Всплывающий

Гастон Гош стоял на самом носу маленького рыболовецкого кораблика и думал о времени. Ещё недавно на этой передовой позиции было слишком ветрено, но наступивший штиль дал ему возможность вернуться на место, с которого он малодушно сбежал в своё время в крошечный кубрик. Время. Казалось бы, просто с ним всё. Часы, минуты, секунды - всё одинаковое, мерное, ровное, похожее на математическую задачу: здесь прибавить на что-то час, там час отнять, а вот здесь нужно поделить имеющиеся минуты на какую-нибудь работу. Только вот чёрта с два! Время похоже… на лошадь. Живую и со всеми характерными лошадиными свойствами: то она идёт себе неспешно, то может вовсе встать на какой-то обочине, жевать меланхолично траву и совершенно никуда не двигаться, если только ты сам не подхлестнёшь, не пришпоришь. А может вдруг взять – и понести. Да так быстро – со свистом, с ветками трещащими, что ты и не сразу поймёшь где очутился, куда, как далеко она тебя завезла. Время Гастона Гоша явно перешло в бешеный галоп. Кажется всего ничего прошло с того момента, как он встречал на вокзале прибывших в Японию Ракшату и её команду, совсем немного по меркам глупца-календаря – а в действительности успела пропасть, кануть в туман вся система, весь облик и вся суть его существования. Да, не жизни, а существования – серого, как сигаретный дым, как пепел. Гастон легко мог вообразить себе все те 10 лет, что он провёл в Одиннадцатой зоне, в Киото как один долгий-долгий, никак не желавший оканчиваться день. В крайнем случае, неделю. У этих лет было одно единственное слово, которое целиком и без остатка их все обнимало – месть. Мда. Но даже месть у Гоша выходила всё какая-то серо-выхолощенная, скучная, пропылённая. Девять лет из десяти он был членом японского подполья, сопротивления – как грозно это звучит! Вот только порою Гастон и сам начинал сомневаться, окутанный, как пуховым одеялом, вечной конспирацией – а не бутафория ли это всё чистой воды? Игра для взрослых с чуть заметным привкусом опасности? Существует ли его, Гастона Гоша, борьба где-то, кроме собственного воображения? За девять лет он ни разу ни в кого не стрелял, всего дважды брал в руки оружие. Нечего и говорить о диверсиях или саботаже. Что может саботировать поэт-неудачник? Разве только самому себе разлить чернила на стол: ну дак это он делал, даже не раз – правда по неловкости, а не по умыслу… Гош не мог быть шпионом – потому что не имел доступа ни к кому и ни к чему, что могло бы оказаться секретным, или просто ценным. Под конец он уже хорошо – и даже слишком - понимал, что в его “мести” всё настолько же фальшиво, насколько и в его последних стихах: месть без риска и для себя и посторонних. Да если не считать самого факта контактов с теми, кого британская пресса именовала террористами, то Гастон Гош вообще был образцом законопослушного гражданина! Но главное - ведь дело уже упиралось не в Лауру: он “мстил” уже не столько за неё, сколько для того, чтобы оправдать собственное существование, чтобы у него была цель, а не просто ходил бы такой толстеющий и лысеющий субъект по земле, да коптил небо и собственные лёгкие непрерывным курением… А единственный раз поняв это, дальше верить было уже очень трудно. Приезд Ракшаты изменил всё. И дело было даже не столько в ней, хотя она и сама по себе – удивительная личность. Просто у Гастона появилось Дело. Появилось то, чего очень давно уже не было – наверное, ещё с самого Легиона: верные товарищи. Если же вспомнить о Патрике, то можно сказать и больше – этого человека Гош давно уже считал другом. Хм! Давно… Опять эта относительность времени! …Кстати о нём - сколько они уже плывут? Гастон прикинул немного, пытаясь из своих визуальных наблюдений скорости хода судна и миновавших часов вывести примерное расстояние, которое уже преодолел их корабль. Куда они плывут? Вроде бы в Китай. Но, сакр дьё, это очень хорошо сказано! “В Китай” - да ведь он огромный, целая страна и… И не всё ли тебе равно, ворчун? Корабль отходил всё дальше и дальше от Одиннадцатой зоны, Гастон Гош плыл налегке – и в том смысле, что у него действительно не было при себе решительно никакого багажа, и в том, что очень многое он оставил навсегда за кормой. В том числе Гош оставил и месть. Да-да! Теперь он точно это понимает, а на самом деле начал подмечать странный парадокс ещё даже до Нариты. Казалось бы, его превращение из полукомедийного вечного подпольщика в настоящего, его приобщение к команде людей, являвшихся, если трезво смотреть на вещи, не более и не менее, чем изготовителями оружия – причём даже не пистолетов да обрезов, а найтмеров- самого грозного инструмента современной войны, должно было ожесточить Гастона, добавить ему твёрдости. А в действительности, чем дальше, тем меньше он вспоминал о мести. Не до того было – слишком много дел. И люди, которые на него полагаются... Ну а после Нариты, первого боя найтмеров, которые и он сам в том числе собирал… Там была деревня, или маленький городок – как посмотреть. Японская. У самого подножия горы. Когда Алый Лотос спровоцировал сель, то смыло её минимум наполовину. Сколько точно погибло людей, Гош не знал – британское официальное телевидение явно завышало число жертв среди гражданских, а пропаганда подполья, особенно Чёрных рыцарей – столь же очевидно занижала. Но они были – это факт. Причём британцы даже пытались эвакуировать селение – едва ли от большого гуманизма, скорее просто чтобы жители не мешались под ногами, но всё же. Кто-то сопротивлялся, до кого-то не успели дойти. 10 лет Гастон строил свою жизнь исходя из веры в то, что ответственность за смерть Лауры лежит на британцах – в конце концов, это они начали вторжение! А теперь… Ведь те японцы, которые погибли у Нариты – Гош не желал им зла, не тронул их и пальцем, но ведь если бы не он, не его упорный труд, благодаря которому Алый Лотос смог сделать свой первый боевой выстрел, то они остались бы живы. Так значит ты – виновник их смерти? Или всё же нет…? Лауру могла погубить как британская, так и японская пуля или мина, а могла и вовсе какая-нибудь случайность – например, стремящаяся любой ценой вырваться из полыхающего города машина. Он не знает этого – и никогда не узнает. Винить британцев было… удобнее. Не самое подходящее слово, но… Они были здесь – живые люди, которым можно сделать больно, можно мстить. А как отомстить случаю? Фортуне? Высшей силе? И есть ли смысл в подобной мести? Да пусть даже и британцы – какова цель? Чего Гастон хочет добиться? Убить десяток? Сотню? Тысячу? Изгнать их из пределов Японии? Сплясать на костях последнего из них на руинах Пендрагона? До тех пор, пока его мщение было больше теорией, иллюзией – и в то же время поплавком, за который он держался в жизни, подобные вопросы не беспокоили ума и сердца Гоша. Но теперь, когда всё стало взаправдашним, подлинным, теперь он не мог их игнорировать – и чем дальше, тем больше казался самому себе отвратительно нелепым, почти смешным. Можно бы было подумать, что после таких открытий, следующей стадией станет если не пуля в лоб, то глубокая, как пропасть между горными пиками, бездна отчаяния и депрессии. Тогда Гастон встряхивал самого себя, словно старый будильник, в надежде на то, что тот одумается и всё же внезапно зазвонит. И он зазвонил! Гош понял, что ему, черт подери, интересно жить! Да! Интересно – и помимо мести! Ему интересно наблюдать за гениальной Ракшатой, ему тяжело представить теперь дни без напряжённой работы, ему никак нельзя оставить Патрика О’Коннела без новой доброй порции историй и шуток, в ответ на которые он с радостью каждый раз демонстрирует в широкой улыбке свои белоснежные зубы. Гастон вошёл в игру – и ему равно любопытно было и её течение, и её финал. Конечно же, любопытен ему был и Зеро. Это было почти банально – человеком-загадкой интересовались все, но Гош смотрел на него несколько по-особому. Гастон сразу как-то поверил и понял – этот доведёт дело до конца. Он смотрел на лидера Чёрных рыцарей так, наверное, как глядит солдат на знаменитого полководца, который принял командование над его участком фронта – не понимая, да и не особенно задумываясь над вершинами стратегии и оперативного искусства, не слишком ясно представляя себе, чем именно берёт новый командир, но веря, что его руководство сможет изменить всё. Возможно, конечно, дело было попросту в том, что он подхватил энтузиазмом от японцев – как заражаются горячкой, или лихорадкой: те верили в Зеро порой так беззаветно и исступлённо, что Гош даже чуть побаивался этого. Здесь и был корень его интереса: как использует, на что истратит Зеро подобную преданность? Гастону по понятным причинам не были близки идеи японского национализма и ярое стремление выгнать вон с островов всех гайдзинов, но что-то – опять чутьё, подсказывало ему, что и у самого Зеро это – не главные приоритеты. Гастон Гош никогда особенно не разбирался в политике, да и не стремился к тому, чтобы разбираться. Но чем меньше для него значила месть, которая по его глубокому убеждению есть всегда вещь личная, чем больше для него начинали значить его товарищи, их совместная работа – тем, конечно, важнее делался и вопрос: “А чем же всё окончится? Как окончится? И когда?” Прошедшая ночь дала ответ – сейчас. Всё завершилось сейчас – поражением. Провалом! Бегством! Но даже не это, не сам факт неудачи стал самым важным для Гастона. Главным было… Нет, конечно, одним словом этого не назвать. Гош был в числе тех скептиков, которые сразу решили – инициатива маленькой принцессы не может стать реальностью. И для Гастона дело было даже не в каких-то социально-политических расчетах, а просто в том, что он твёрдо знал – Зеро так просто не отступится. А потому он ждал, что что-то произойдёт. И не только он – многие в Ордене. Они ждали. Вероятно, именно по этой причине, как и всё давно и твёрдо ожидаемое, то, что случилось в Новом Токио, обрушилось на Гоша совершенно внезапно. А может быть, дело было в том, что никто, ни одна душа – кроме, возможно, самого Зеро не знала, ЧТО именно должно произойти и просто… верила в чудо? А может это сам Гастон слишком углубился в технику, замкнулся в своём круге вопросов – и не видел общей картины? Не исключено. Но, как бы оно ни было, то, что стало происходить, раз за разом оказывалось выше понимания Гастона. Жеребец-время взял слишком уж быстрый темп – Гоша укачало на крутых поворотах. При том, что и в целом его ненависть к британцам всё более шла на спад, маленькая принцесса, которая по возрасту годилась бы самому Гастону в дочери, никогда не возбуждала в нём злобы. Гхм. Кажется, она вообще ни у кого не вызывала подлинной злобы во всей Одиннадцатой зоне – кроме, наверное, самых непримиримых и яростных, до потери рассудка ненавидящих Британию её врагов. И то, что она сказала и сделала… Гош никак не мог понять – то ли он так просчитался, а Юфемия Британская была одновременно самой потрясающей маленькой актрисой и самой большой дрянью, какую только видел свет, либо… Что Зеро мог сделать? Что он мог ей сказать, чтобы та отдала приказ стрелять по толпе? Напугал? Довёл до нервного срыва? Гастон, как и все, видел отдельные обрывочные кадры расстрелов, которые срочно для формирования сочувственного к восставшим общественного мнения в других странах и для мобилизации собственно японского населения начал крутить Информационный штаб во главе с Дитхардом, занявшим телецентр. Больше всего – даже больше самих сцен гибели людей его поразило абсолютное спокойствие принцессы – в некоторые моменты на её лице, кажется, вовсе возникала улыбка! С ещё совершенно девичьими чертами, в белом с розовым воздушном платьице, некоторые части которого так пропитались кровью, что она начала уже капать оттуда, со штурмовой винтовкой в руках, то и дело изрыгающей огонь, она была… Во всём этом было нечто до отвратительности неправильное, такое, что отказывалось спокойно укладываться в голове. А потом… Это тоже было очень странно: Чёрные рыцари стали действовать с такой быстротой и слаженностью, что – это Гош понимал даже теперь, по прошествии многих лет с тех времён, когда у него самого ещё был военный опыт, подобное просто не могло быть спонтанным, не могло быть самоорганизацией народа, как всё пытался представить Дитхард со своей командой. Нет! Орден и его сторонники явно действовали по плану – но как можно было предугадать то, что произошло? При всём том, что вопрос лежал на самой поверхности, никто его не задавал – может из-за вспышки того самого энтузиазма, той веры? А Гастону казалось, что он внезапно оказался единственным вменяемым среди огромной психбольницы – и, как всегда бывает в таких случаях, очень быстро картина перевернулась на противоположную: ему стало чудиться, что это он на грани безумия, или уже сошёл с ума – и потому не понимает того, что как день ясно всем остальным. Например, он не понимал, почему боевой штаб восстания оказался размещён в школе. “Приказ Зеро” – и всё, других объяснений не нужно, этого должно быть достаточно. Все входили в Академию Эшфорд как во взятую крепость, размещались – а Гастону было противно думать, что они – поборники свободы и справедливости, собираются прикрываться детьми. Нет, всё было упорядочено и почти вежливо – но опять же, только потому, что Зеро так приказал. Гош видел огоньки ярости в глазах, видел сжатые зубы - людей, которые хотели сломать этот маленький мирок, разнести, разорвать эти чистенькие классы. Видел ненависть, посаженную на цепь – и тем более жарко и жадно мечтающей о том, что будет, когда её с этой цепи решат спустить. Такими были, конечно, не все, нет – но такие были. Были взгляды с лёгкой маслянистой поволокой в сторону иных старшеклассниц, непристойные шутки, нарочито произносимые на английском, а не на японском – чтобы понимали. Гастон думал: казалось бы, он ведь тоже должен быть таким, у него ведь тоже самый серьёзный повод для мести и ненависти – но ведь не им же, не детям! Кое-кто, впрочем, держался образцово, а особенно помогло делу то, что заместитель командующего Канаме, как оказалось, прежде работал школьным учителем! Он быстро успокоил самых напуганных, выделил и назначил старост, которые развели свои группы по кабинетам, и даже дал им какое-то учебное задание, чтобы занять их ум и время. Он сделал всё, что мог, хотя и после этого некоторые девочки младших возрастов плакали, а одна и вовсе заявила, что в её классе бомба, а когда все ринулись проверять, бросилась бежать. Её очень быстро поймали, но у кого-то хватило ума дать несколько выстрелов в воздух, так что малышка в руках у пленителей буквально тряслась от ужаса. Зачем всё это? Ради чего? Само по себе здание Академии Эшфорд, если Гош ещё мог что-то понимать в таких вещах, никаких тактических, или стратегических преимуществ не давало. Только одно - гарантировало от внезапного артиллерийского удара, или бомбардировки, потому что и пилоты, и артиллеристы не захотят, не станут, не рискнут бить туда, где собрано столько детворы. Живой щит. Или у этого есть какой-то иной смысл? Который все видят, а Гастон – нет? Возможный вариант ответа на этот вопрос дала Ракшата – такая, какую он никогда не видел раньше: взволнованная до того, что, кажется, сейчас начнёт грызть ногти, или откручивать пуговицы на костюме первого встречного. Она появилась не сразу, а чуть погодя, когда Гош и О’Коннел уже успели развернуть в гараже Академии временную ремонтно-восстановительную мастерскую, где в экстренном порядке, используя как своё собственное, так и удивительно неплохое местное оборудование, они латали и возвращали в строй боевые машины, часть из которых сами же некогда и собирали. Но даже посреди кипучей работы они сразу же отметили прибытие доктора Чаула – а вот Ракшата будто вовсе позабыла об их существовании. Она металась странной, ломанной походкой от стены до стены, пытаясь закурить и роняя вторую подряд сигарету. Только, наконец, вдохнув первую затяжку и будто немного опомнившись, остановилась – не у стены даже, а прямо по центру гаража. Если бы не совершенно отстранённое выражение лица, то можно бы было подумать, что она специально напрашивается на вопрос. Гастон бы, впрочем, так бы и не задал его – но импульсивный ирландец Патрик всё же решился удовлетворить любопытство. - Что-то случилось? Я такой вас что-то даже не припомню… Ракшата отвечала сбивчиво, хотя обыкновенно почти каждая её фраза отличалась лаконизмом и точностью. Выяснилось, что Академия Эшфорд, где все они находятся, названа в честь лорда Артура Эшфорда – едва ли не единственного настоящего полимата нашего времени и… и тут уже сам Гош не выдержал и поинтересовался что означает слово “полимат”. Ракшата посмотрела на него так, как дрессировщик глядит на упорно не желающего повторять за ним слова попугая: понимая, что ничего он не поделает с такою тупостью – и всё же надо попытаться. Медленно, с внезапно подменившей волнение холодностью и всегдашним спокойствием (впрочем, без кошачьей вальяжности), она объяснила, что полимат – это то же самое, что и универсальный человек: больше, чем просто учёный-специалист в какой то своей области, а личность, развитая выше среднего по всем возможным направлениям. Широкий гений, вроде знаменитого Леонардо. Эшфорд был и политиком, почти десятилетие проведшим при дворе в качестве серого кардинала Британской империи, и философом, и скульптором, и инженером с блестящими теоретическим познаниями в целом ряде отраслей физики и химии. И да, именно он создал найтмер. Академия не просто так носит его имя. Это не символ, не знак уважения, а его персональный проект - своего рода эксперимент в ставшей ему интересной на склоне лет сфере педагогики и образования. А самое главное: Эшфорд здесь - живёт в одном из корпусов. Он прямо сейчас от нас буквально в полутора сотнях метров! Последние слова вновь были сказаны с жаром, возбуждением, даже обидой. - Эшфорд здесь, но Зеро отдельным приказом запретил даже приближаться к нему, потребовал обходить этот корпус Академии минимум за 50 метров! - Почему? - Почему? Почему!? Понятия не имею – если вы ещё не заметили, то наш вождь редко утруждает себя какими-либо пояснениями. Мало того, он ещё и имеет чудесное обыкновение одним отдавать одни распоряжения, а другим – другие, не ставя при этом никого в известность. Когда я рискнула всё же подойти чуть ближе к зданию, то едва не нос к носу столкнулась с выходящим из-за угла чёрным, с позволения сказать, рыцарем – только вот этот “рыцарь” разве только не трясся со страху: во всяком случае, взгляд у него был совершенно безумный и речь бессвязная. Он уже собирался шмыгнуть внутрь, когда я едва не за шиворот его схватила и поинтересовалась, на каком основании он собирается нарушить распоряжение главнокомандующего? Вместо нормального ответа он забубнил монотонно, что ему приказали передать лорду Эшфорду послание. Я говорю: “Что за послание? Кто отдал приказ?”, а у солдатика этого глаза круглые и с каким-то странным блеском: “ОН приказал” – и всё тут! А потом и вовсе вывернулся угрём и едва не бегом побежал по лестнице! Зачем Зеро его так напугал? Что он с ним передал? Какие у него вообще дела и переговоры с Эшфордом? Спросите что-нибудь ещё – я не знаю! - А как вы думаете, он…? - Я думаю, что нам нужно немедленно браться за работу! Бои идут очень жаркие – и если вы полагаете, что город уже наш, то глубоко заблуждаетесь! У нас масса повреждённой техники! Даже Алый Лотос успел получить своё! Так что вперёд! Вперёд! – и Ракшата Чаула, вышвырнув прочь окурок, широкими шагами углубилась в импровизированную ремонтную базу. Что именно было передано тем самым переволновавшимся бойцом Эшфорду, Гош так и не узнал, но чувствовал, что это могло быть одной из причин их размещения в Академии. В конце концов, мало ли какие выгоды и какую информацию можно приобрести от человека, который изобрёл найтмеры! Во всяком случае, Гастону хотелось в это верить. Но не это, не захват Академии, не странная история с посланием её основателю, даже не итоговое поражение сделалось самым ярким образом, навсегда прочертившим свою борозду в памяти Гоша… Всё произошло внезапно – земля, такой основательный и прочный пол буквально заплясал под ногами. Гастон провёл в Японии уже много лет – и, разумеется, пережил несколько землетрясений. Но там почти всегда сперва были более лёгкие и мягкие толчки, а главное Новый Токио славился тем, что ещё на начальной стадии строительства города он получил лучшую защиту от подобного бедствия из всех возможных. И если уже первый толчок здесь ощущается с такой силой, то что, сакр дьё, должно было произойти!? Раскололась планета Земля? На пол полетели инструменты, с потолка посыпался какой-то прах, а главное – едва не упал, ощутимо покачнувшись, громадный найтмер, которому меняли повреждённое шасси. К великому облегчению Гоша стальные тросы, на которые была подвешена машина, хотя и натянулись до предела и даже издали странный стонущий звук, всё же выдержали. Но вслед за облегчением волной накатил страх, потому что пришёл гул. Нет, не так. Пришёл Гул! Грохот и рёв, которых никогда прежде Гастону не доводилось слышать. Казалось, что сам воздух взвыл, как волк, как гигантский раненый зверь. И в этот же самый момент перестало трясти – с трудом удерживающий равновесие Гош смог разогнуться. Чудовищный звук тоже затихал. Страх боролся в душе Гастона со жгучим любопытством. Что это? Стихия? Оружия? Левиафан с предсмертным стоном упал с неба? Старая истина, всплывшая в уме, заставила его решиться: если опасность уже есть и её не избежать, то лучше видеть что именно тебе грозит. Всё же он, хоть и быстро, но с большой осторожностью пошёл к выходу из гаража. Гош пытался приготовиться ко всему – к тому, что нечто может упасть сверху, или, напротив, земля опять утратит свою твёрдость и устойчивость. Он даже не вышел, а почти выпрыгнул, сгруппировавшись. Выпрямился. Огляделся. И увидел… Когда-то давным-давно, когда ему было ещё только лет семь или восемь, к ним на несколько дней заехала его тётя Шарлотта с мужем – у них было какое-то дело в Париже, ради которого они и покинули свой Тулон. Впрочем, это юного Гастона совершенно не занимало. Не интересовала его и толстая смешливая тётка. Всё внимание мальчика сразу и полностью приковал к себе Жан Вольпе. Капитан Жан Вольпе. Уже много позже Гош узнал, что никаким капитаном, в отличие от Жана Бара, историями о похождениях которого он всё детство зачитывался, муж Шарлотты не был: ни тогда, ни после Коротыш Вольпе так и не стал кем-то большим, чем просто матрос. Но в семь с половиной как не поверить загорелому, улыбчивому, с татуировкой в виде обвитого розой якоря на плече молодцу, с готовностью рассказывавшему о таких удивительных местах и людях, что оставалось только рот разинуть!? Почти все рассказы Жана на поверку оказывались чистой выдумкой, но один – и его Гош запомнил особенно хорошо – был правдивым. Это, собственно, была не история для приставучего паренька – Жан беседовал за столом с отцом, а Гастон сидел тихо-тихо, больше всего опасаясь, что его под каким-нибудь предлогом прогонят – например, отправив в постель. Глупые взрослые! Неужели они не понимают, что не дослушав до конца такой рассказ, уснуть всё равно невозможно? И Вольпе и отец были в уже в хорошем подпитии, так что, не стесняясь изливали друг другу душу: - …Вот ты говоришь “смелость, мужество”. Знаешь, старина, есть такие вещи на свете, что их нельзя не бояться. Я больше скажу – если ты таких вещей не боишься, то дурак ты последний и больше ничего! - Это ты о чём? - Да вот… А, лучше всё расскажу! Наче не поймёшь. Это было когда мы с нашим балкером дошли до Сингапура и оттуда, загрузившись, должны были пойти в Сидней. Мы прошли у берегов Суматры, стали подходить к Яве и по дороге оставили за кормой группу небольших островков, на центральном из которых слегка курился вулкан. А ночью… Мы отошли уже, наверное, миль на 60, если не больше, но чёрт меня раздери – я видел всё так, как будто оно у меня происходило перед носом! И светло…! Светло было как днём! Только свет другой – красный. Вулкан – он просто взорвался, его разнесло на куски! И это… Я тогда понял что такое Бог. Да! Бог – это тот, кто может сотворить подобное. Человек по сравнению с такими вещами – муха. Мне потом говорили, что такого быть не может, что это мне показалось, но я поклялся бы на Библии, что видел огромные куски скалы, которые летели выше облаков, а потом падали оттуда в море. Видел, как вода пыталась заполнить образовавшуюся котловину – и вылетала оттуда клубами пара. Ты слышишь? Исполинским столбом бурлящего и превращающегося в пар кипятка! В море, в океане была дырка – и он не мог её заполнить собою! Дырка в море, понимаешь, как в сказках для малышей – только на самом деле! Дым, пепел, пар, камень, вода, облака – всё смешалось в одну цельную, подсвеченную ярко-ярко алым цветом массу. Первозданный хаос – вот именно из такого Господь, наверное, мир творил. Мне потом довелось пообщаться с несколькими местными рыбаками, которые были ещё ближе – и чудом выжили. Они говорят – птицы замертво падали с неба: не то надышались дымом, не то мелкие осколки крылья им повредили, не то ещё что. Рыбу мертвую на берег выбрасывало. Там… жизнь в таком не может удержаться. А я это со стороны видел. Было страшно. Очень. Так что я едва штаны не намочил – наверное, и намочил бы, если бы весь организм не оцепенел в… восторге. Вот оно! Вот суть. Это страх – но такой, что в нём же и восторг – ты его пьёшь, как доброе вино, захлёбываешься: страшно, но всё равно…! Я ведь такого больше уже нигде и никогда не увижу – и ты не увидишь. А мне билет выпал. Раз в жизни, но выпал на представление, какое не для людей даётся, а, наверное, для ангелов и бесов. Ничего я не видел красивее! В одном небе – с дюжину красок одна другой ярче! А в каждой – смерть сорока видов и сортов. Ты бы не испугался? Да любой бы испугался. Тут не испугаться – камнем быть, таким, что и вовсе уже не человек. Жан вздохнул, замолчал, поглядел на тоже притихшего своего собеседника, в молчании налил и выпил залпом. А маленький Гастон – он потом так и не заснул в ту ночь, всё представляя, воображая, особенно птиц, падающих с неба… А теперь он увидел. Комплекс Академии Эшфорд располагался на плоском холме, так что Новый Токио с него должно было быть видно довольно неплохо. Вот только города не было. На его месте зияла… яма, бездна, провал. Можно было подобрать много названий – и ни одно не было точным и верным. Казалось, что невиданных размеров исполин поступил с площадями, улицами и домами так, как поступает крестьянин с землёй, когда боронит и рыхлит её перед началом сева. Всё было выворочено. То, что ещё недавно возвышалось, теперь лежало грудой развалин внизу. Город был похож на огромную забитую тушу, с перерубленным и раздробленным позвоночником арматуры и выпущенными внутренностями труб. Искрили нервы-провода, какая-то вода кровью лилась с шумом – громким, но едва слышным в общей какофонии. Обрушение ещё не окончилось, не дошло до крайней, финальной точки – и по обоим краям пролома, будто расходящийся шов, словно открытая рана продолжали осыпаться как карточные, бумажные многоэтажные дома. Гош понял слова Жана. Нет, не так – он прочувствовал их, потому что в его голове вихрем, обезумевшей птичьей стаей проносились те же мысли, что когда-то у него. Страх и восторг в чудовищной будоражащей смеси. И ещё маленькая щепотка стыда и за то, и за другое на самом донце ума. Но была и разница. Важная, принципиальная – там, в море у Суматры, действующим лицом была природа – или высшая сила, если в неё верить. Здесь – человек. Удивительный, загадочный, но конкретный, из плоти и крови. Зеро. Какую же силу ты взял в свои руки? Последние здания, будто дрожа в предчувствии своей неизбежной участи, заваливались на бок и вниз, поднимая новые тучи, густые клубы пыли, которая была похожа на окутанные дымом полки и эскадроны невиданного войска, может быть армии самого Вельзевула, решившейся штурмовать небо. Если так, то сегодня армии Геенны огненной сопутствовал успех – голубого в небесах становилось всё меньше, всё хуже было видно последние лучи заходящего солнца, выглядывающие из-за горизонта. Гастон знал – и даже больше, ощущал, что вот прямо сейчас он входит в историю: просто потому, что воочию это видел. Гордость. И ужас. И первое, и второе - от знания, что он, Гош – часть той силы, которая сейчас повергла громадный мегаполис в прах. И туда же – в тёмную пропасть полетели все те, кто жил в этих осыпавшихся домах, кто не успел, или не пожелал их покинуть. Сколько людей сейчас погибло за эти считанные минуты? Едва ли Гастон ошибся бы, если бы предположил, что в большинстве войн прошлого, которые сотрясали многострадальный наш мир, за все долгие месяцы и даже годы противоборства, смерть не собирала такой обильной жатвы. Можно ли это считать триумфом? Нет, даже не так. Можно ли это считать и своим триумфом тоже? Гош не помышлял о смене стороны, о предательстве, но что-то глубоко-глубоко внутри него обрывалось и устремлялось вниз со свистом при мысли о том, чтобы, разделив лавры, разделить также и ответственность за всё увиденное, пусть даже на него падёт лишь ничтожная толика. Гастону чудилось, что он стал парой литров воды, или даже одной единственной каплей в гигантской волне-цунами. Может ли литр, способна ли капля крушить на своём пути дерево, бетон, кирпич и плоть? Едва ли. А тысяча? Миллион? Миллиард? Он примерял это на себя – долю, пусть и поделённую на миллион, в величайшем массовом убийстве за последних полстолетия. Выходило тяжело. Всё равно тяжело, но ведь выбирать то уже на самом деле поздно. Что выбирать? Своими руками он никого из раздавленных и растёртых в кровавый кисель многотонными глыбами обломков не тронул, даже и пальцем их не коснулся. Как тогда – у Нариты… Кто-то, кажется Патрик, не то звал его сзади, не то задавал какой-то вопрос, но Гош продолжал смотреть, словно кролик на удава, глазеть, будто завороженный, на обломки Нового Токио. А может быть всё же принять? Может быть, тоже выбрать восторг, а не страх? Он видел их – группу чёрных рыцарей чуть дальше, у следующего корпуса, которые то и дело, прерывая друг друга громкими возгласами, показывали на руины города. Они радовались. И даже затянули какую-то незнакомую ему песню. Всё отбросить – и туда, как в омут? Не капля, а частица океанской мощи. Эта сила, которую сейчас продемонстрировал Зеро – она ведь и впрямь почти божественная, а значит это единение – оно, наверное, сродни религиозному единению с Богом. Гастон глубоко вдохнул, втянул в себя воздух, а потом ещё раз и ещё… Нет. Не выходит! Страх и восторг. Единая, странная – и оттого особенно прочная смесь, разделить которую Гош был не в силах. Ему то и дело представлялось сейчас лицо его Лауры: и то радость свершившегося мщения – такого, на которое он и надеяться не смел, то отвращение от мысли о том, сколько сейчас, вот прямо сейчас людей могло оказаться (и непременно оказалось) в том же положении, что и он сам когда-то – когда их любовь умерла, погибла по случайности преградив путь бурному потоку великих событий, охватывало его. В конце концов, ему стало почти что плохо – его начало слегка подташнивать, он стал ощущать знобливый холодок. Гастон ушёл, так и не сказав ни слова Патрику, поравнявшемуся с ним: потому что сказать что-то – это с чем-то определиться, а как раз этого он и не мог сделать. Он ушёл – в работу, без остатка, без мыслей. С полной отдачей. Благо её, этой работы, было очень много. Свои найтмеры, трофейные найтмеры – разные модели, разные повреждения: заклинившие или простреленные орудия, сквозные пробития, растрескавшаяся от мощного фугаса броня, оторванные части шасси, спаленные сенсоры, порой – окровавленные кабины, из которых только-только вынули останки предыдущего пилота – и всё это нужно приводить в работоспособное состояние. Быстро! Надёжно! Они наваривали прямо здесь, на месте дополнительные бронелисты машинам с повреждённым управлением (и, значит, неспособным к столь стремительному, как обычно манёвру), они сверлили, паяли, чинили моторы, они, будто жуткое племя каннибалов, вынимали все пригодные детали из фатально повреждённых машин – и скармливали их ещё сравнительно целым. Сделай из трёх один рабочий – вот девиз! И быстро! Быстро! Быстро!!! Им дали много помощников – но в большинстве своём почти бесполезных – только если поднимать, или переносить тяжести. Впрочем, несколько автомехаников и целая бригада работников из судоремонтных доков знала своё дело куда лучше. Гош пропотел, почернел от металлической стружки, он где-то сильно презл запястье – и даже не заметил этого, пока крове не начала капать большими красными каплями. Он командовал, орал на медлительных, причем под конец всё чаще по-французски, благо качество работы от крика не особенно увеличивалось – только нервы всё же чуток успокаивались. Он, наверное, едва не умер в тот момент, когда сорвался плохо закреплённый движок, который вытаскивали из очередной “каннибализируемой” машины. Гастон старался думать только о деле. Что, в общем, ему и удавалось – дел было очень много. И будто очнулся он только тогда, когда внезапно битва, которая просто обязана была стать победой, была проиграна. Британцы наносили контрудар, Зеро исчез. Гул артиллерийской канонады приближался с каждой минутой. А потом были отрывистые приказы Ракшаты, были группы подчинённых им временных ремонтников, которые по команде офицеров в чёрном вооружались и покидали гараж, были отчаянные и тщетные попытки со всё меньшим числом людей эвакуировать хоть что-нибудь из боевой техники, или оборудования – и решение – он видел, что она вырвала из себя его со всеми жилами: бросить всё. Оставить в гараже Академии Эшфорд. Бросить – и бежать! Спасаться! Едва ли Гош сможет когда-нибудь забыть Ракшату, стоящую в самом центре, среди поверженных и вскрытых стальных громад, не реагирующую на взрывы, на то, что ещё один такой вот близко упавший снаряд может обрушить крышу: серая, с каменным лицом – таким, что никто не смеет приблизиться. Она проводила рукой по металлическим бортам, как проводит наездник по бокам лошади. А затем – молчаливый резкий разворот, быстрые шаги – и уже на самом выходе: “Мы уходим. Оставить всё!”. За их спинам несколько чёрных рыцарей снимали с двух машин пулемёты, чтобы установить их на позиции в оконных проёмах. А они уже садились в несколько подошедших из-за деревьев машин. Гош странным образом не боялся поимки, плена, суда. Он даже почти не думал о смерти. Ещё тогда, глядя в бездну, кипящий вулкан Нового Токио, он поставил себе в сознании какой-то блок – стену, заслонку – и ум его работал только над теми задачами, которые стояли перед ним прямо сейчас. Единственный раз занавес спал, дав место изумлению, когда их машина остановилась и в неё села маленькая девочка-японка с выражением абсолютного спокойствия и уверенности на кукольном личике, а за ней, с поклоном подсадив её, девушка-одиннадцатая, одетая в костюм горничной, который был безукоризненно чистым и опрятным. Казалось, что они вместе шагнули в реальность прямо из чьего-то бредового сна, или видения. Не сразу вспомнил Гастон имя девочки – Кагуя. Она, кажется, была как-то связана с Кланами Киото. Ммм… Киото…? Что-то у него самого было связано с этим городом? А, конечно, там же его дом… Ночь упорной работы насыпала в глаза Гоша сахарной пудры – мелкой, щекочущей и липкой, заставляющей смежаться веки. Он чувствовал себя бегуном на длинной дистанции, который шёл себе и шёл, как вдруг соперники стали один за другим его обходить. Он пытался выдержать новый темп, гнался за ними, рвал жилы и… не смог. Спортсмен, который уже смирился с тем, что его обогнали, и теперь борется только с дистанцией и с собственной усталостью. Гастон проиграл гонку времени. События, образы, ощущения скакали так стремительно, что это было слишком для, в сущности, не такого уже молодого и не вполне здорового человека, который от своего курения (даа, как хорошо было бы сейчас выкурить добрую сигарету, а лучше толстую сигару) уже пару лет неизменно кашлял по утрам и у которого его некогда белоснежные зубы приобрели цвет подсохшей глины. Когда они грузились на судно, он даже как-то помогал, что-то перетаскивал, но почти бессознательно. Через несколько минут, после того, как швартовы были отданы, Гастон Гош уснул прямо на палубе, прислонившись к борту глубоким-глубоким сном. Глубоким, но коротким – он длился всего-то чуть больше часа. Однако по ощущениям между моментом, когда сознание Гоша обняла тьма, и пробуждением, прошла целая вечность. Он стал до странного бодр, мало того – ему хотелось ещё больше – и специально для этого Гастон устроился эдакой помесью вперёдсмотрящего с носовой фигурой на самой передней оконечности их небольшого кораблика. Ветер с солёными брызгами бил в лицо, а Гош вдыхал этот воздух и вспоминал почему-то своё детство и первую поездку на море с отцом в Сен-Назер, когда ему едва исполнилось пять – короткую, по всем статьям совершенно обыкновенную, но… Это именно после неё он надолго “заболел” пиратами. Ха! А ведь он и есть сейчас натуральный пират! По всем статьям британских законов Гастон – террорист и бандит, он отнюдь не уверен, что судно досталось им с разрешения и одобрения законного владельца, у него даже имеется при себе оружие – увесистый чёрный восьмизарядный револьвер. Осталось только крикнуть йо-хо-хо! Но кричать не хотелось. Гош думал о Зеро – и вообще обо всём случившемся. Гастон вспоминал обломки города – и мысль, показавшаяся ему логичной, почти очевидной, заполнила его ум: человек, который был способен на такое, не может просто взять и случайно пропасть. Он обнаружит себя, всё ещё не кончилось – Гош был в этом уверен. Он вернётся. Но что же тогда? Что ты будешь делать, Гастон Гош? Ведь ты так и не ответил себе на свой главный внутренний вопрос. Или нет? Общий настрой на корабле был мрачный – однако Гастон, вероятно, один из всех не грустил по поводу поражения. Он покинул страшный, расколотый на куски Новый Токио. Он окончательно забросил в дальний чулан души стремление к мести – теперь, после всего случившегося и увиденного, уже навсегда. Он не желал внутренне такой победы Ордена, которая окончилась бы резнёй - такой, что пятна крови непременно забрызгали бы и его совесть – и её не случилось. Он честно и хорошо потрудился, помогая своим, но не убивал и не калечил никого своими руками. Он, в конце концов, выжил. Выжил – и отправляется теперь в дальний путь – к новому. Да было ли оно для него вообще - поражение? Ведь Гош не за Великую Японию сражался, не за Зеро – и даже не за Лауру. Он бился за своих друзей, а они здесь, на судне. Корабле, который с каждой минутой уходил от японских берегов, Одиннадцатой колонии, где Гош оставил… всё. Деньги и имущество, дом, старую профессию и… был несказанно рад этому. Да-да! С каждым новым глотком солёного морского аромата он понимал это, ощущал, пропитывался новым духом – духом приключения. Скоро ветер стал пронизывающим, он заставил-таки Гастона спуститься в кубрик. Там он, как школьник на уроке со строгой учительницей, старался не смотреть в сторону Ракшаты, чтобы она не заметила его улыбки. Но в какой-то момент он не выдержал и спросил: “А куда мы плывём?” “В Китай,” – был ответ. А больше Гошу ничего и не было нужно. Китай? Пускай! Он вот уже 10 лет ни разу не покидал Одиннадцатой зоны. Жил как паук – вечно в пыльном углу за старой и затхлой мебелью. Даже паутину своей мести он плёл там – в ненавистном чулане, куда его, ставшего не более чем развалиной, убрала жизнь. Чулане, в котором, Гастон был уверен, она и окончится. Может быть от всё того же курева, а может он банально поперхнулся бы своим вечно невыносимым кофе, который не мог заставить себя пить иначе, чем залпом, а не пить было нельзя, потому что без заимствованной кофеиновой бодрости у Гастона просто недоставало сил взяться за писательскую работу. Что он потерял? Какие-то стулья, пару кресел, комод, пепел в пепельницах и просто на столе. А что приобрёл? Уверенность в том, что ещё не спета до конца его песенка, что ему есть ещё чем удивить этот мир. Ну а тому – чем поразить бывалого, но всё равно довольно впечатлительного француза. Гошу казалось, что не вещи, а годы он оставил там, позади. Жизненный шторм, который крутил и вертел его сейчас, заставил немного похлебать воды, смыл с него плесень и прополоскал все закоулки души. Здесь не было зеркала, чтобы взглянуть на себя, но Гастон был уверен – он выглядит куда лучше, чем в совсем ещё недавнем прошлом. А если даже и не так!? Сакр дьё, тогда бы он решил, что стекло врёт! Глупое стекло, которое может показать только то, что изменилось снаружи, но никогда – что внутри. А внутри Гош отбросил лет 10, не меньше! Время… Вот тогда он о нём и задумался. Странная, странная штука! Говорят его нельзя обратить вспять – а с ним тогда что происходит? Когда Гастон снова вышел на открытый воздух, то только об одном он слегка жалел – о Её портрете. Но, впрочем, дело ведь не в том, чтобы щупать его сальными пальцами, или показывать гостям, которых у него никогда и не было – важно, чтобы он оставался с ним самим. А он остался. Со звоном упала последняя цепь, и обломки её разлетелись в стороны. Больше ничто не сковывало Гастона Гоша. Сколько же они уже проплыли? Проплыли в Китай… Гош никогда не был там прежде, из языка Поднебесной он знал только одно слово – “нихао” – здравствуйте. Куда они высадятся? Кто их встретит? Что они будут делать? Он и понятия обо всём этом не имел, но… верил. Да. Верил в то, во что уже давным-давно разучился. В себя.