до края, имитируя строчки. Меж волнами выглядывали то линкоры, увешанные пушками и флагами, то парусники, то легкие яхты. Иногда из морской пучины выглядывала космическая ракета, иногда грузовик, а иногда и сам дедушка — в очках, с усами, с лихим чубом на голове — удивительно похожий, но совсем не уместный на уроке русского языка и литературы. Как впрочем и военные, и гражданские большие и малые суда, теснившиеся там, где должны были быть правила и упражнения.       Дедушка нахмурился. Почесал в затылке.       — Да-а… — протянул он сперва задумчиво, а потом добавил строго: — Это как же понимать?       Ванька съежился под его взглядом. Завозился, медленно сползая с табуретки и собирая вместе ручки и карандаши, а потом резво брызнул из-за стола прочь — подальше от дедушки.       — Куда побёг? — крикнул тот. — Ну-ка подь сюды, поросенок худой! Ты меня за дурака, что ли, держишь, Вань? Ах ты прохвост! Ну, плутень! Сейчас я хворостину-то…       Но хворостины под рукой не было — не держали в избе просто так хворостин, — а Ванька продолжения ждать не стал: прошмыгнул к двери, юркнул за нее и был таков.       — Ванька! — сердито зарычал дедушка ему вслед. — Гляди, поймаю!       Да только куда там — пацана юркого изловить. Пока дедушка в сенях топтался, силясь ногами в сапоги попасть, того уж и след простыл, только курицы во дворе недовольно квохтали, потревоженные пробежавшим мальчишкой.       Дедушка вышел, чертыхаясь, из дому, поглядел на дорогу, где клубилась еще поднятая босыми ногами пыль, пошевелил хмуро усами, сказал: «Ну, погоди у меня» — и пошел обратно в дом готовить на старой плитке ужин.       Ванька убежал недалеко — едва за крайний дом. Там он забрался в густые заросли черноплодной рябины и устроился посидеть — переждать бурю. То, что дедушка отойдет, сомнений не было: он часто вспыхивал как спичка, а потом унимался и за все прощал. Вот и сейчас, чувствовало Ванькино сердце, надо было дать дедушке время успокоиться: минуточек двадцать, а то и полчаса. А там, глядишь, он снова займется привычными делами и про позорную тетрадку забудет. Такой был расчет.       Минут десять Ванька убил на то, что обустраивал свой «шалаш». Обломал торчащие внутрь гнезда прутья, примял траву, срубил палкой растущую в кустах крапиву. Потом повздыхал, прикидывая, как половчее дедушку уболтать, что летом уроки учить и исправлять всякие там плохие оценки придумали люди злые, которые хотят детей мучить и больше ничего. Хороший был еще вариант разжалобить деда рассказами про здоровье: дескать, от этого чтения да писанины только спина сутулится да глаза портятся, а зачем дедушке горбатый и слепой внук? Разве о таком он всегда мечтал? То-то и оно. А двойка — что? Ерунда! Про нее уже и забыли все.       Оставалась, правда, еще ложь. Выходило ведь, что он дедушку обманул, а тот страсть как вранья не любил. Но и тут можно было выкрутиться: сказать, что солгал, потому что не хотел дедушку расстраивать. И вообще, двойка эта давно уже исправлена, правила выучены, учебник от корки до корки вызубрен, а в тетрадь и писать-то уже нечего… Разве что рисовать в ней.       Домой Ванька шел, петляя по улице как заяц. Храбрость в нем то распалялась, и казалось, что ничего дедушка ему не сделает вовсе, то накатывала вдруг тревога: а ну как тот нарвет хворостин и выдерет как тогда — до пунцовых следов? Так и сбивался с бодрой рыси на черепаший шаг, а то и поворачивал обратно, чтобы постоять возле чужого забора, покатать ногой придорожный камушек, набраться мужества и снова пойти вперед. Поспел как раз к ужину.       Сунул нос в щель приоткрытой двери, принюхался. Пахло вкусно — гречневой кашей с мясом. Заглянул: дед возился у стола, расставляя тарелки. Ванька осмелел.       — Дедушка? — позвал он. — Ты ведь уже не сердишься?       — Да как тебе сказать, — отозвался тот со смешком. — Заходи, узнаешь!       Ванька потоптался у порога, но все же рискнул. Проскользнул внутрь, прикрыл в сенки дверь. Крадучись, готовый в любой миг сигануть обратно, прошел к столу.       — Куда с грязными руками-то? — одернул дедушка. — Ну-ка сходи умойся.       Пришлось идти умываться. Когда вернулся, на столе, среди тарелок и ложек, лежал свернутый рулеткой ремень — тот самый, новенький, ни разу еще в дело не пущенный. Глянцевые его бока сверкали при свете лампы опасно, и сам он был какой-то хищный, злой, будто свернувшаяся посреди стола змея. Рядом с таким всякий аппетит пропадал.       — Дедушка, — начал было Ванька, поковыряв ложкой ужин. — А помнишь, ты говорил, что главное — здоровье. Помнишь?       — Когда я ем, я глух и нем! — строго отозвался дед.       Ванька через силу запихнул в себя кашу. С обидой оттолкнул пустую тарелку.       — Деда, — снова начал он, состроив жалостливую мордашку. — А помнишь, ты говорил, что школа…       — Ты мне зубы-то не заговаривай! И в кого только хитрец такой уродился? — сердито звякнул дед ложкой о чашку. — Вот батька твой: один раз так проштрафился, что сто розог от меня заработал. Вместо школы поехал с друганом своим, черноглазым Спекой, на рыбалку. Та́к заплутали оба на разливе в камышах, что на вторые сутки только домой воротились. Вся деревня на ушах стояла! Я как его, сорванца, отмыл да накормил, да как ночь выспались, сразу сказал: «Так, мол, и так, Петька, обижайся на меня как хочешь, а быть тебе в этот раз поротым примерно! По заслугам и награда». Нарвал ивняка у реки, такую охапку, что еле домой донес. Он на меня таким взглядом поглядел, что чуть избу не спалил. А я говорю: «Я с твоей выходки чуть копыта не откинул, все — думал — сирота теперь! Единственного сына потерял. Так что ложись и портки снимай — отольются нынче кошке мышкины слезки». А он постоял, взглядом меня побуравил и ложится. Слова не сказал! Портки спустил, лицо в подушку спрятал и говорит: «Секи, батя, раз тебе так надо»…       — А ты? — спросил Ванька испуганно.       — А я что? И высек!       — Сто раз?       — Ну, положим, не сто раз. Поменьше, конечно… — Дедушка пожевал губами. — Но досталось ему крепко!       — Так сколько? — не унимался Ванька.       — Уж «сколько», — передразнил дедушка. — Все-то тебе знать надо! Говорю же: порядочно!       — Пятьдесят?       — Ну, положим, и не полста. Полста — перебор. Не дал бы я ему полста. — Дед, смутившись, машинально пододвинул к Ваньке тарелку с холодной ватрушкой. — Может, и меньше.       — Меньше полста? — Ванька свел к носу брови. — Сорок?       — Да уж, наверное, и сорока не было. Может, всыпал ему раз тридцать, — заюлил дедушка. — Я тебе не про то говорю! Я про то тебе говорю, что досталось ему тогда крепко!       — А что же ты сказал «сто»?       — Сказал, — насупился дед, — чтобы ты понимал, как оно бывает, если дедушку разозлить!       Ванька откусил от румяного куска. Прожевал, не торопясь, задумчиво.       — Получается, если тебя разозлить, то пообещаешь ты сто, а потом дашь тридцать, так?       — Ну, прохвост! — усмехнулся дедушка. — Что не скажи — все иначе вывернешь. Ты давай-ка не болтай! Доел? Так прошу на диван. И штаны спускай, за вранье рассчитаемся.       Ванька на диван не торопился. Он налил себе еще чаю и насыпал в блюдце сушек.       — А что, дедушка, — спросил он, — вот ты говоришь «разозлить». А есть ли тебе за что на меня сердиться?       — А то не за что? — нахмурился дед. — Обманул меня! Ерунду всякую в тетрадке рисовал вместо уроков! Уж месяц почти дурака валяешь да меня за нос водишь! А я, старый пень, тебе верил! Скажешь, ты не виноват?       — Виноват, — послушно согласился Ванька. — Виноват, дедушка, что не все тебе объяснил. Ввел тебя в заблуждение…       — О как! — присвистнул дед. — Ну-ка, ну-ка? Что это ты еще выдумал?       — А то! — Ванька вытер рот ладонью, а ладонь об майку. Поднялся с табуретки и стал ходить по горнице, загибая пальцы. — Мама что сказала? Чтобы я за каникулы учебник прочитал, так? Чтобы все задания из него сделал, так? Я учебник прочитал! Задания, допустим, я сделал не все… Но ведь главное было — двойку исправить! А ее я уже давно на тройку исправил, это точно. Это раз. Что тебе соврал — это, конечно, плохо. Но ведь я потому соврал, что не хотел тебя расстраивать! Раз уж мама сказала, что нужно все лето заниматься — значит, все лето. А уж чем точно — она не сказала. Учебник я ведь тоже читал потихоньку…       — Ну, прохво-ост! — дед подпер подбородок кулаком и поглядел на Ваньку с умилением и вроде как даже уважительно. — Это в чью же ты породу такой стал, а? Хитрожо… изворотливый! Вот батьке бы твоему поучиться в свое время…       Ванька кинулся вдруг к деду и положил тому руки на плечи.       — Я, дедушка, конечно, виноват! — признался он, глядя прямо в глаза. — Но точно ли настолько? — он выразительно кивнул в сторону ремня.       Дедушка хмыкнул. Поднялся. Взял в руки ремень, повертел его, будто взвешивая, и сказал:       — Отлупить я тебя, поросенка, все равно отлуплю, потому как заслужил. Но ты прав, ремень для этого дела не подходит. Есть инструмент получше! — и с этими словами направился вдруг в комнату.       Ванька и на это хотел было что-то ответить, но прикусил язык, потому что почудилась ему в дедушкиных словах угроза. И точно: тот вернулся без ремня, зато с деревянной линейкой из Ванькиного же школьного инвентаря, который ему родители с собой в деревню собрали. Линейкой дедушка выразительно пошлепал по ладони, а глазами указал на диван.       — Все, Вань, — сказал он. — Кончили демагогию. Пора ответ держать.       Деваться было некуда. Ванька надулся, нехотя расстегнул шорты. К дивану он шел, не сводя с дедушки глаз — вдруг удастся хоть чуть-чуть смягчить того в последнюю минуту. Может, вышло, а может, нет — взгляд отвести пришлось, когда коленки в диван уперлись, и надо было устраиваться да заголять мягкие места. С этим кое-как сам справился. Прикусил губу, на всякий случай вцепился пальцами в диванную подушку — кто ее знает, как эта линейка бьет? Ремень-то, даже старый, жалил будьте-нате, если дедушка бывал в плохом настроении. Зажмурился.       Хлопнуло по заду гулко, да непонятно: то ли больно, то ли нет. И второй раз так же. Ванька даже обернулся удивленно — не передумал ли дед сердиться. И тут треснуло уже сильней, так что даже ойкнуть пришлось. Оказывается, это дедушка только примерялся.       — Вот и пищи теперь, комар-пискун! — сказал он и пошел опускать линейку, которая хлопала звонко и пружинила с противным трескучим звуком.       Десяток Ванька выдержал молча. Потом, когда стало припекать, завозился, заюлил пятой точкой, но дедушка не мазал — бил по попе прицельно, размеренно и четко, не давая шансов на передышку, придерживая внука за край майки. Ванька терпел, сколько смог — наверное, еще десяток, — а потом заскулил.       — Что? — строго спросил дедушка. — Защипало в носу? Вот и хорошо! Будешь знать, как над дедом смеяться!       — Я и не смеялся! — заныл Ванька.       — А то как же? Обманщик бесстыжий!       — Я стыжий! — взвигнул тот, не выдержав и прикрыв задницу руками.       — Стыжий он! Поди ж ты! Ну-ка руки?       Но Ванька уже вцепился в зад так, что было не отодрать. Дедушка сказал: «Будешь знать», и на том закончили.       Ванька повздыхал в подушку, потер ноющую задницу, шмыгнул пару раз носом, но больше для вида, чтобы разжалобить — это лишним никогда не бывало. Поднялся с дивана, натянул шорты и уперся взглядом деду в грудь.       — Вот что, прохиндей, — сказал тот, постучав легонько концом линейки внуку по носу. — Завтра же в сельпо новую тетрадку тебе куплю. Заниматься будешь каждый день и не по тридцать минут, а по целому часу! Все-все правила выучишь и задания сделаешь все до одного! Двойку свою не на тройку исправишь, а на пятерку! А не то… — дедушка выразительно помахал линейкой в воздухе. — Сотню дам! Не меньше, так и знай!       — Как папе тогда? — хмыкнул Ванька.       — Прохвост! — вынес дедушка окончательный вердикт, убирая до поры линейку. — Как есть прохвост, самый настоящий.       Ванька кинулся деду под руку, прошмыгнул мимо. Задержался у стола, схватил с тарелки еще один кусок ватрушки.       — А тебе, дедушка, только бы драть! То ремень, то мухобойка, то линейка теперь! — пожаловался он с набитым ртом. — Это, между прочим, непедагогично!       — Ишь ты, как заговорил! Непедагогично ему! Куда побег-то?       — Гулять! — удивился Ванька. — А что? Не отпустишь?       — Подойди-ка сюда!       Ванька поплелся, пряча руки за спину и аккуратно придерживая на заднице шорты — на всякий случай.       — Еще ведь мо-ожно… — заныл он. — Ты же все равно выдрал…       Дедушка поймал его за плечо и притянул к себе. Обнял, зарылся усами в желтую Ванькину макушку. Чмокнул по-стариковски — сухо, колюче.       — Так уж и «выдрал», — усмехнулся он. — Я тебя, жулика, и не драл-то ни разу по-настоящему! Так... пугаю больше!       Но Ванька не слушал. Он стерпел еще один дедов поцелуй, потом вывернулся из его рук и побежал, потирая налупленный зад, на волю, в сиреневое тепло июньского вечера, унося в кармане трофей — сломанную пополам папиросу и коробок спичек. Лето только набирало силу. Впереди были жара и наполненные запахами цветов ночи, купание и прогулки в лесу, заросшие деревенские сады и много, много всего еще. А линейка — что же. Не так уж она оказалась и страшна!