Последняя

Ей было пятнадцать, когда она встретила парня по имени Драко Малфой. Тихий, странный, загадочный и на редкость мрачный тип. Ей стоило держаться от него подальше, но их палаты находились по соседству, поэтому это стало невыполнимой задачей. Он не принимал таблетки, как и она. Он отказывался разговаривать с психиатром, как и она. Он совершил своё первое преступление, как и она. Он был заинтересован в ней, так же, как и она в нём. Они разговаривали по душам лишь однажды. Уже после того, как случилась их первая близость. Ночью, он пробрался к ней в палату, и сквозь сон Гермиона ощутила, как его ладонь зажимает ей рот. Её глаза распахнулись, и она встретилась с его серыми, как графит, глазами. — Такая красивая, как бабочка, — прошептал он. — Ты следишь за мной, постоянно. Я вижу это. Я вижу тебя. Гермиона промычала что-то ему в ладонь. — Тсс, — он прижал указательный палец к своим губам. — Если нас услышат, то прервут. Ты хочешь, чтобы я ушёл? Гермиона отрицательно мотнула головой. Она и правда не хотела, чтобы он уходил. Нарастающее чувство опасности повысило градус в больничной палате. Казалось, что после жизни с её отцом с постоянным систематическим страхом перед ним, она перестанет воспринимать чувство опасности как норму. Но ей стало катастрофически не хватать этого. Все остальные чувства в этой больнице атрофировались. Этот парень напомнил ей, что дарит мозгу вкусный адреналин. И впервые она почувствовала такое незнакомое ей тёплое чувство внизу живота. Драко Малфой вызвал его. Тогда всё и случилось. Они лишились девственности прямо на её больничной койке. А после, она смогла наконец-то хоть кому-то сказать правду, выговориться. У них была особая связь, похожая на ту, что называют родственной. Но она прервалась, когда её мать решила забрать её в другой город, чтобы больше не жить в куполе из сплетен о том, какая у них двинутая семейка. Она помнила их прощание, и он обещал, что однажды найдёт свою бабочку и её крылья больше не оборвут.

***

Слегка темноватая и мокрая от дождя платиновая чёлка спадала на лоб. Глаза – всё такие-же, тянущие тебя за руку на дно самого океана. Он уже не мальчишка; его черты лица огрубели и немного потускнели, но он был всё-таким же симпатичным засранцем. Всё таким же убийцей её спокойствия. — Я всё-таки нашёл тебя, — с ядовитой нежностью прыснул он, костяшками пальцев царапая её щеку. — Далеко же ты упорхнула на своих крылышках от меня. — Ты чертов психопат, но… Она смочила свои сухие губы языком. — Договаривай, — его голос забрался под кожу, заменил кровь в венах, пытаясь добраться до сердца. Снова неконтролируемая злость. Она щипала глаза, выворачивала наизнанку, ломала и изменяла сознание, как после принятия героина. — Но и я тоже. Она схватила его за горло. Откуда вдруг взялась эта сила? Кадык шевельнулся под ладонью. Он начал задыхаться, но спустя каких-то пару секунд хищно улыбнулся и, не прикладывая никакой силы, отдернул её руку от своей шеи. Он притворился. Конечно, она никогда не побеждала его в этой борьбе. Она попыталась выдернуть свою руку из его, но он не позволил. Холодные губы по-хозяйски оставили поцелуй на тыльной стороне ладони. Теперь на её коже его кровь. Его губа всё ещё кровоточила. Ещё один резкий рывок. Снова ударить его. — О, я уже позволил тебе сделать мне больно, — сдержал он её. — Только когда я разрешаю, ты помнишь это? И тогда она приподняла свой корпус, врезаясь в его губы. Сминая их и снова кусая до боли. Он шипел, но всё ещё позволял ей делать это. Это их извращённая форма любви, по-другому они и не умели друг с другом. По-другому и не скучали. Разорвать его губы. Откусить язык. Почувствовать, как его кровь хлынет потоком в еë рот и потечёт по глотке. Удовольствие, несовместимое с реальностью. Болезненное желание воссоединиться с ним перечеркнула всё разумное, что она годами взращивала в себе. Спустить всё на тормоза. Рядом с ним это казалось логичным. Полная тишина комнаты, воздух, окутанный частичками страха, безумия и похоти. Их языки танцевали макабр. — Ты всё испортил, — прошипела она, срывая с него его толстовку. — Нет. Я всё исправил, — ответил он под треск ткани её футболки. Ногти врезались в его грудь, царапая и оставляя красные полосы. Кончики пальцев чувствовали каждый выпуклый шрам на его теле. Их было много, очень много. Они словно нитями расползались по его бледной коже, соединяясь в точке на груди. Невозможно обезобразить своё тело настолько, чтобы это казалось прекрасным. Ему удалось. Она возбуждалась ещё больше, прикасаясь к ним. Его рука, игнорируя её грудь, поспешила вниз. Он грубо приспустил её джинсы одной рукой на ягодицы и забрался под бельё, начиная массировать набухший клитор. Влага растеклась по хлопковой ткани, когда он зажал нерв между пальцами. — Мне достаточно оттрахать тебя пальцами, — безумный взгляд врезался в её, — ты итак скоро кончишь, малышка. Он прав. Такими темпами она сделает это прямо сейчас. Её тело податливо слушалось его, и готово было сделать именно так, как он сейчас и сказал. Его язык бесстыдно пробовал её шею на вкус, подгоняя тугой узел внизу живота вскоре развязаться. Этому не бывать, нет, нет… Она впилась в его плечо зубами. Он дёрнулся от боли, и его пальцы перестали терзать её клитор. Его план был успешно разрушен. — Нет, так не будет, — она окольцевала его торс ногами и поерзала о его налитый кровью член. — Малышка хочет полноты ощущений? — довольный её тьмой, он втопил её тело в матрас, начиная двигаться через одежду. Его лоб прижался к её лбу, а правой рукой Драко оттянул спутанные, каштановые волосы на затылке. — Да. Вышло слишком шумно. С каким-то полустоном. Прелюдии закончились. Малфой решил не мучать больше ни себя, ни её. Когда его член погрузился в неё, больше не осталось места для нежности. Только грубость, резкие толчки, совсем без слов о любви и прочей ерунде. Всё было понятно и без разговоров. Когда он скручивал её запястья, так он говорил о том, что скучал. Когда он душил её – так он предъявлял свои права на её тело. Моя собственность. Только моя. И в конце концов: когда он кусал – так признавался в своей любви. Этот язык понимала только она. Она кончила первая. Выгибаясь и срывая нечленораздельные звуки, из которых, она уверена, могло сложиться его имя.

***

Драко сидел на краю её кровати и курил сигарету. Его левая нога отбивала такт песни, которую он напевал. Feelings Good. Он коверкал многие слова, придумывая новые на мотив. Он и раньше так делал. По этой странной и интересной привычке Гермиону вновь утянуло в прошлое, от которого она бежала не оглядываясь. Но сейчас забыть не получится, просто он не позволит ей этого сделать. Он поднёс вторую сигарету к своим губам. Похоже, что он нервничал, хоть и пытался выглядеть спокойным и собранным. Чёрная, вытатуированная бабочка снова сложила свои крылья. Гермиона хорошо рассмотрела его татуировку на внешней стороне ладони, когда он наконец-то включил торшер возле тумбочки. Красивый жест. Его бабочка всегда была с ним. — Ты мог бы покурить на крыльце дома, — сказала она с упрёком. — Теперь весь дом пропахнет сигаретами. — О, ты хочешь, чтобы я позволил тебе натворить глупостей? — он усмехнулся, почесав большим пальцем кустистую бровь. — О чем ты? Он презрительно хмыкнул, сделав затяжку. — Например, вызвать копов, сбежав к милой и отзывчивой соседке через дорогу. Уехать у тебя всё равно не выйдет, я позаботился о твоём жуке. Его предусмотрительность всегда вызвала у неё парадоксальное восхищение и вместе с этим загоняла в клетку, вызывая чувство безысходности. — Я и не собиралась. — А что ты собиралась сделать? Его серые глаза смотрели прямо в её, пытаясь разгадать планы, которые она таила. — Я собиралась лечь спать, — как можно убедительней ответила Гермиона, натянув на своё обнажённое тело одеяло, — а утром приготовить нам завтрак. Омлет или блины? — Завтрак от любимой женщины – такое у меня впервые, — он усмехнулся своим же мыслями. — Будет неправильно завтракать вместе при Стивене. Я буду ревновать тебя. Нужно избавиться от него. Ты сделаешь это, малышка? Гермиона всё ещё не могла до конца простить ему то, что он сделал со Стивом. Нет, она совсем не жалела своего бывшего. Он ублюдок. Она много раз мысленно убивала своего бывшего, но ни разу не думала о том, чтобы издевательски отрубить его голову, как курице на плахе. Драко сделал. В Малфое было гораздо больше холодной жестокости за человеческие проступки, чем в ней, и с годами стало только хуже. И если в пятнадцать она нанесла три ножевых ранения Джеральду Грейнджеру, считая это наказание за единственно верную справедливость, то в двадцать семь она научилась контролировать свои рамки правосудия. Драко снова может сделать так, чтобы её границы размылись. Этого нельзя было допустить. Её и так отчаянно к нему тянуло, даже сейчас. — Я? — жалко выдавила Гермиона. — Ты ведь хочешь, чтобы я начал снова доверять тебе, бабочка? — Да, хочу, Драко. Я очень хочу этого. — Прямо как в старые добрые времена, когда только ты и я против целого мира и психиатрической клиники, куда упекли нас наши же родители. Мы не поступим так с нашим ребёнком, никогда. Ну конечно, они ведь не предохранялись. Он действительно думает, что она ещё и родит от него? Им обоим нельзя иметь общих детей. Хорошо, что Гермиона позаботилась об этом много лет назад, осознав свою никчёмность. — Не будет никакого ребёнка, — Гермиона закусила свои губы. — У меня стоит спираль, вот уже как пять лет. Драко цыкнул. — Я знаю, что её можно просто вытащить и снова попробовать зачать нашего маленького ангелочка. Он затушил сигарету о пустой стеклянный бокал, придвинулся и повернулся к ней. Его подбородок опустился на её подогнутые колени, и ей пришлось их немного расслабить. Малфой смотрел на неё как щенок на свою хозяйку. С такой же незыблемой привязанностью. — Нет, я не хочу. — Почему же? — Чтобы в этом мире не было ещё одной сломанной жизни, — объяснила Гермиона. — Я не гожусь на роль матери. У меня нет ничего, что я бы могла предложить ему. Только своё расстройство. Так откровенно она ни с кем не могла поговорить. Только он мог выслушать и понять то, о чем у неё болит. — Да, понимаю, — он ласково погладил её по бедру. — Ладно, нет так нет. Будь по твоему, бабочка. Я всё равно безумно люблю тебя. В моих глазах ты вся та же сумасшедшая девчонка из соседней палаты, всюду следующая по моим пятам. Он жил прошлым. И казалось, что она его единственный якорь, который держит в этом мире. Драко приподнялся и потянулся к её лицу. Он с оттяжкой поцеловал её, всë это время не закрывая своих век. Наблюдал за ней даже во время близости. Кровь на его губе успела запечься и уже не так отдавала вкусом железа. — Голова жутко раскалывается, — сказал Драко помассировав свой висок. — У меня есть хорошее обезболивающее. Я принесу. Гермиона поспешила встать с кровати, но он мёртвой хваткой руки остановил её. — Без глупостей, бабочка, — грозно предупредил он прежде, чем отпустить её за таблетками.

***

Гермиона не спала. Имитировала сон, стараясь мерно дышать. Драко обнимал её сзади. Его ладонь собственнически лежала на её животе, а колено устроилось между бёдер. Она прислушивалась к его дыханию сзади и ждала, когда же его сон станет глубоким. Вместо обычного обезболивающего, Гермиона дала ему своё снотворное. Да, она совсем не собиралась жить с ним долго и счастливо. Он должен уйти. Когда она поняла, что он уже крепко спит, то аккуратно убрала его руку и встала с кровати. Гермиона на цыпочках обошла кровать и вдруг наступила на что-то холодное и металлическое. Это был нож, который она выронила во время борьбы с ним. Ненависть, сомнения, ярость и чувство безысходности отразились в остром лезвии. «Недостаточно, чтобы убить, только ранить»,— прозвучал его голос у неё в голове. Посмотрим. Зажав крепко рукоять, она развернулась и снова подошла близко к кровати. С каждым решительным шагом сердце сжималось до щемящей боли. Под рёбрами закололо так сильно, что хотелось согнуться пополам. Она смотрела на него и смотрела, запоминала его таким – мирно спящим и опасно красивым. Она чувствовала себя снова пятнадцатилетней девчонкой, наблюдающей за ним со стороны. В ней боролись самые разные чувства. От любви до ненависти. Ненависти к самой себе. Она пыталась направить её на него, держа лезвие прямо над его телом. Малфой не был плохим парнем. Он был хуже всех, кого она знала. Монстр, которого она любила. Он не причинит ей боль, но он заставит её страдать, обязательно. И она будет думать, что так надо. Неправильное снова станет правильным. Они не почувствует боли. Это ли не милосердие? — Давай, — шепотом приказала она самой себе, сквозь мокрую пелену на глазах. Гермиона пыталась вспомнить как сделала это с отцом, и повторить эти ощущения, вызываемые адреналином. Не получилось. — Твою мать! — выругалась она, понимая, что не может этого сделать. Она отбросила нож и, не оборачиваясь выбежала из комнаты.

***

Шесть лет спустя. Гермиона не любила Флориду. Но ей приходилось мириться с вечной жарой и перманентной сыростью. Все минусы хотя бы скрашивала красота окрестностей, но главный плюс – это безопасность. Её дом - надежная крепость для неё и Скорпиуса, который вот уже шесть лет напоминает ей о том, насколько сильно она умеет любить и заботиться о ком-то. После той ужасной ночи Гермиона бросилась к Элизабет – её дружелюбной соседке. Она чуть не выбила ей дверь, пытаясь достучаться. Хорошо, что у Лиззи довольно чуткий сон. Гермиона, не раздумывая, вызвала полицию на свой адрес. Но, к её сожалению, когда они проверили её жилище – никого уже не было. Драко сбежал, но голову Стивена оставил ей и заинтересованным в деле полицейским. При осмотре дома была найдена также записка: «Бабочка, ты так и не заслужила моего доверия. Мы ещё встретимся, если не в этой, то обязательно в другой жизни». Она уже и не помнила, как давала все эти показания против него. Как настояла на программе защиты свидетелей. И как, черт возьми, оказалась беременной от Драко даже будучи со спиралью в её матке. Доктор сказала, что такое возможно. Гермиона попала в эти гребанные два процента вероятности. Очередное испытание на прочность. «Если ребёнок хочет прийти в нашу жизнь, ему не помешает ни спираль, ни даже перевязка труб»,— рассуждала пожилая женщина-врач, отговаривая её от аборта. И теперь она благодарна ей. Потому что Скорпиус – это лучшее, что случалось в её мрачной, сумасшедшей жизни. Гермиона благодарила Бога, что только внешность он взял от своего отца. Всё остальное было ни её, ни его. Он был на редкость здоровой личностью. Гермиона старалась, чтобы у него было всё и даже больше. Она часто брала выходные на работе, проводя много времени с сыном. Она была счастлива, ровно настолько, насколько ей позволяли мысли о том, что они под защитой государства и никто не потревожит их покой. — Мамочка! — позвал звонкий голос из соседней комнаты, а потом повторилось снова: — Ма-а-ма! — Да, дорогой? — громко спросила Гермиона, помешивая шипящую зажарку для супа. — Я сейчас подойду, слышишь? Кажется, Скорпиус не дождался её, и поэтому через минуту она услышала топот маленьких ножек, направляющихся к ней. — Посмотри, это я нарисовал, — он поднял высоко свою ручку с листом бумаги. Гермиона выключила сковородку и опустилась на корточки перед сыном. — Так, давай посмотрим, что ты нарисовал мой маленький художник. Она поцеловала его в розовую щеку и начала рассматривать карикатурную картинку, которую нафантазировал её ребёнок. — Вот, это ты, а это я, мы играем в мяч, — объяснил он. — Ох, как красиво. А это, что… ты нарисовал мне крылья? — Да! — смеясь, ответил Скорпиус. — Ты бабочка! Он радостно покружился вокруг своей оси, имитируя руками взмахи крыльев, но Гермиона не разделила радости вместе с ним. Знакомое чувство тревоги прекратило свою спячку. Тук. Тук. Тук. Сердечный ритм рисовал острые, высокие линии. Она пыталась остановить приступ оглушающей паники и не пугать своего сына. — Почему… почему ты решил нарисовать меня бабочкой, малыш? — как можно спокойнее спросила она. Скорпиус улыбнулся уже знакомой ей из прошлого улыбкой. — Мой папа сказал, что ты похожа на неё.