Нацуо и Рей

      После первого визита Фуюми для Тойи всё пошло наперекосяк. Теперь, когда шлюзы были открыты, он знал, что не сможет сбежать и от остальных членов своей семьи. Хотя у него уже была приятная, тёплая встреча с отцом в тот вечер, когда он пошёл на сделку со следствием. Ему больше не нужно было смотреть на эту глупую, уродливую рожу старика, и, возможно, Старатель даже знал, что лучше и не пытаться приходить сюда.       Нацуо же никогда не принял бы простого «нет» в качестве ответа. Тоя совершил серьёзную ошибку, забыв о том, какой энергичный его брат. По крайней мере, когда они были детьми, его ничто не могло остановить. Кажется, он полон какой-то бесконечной энергией, которой Тоя даже чуть завидовал. Если бы у него была такая же энергия и сила, он мог бы дольше выдерживать тренировки и, возможно, даже заставил бы отца смотреть на него не только с разочарованием.       И всё же даже годы, прошедшие с тех пор, как Тоя сбежал и стал злодеем, оказались гораздо добрее к Нацуо, чем к самому Тойе. Он выглядел здоровым и счастливым — конечно, сегодня особенно злым, но это в принципе было свойственно Тодороки: у них всех вспыльчивый характер, и от этого никуда не деться, не так ли?       Он пришёл, когда после визита Фуюми не прошло и недели. Ведь она всё-таки пришла, всё-таки действительно побывала здесь, с ним, ведь, как бы Тойе ни хотелось тогда, в очередной раз, отказать ей во встрече, он уже просто не мог. Какой в этом смысл? Если Фуюми не отступила, додумавшись до того, чтобы задействовать в этом Шигараки, неизвестно, что бы сделал Нацуо.       Тойя столкнулся с экс-лидером во время своего любимого времяпрепровождения за пределами его аккуратной камеры — в столовой. Шигараки заявил: «Я тебе не посыльный, так что иди и разговаривай со своей чёртовой семьёй». И да, Тоя всё ещё злился из-за того, что Фуюми использовала Томуру для разговора с ним — это не было делом лидера. Тоя никак не ожидал, что Фуюми будет действовать так изощрённо. И Шигараки незачем было разбираться ещё и с Нацуо. Он бы всей своей чёрствой задницей совершенно точно не хотел бы иметь ни с кем из Тодороки ничего общего.       Хотя, честно говоря, когда Тоя сидел напротив своего брата и ловил на себе взгляд его бурных серых глаз, он был уверен, что и Нацуо вообще не хочет иметь что-либо общее с этим придурком.       Этого Тоя не забыл: Нацуо умеет держать обиду. Попасть в немилость к нему было всё равно, что провалиться в чёрную бездонную пропасть ненависти. Он никогда не прощал и не забывал.       — Итак, — оживился Тоя, когда взял трубку. — В чём дело?       — Я скажу тебе: ты неисправимый придурок, — огрызнулся Нацуо.       Тоя присвистнул.       — Ого, колледж действительно сотворил чудеса: каким богатым стал твой словарный запас.       Нацуо поставил локоть на стол и наклонил голову, чтобы прижать два пальца к виску. Вероятно, ему всё же стоило выпить пару бокалов перед тем, как прийти сюда, чтобы облегчить потенциальную головную боль, которая могла возникнуть из-за общения с Тоей.       — Прошло десять месяцев с тех пор, как тебя отправили сюда. Ты хоть представляешь, как сильно твои выходки с нежеланием общаться навредили Фуюми? Она приходила из раза в раз, и она не просила тебя снова стать её другом. Да ты и не был им, никогда.       — Черт возьми, Нацуо, просто скажи мне, чего ты на самом деле хочешь.       — Я скажу, но ты тоже должен будешь, — Нацуо обвиняюще указал на него пальцем. — И не лги, и не приукрашивай правду, тебе придётся быть полностью честным! — он откинулся на спинку стула и понуро опустил плечи. — Хотя ты и делаешь это всегда. Клянусь, ты как будто зависим от лжи. Ты никогда не останавливаешься.       Тоя повторил его позу, откинувшись на спинку стула настолько, насколько позволяли кандалы.       — Я не всегда лгал, — Нацуо недоверчиво посмотрел на него. — Я говорил тебе, что собираюсь убить отца. Тогда мы допоздна смотрели фильмы и услышали, как Шото плачет в своей комнате. Я пошёл проверить его и вернулся через полчаса. Мы пытались не обращать на это внимания, но я сказал: «Клянусь, однажды я убью отца». Я этого не делал, но не раз пытался, так что тогда я не лгал.       — Да, а потом ты добавил: «Ха, это шутка, я бы никогда так не поступил!».       — Ах, ну да, вот это уже была ложь, — Тоя пожал плечами. Ладно, может, у него и были с этим проблемы. Ну и что? Никто не идеален. Семейство Тодороки знакомо с этим лучше, чем кто-либо другой. — В свою защиту скажу, что в то время я действительно так считал: просто ещё не дошёл до стадии планирования. Действие пошло, уже когда я вступил в Лигу.       Нацуо вздохнул.       — Зачем? Зачем вообще ты это сделал?       — Потому что в тот момент это казалось хорошей идеей?       Тоя не знал, что сказать, потому что не знал, что Нацуо хочет от него услышать. Он сделал так с Фуюми: рассказал всё, что она хотела услышать, не упустив ни одной грязной детали, но, кажется, брат пришёл уже совсем не за этим.       — Я не понимаю, чего ты хочешь, — прямо спросил Тоя.       Его желанием определённо не были извинения. Тоя это знал. Когда дело касалось Нацуо, «извини» не помогало — ни с их отцом, ни с Тоей.       — Мой брат, — сказал Нацуо. — Я просто ищу своего брата.       Он опустил голову — гнев покидал его. Не каждый мог сдерживать это чувство, как Тоя. Нацуо мог быть злобным и мелочным, но в нём не было той ярости, которая присуща их отцу, Тое и, возможно, даже Шото.       — Это всё, чего я хочу. Ты можешь сделать это для меня? Даже если это будет только сегодня?       Тойя вздохнул.       — Да, я могу это сделать.       Этого всё равно было не избежать. Кроме того, всегда лучше не тянуть, а сразу перейти к делу — просто сначала он хотел немного побыть эгоистом. Требовалось время перед погружением в то дерьмо, которое Нацуо хотел услышать.       Тоя сказал брату, что он может поделиться с ним своими чувствами, и он имел в виду именно это — он не лгал, не приукрашивал и не лукавил. К тому же… он действительно хотел знать, как проходит жизнь Нацуо. Если не считать факт схожисти его телосложения с отцом, он выглядел хорошо. И Тоя просто хотел знать, что не совсем сильно подвёл своих родных, когда ушёл.       (И возможно, — только возможно, — он тоже хотел вернуть своего брата.)

***

      И это тоже должно было случиться уже давно, но у Тойи всё равно засосало под ложечкой, когда несколько недель спустя после встречи с Нацуо его вывели из камеры для очередного посещения. С тех пор Фуюми заходила к нему дважды, чтобы продолжить разговор об его злодейской арке. В следующую встречу он планировал спросить её о том, как жила она сама всё это время, ведь не хотел её снова расстраивать. Всякий раз, когда она приходила, на её лице была улыбка, но каждый раз к концу разговора она становилась всё меньше.       Когда охранники, как обычно, не сообщили ему, что пришла сестра, он уже всё понял. Они бы точно что-то сказали, если бы это был его отец или Шото, потому что оба были героями. Конечно, формально Шото всё ещё был только помощником, но это точно ненадолго, не с такой силой. Если бы это пришли Фуюми или Нацуо, охрана сказала бы, что здесь его сестра или брат, потому что они уже бывали здесь не раз. Значит, они просто не хотели говорить ему, и их косой взгляд, брошенный в сторону Тойи, только подтвердил это. Даже они чувствовали приближение бури.       Конечно, охранники не испытывали к нему жалости, да и с чего бы? Публика не знала, почему он пошёл на сделку со следствием и что происходило за закрытыми дверями. Тем не менее, ни один из них не сказал ни слова, когда его вели в комнату для свиданий. Тоя бы мог отказаться, как и делал раньше, но теперь, когда двери в комнату для посещений в его голове открылись (не без помощи Фуюми), он больше не настаивал на этой позиции.       Но он почти сделал это сейчас: он почти остановился и потребовал, чтобы его отвели обратно в камеру. Но, нет, они продолжили идти — он продолжил идти. В конце концов, Тоя действительно просто слабый, хрупкий и тощий, как и постоянно твердил Старатель, и этот жалкий, ничтожный ребенок просто хотел увидеть свою маму.       Он не видел её много лет — с того самого утра, когда её забрали из их дома и поместили в лечебницу, пока он был в школе. В то утро он позаботился о ней, умыл ей лицо и попытался убедить её съесть простой завтрак, который приготовила Фуюми, но она только лежала в постели и смотрела в потолок. Хотя это было лучше, чем когда она кричала, думая, что он её муж, а потом плакала, слабо извиняясь, пока снотворное не погрудало её в сон.       А потом она ушла. Вскоре, ушел и он.       Её не было на суде, но если бы Тоя всё-таки довёл дело до конца, её могли бы вызвать в качестве свидетеля. Она могла бы рассказать всем о том ужасном дерьме, через которое заставил их пройти его отец, и о том, как он заставил милого мальчика превратиться в монстра, чтобы защитить себя. Обвинение втоптало бы её, их всех, в грязь, всплыло бы и её пренебрежительное отношение к самому Тойе и инцидент с кипящей водой в чайнике и Шото, но всё равно — всё равно всё самое гнусное принадлежало бы Старателю.       Это выставило бы его в дурном свете: он довёл до безумия и свою жену, и старшего сына — как восхитительно ужасно. Ни за что на свете его репутация не восстановилась бы после этого. Его могли бы даже посадить, так как срок давности ещё не истёк. И было бы действительно славно увидеть, как этого самодовольного ублюдка разорвут на куски и отправят в ад. Общественность отвернулась бы от него так быстро. Они бы просто сожрали его заживо.       И все, чего это стоило бы, - это потащить за ним на дно всю семью.       Тоя не смог этого сделать. В конце концов, он струсил. В конце концов, он же действительно был просто жалок всю свою жизнь. Все преступления, которые он совершил, ужасные поступки, которые он сделал, и болезненные жертвы, на которые он пошёл, — даже всё это не позволило ему довести дело до конца, когда дошло до основного мотива всех его преступлений. Он не хотел, чтобы его первая за десять лет встреча с мамой произошла в суде, и чтобы она наблюдала, как посторонние люди разбирают всю её жизнь на части и выставляют на всеобщее обозрение.       Тоя опустился на сиденье и уставился на свою мать. Он взял телефон. Он смотрел, как она сделала то же самое. Он не мог отвести взгляд или заговорить.       Она была здесь. Она просто была здесь. Его мама была здесь. Она постарела, у неё появились морщины вокруг глаз и рта, но она была мягче и спокойнее, чем в последний раз, когда он её видел. И в её серых глазах был настоящий свет. Она такая же бледная, какой он её помнил, а её белые волосы всё ещё похожи на снег. Она похудела так, как будто недоедала, и выглядела очень хрупкой.       Суд бы точно её сломил.       — Привет, Тоя.       — Привет, мам.       На её глазах выступили слёзы, но Тоя всё равно не отвёл взгляд. Он не собирался плакать вместе с ней — отчасти потому, что из-за повреждённых причудой слёзных протоков плакать было просто больно, — но и отвернуться тоже не мог.       Как ни крути, он всё же сделал это — он причинил ей боль. Честно говоря, какое-то время он думал, что ей всё равно, что с ним вообще случилось, что, может быть, она больше его не любит и ей будет лучше или она будет счастливее без него, но он не задумывался о том, насколько действительно сильной была их связь в юности.       Отношения между ними были напряжёнными в течение многих лет, прежде чем окончательно испортились, но он забыл, что когда-то она была для него целым миром.       — Тоя, я… — у неё перехватило дыхание, и она закашлялась.       — Эй, эй, не плачь. — Это были, пожалуй, самые мягкие слова, которые он произнёс впервые за очень долгое время, потому что просто не знал, что ещё можно сделать. Он не хотел смотреть, как она плачет: от этого было тошно. — У меня есть крыша над головой, чистая постель, еда. Видела бы ты, в каких местах я ночевал раньше. Так что сейчас я практически живу в мечте.       Слезы всё равно потекли из её глаз, но она прикрыла рот рукой, когда на её лице появилась улыбка.       — Ты всё так же ужасно утешаешь людей.       Тойя вздохнул.       — Это никогда не было моей сильной стороной.       — По-видимому, и моей тоже.       Эти слова ударили Тою, будто ножом в живот. Он бросился вперёд и свирепо посмотрел на неё.       — Не надо. — Он тяжело вздохнул через нос. — Даже не думай об этом.       К её чести, она не отвела взгляд. Раньше, в детстве, если Рей встречалась с ним взглядом, когда он так хмурился или когда в его глазах был огонь, она вздрагивала и отводила взгляд, как будто Тойи рядом вовсе не было. Она не могла смотреть на него в таком состоянии, ведь он был слишком похож на своего отца, и это её пугало.       Это пугало их обоих.       — Я должна была сделать для тебя больше, — она всё-таки отвела взгляд и опустила руку с лица на колени. — Я должна была быть рядом с тобой: ухаживать за твоими ранами, обнимать тебя, успокаивать, убеждать, что тебя любят и хотят видеть рядом. Я должна была… — она сглотнула. — Я должна была быть твоей матерью.       — Прекрати это.       — Я видела, через что ты прошёл, и хотя бы пыталась защитить Шото, — продолжила она, несмотря на его предупреждение. — Но что я сделала, чтобы защитить тебя?       Тоя крепче сжал телефон.       — Что ты могла сделать?       — Что-нибудь, что угодно, — отчаянно настаивала его мать. — Я жаловалась. Я плакала. Я умоляла его, — она покачала головой, — но я могла бы сделать больше. Это мой материнский долг, и я подвела тебя, хотя видела, как ты страдаешь. Я видела, как ты тонешь, умоляешь кого-нибудь спасти тебя, и отвернулась. Я слышала, как ты плачешь или ждёшь меня в тренировочном зале, и я так…       — Прекрати! — Тоя ударил рукой по столу. На этот раз она вздрогнула. Он отвернулся, и отвращение чуть не поглотило его целиком. Чёрт возьми, он снова это делает: он ведёт себя как его грёбаный придурковатый отец. Ей не нужен его гнев, но и её извинений он не хочет слышать. Что сделано, то сделано. Ничто уже не сможет этого изменить. Да, когда-то она причинила ему боль, но и он после сделал то же самое — это замкнутый круг их грёбаннного семейства.       Когда он снова посмотрел на маму, то увидел, что она подняла руку и смотрит на что-то позади него. Тоя слегка повернул голову и посмотрел краем глаза: один из охранников шагнул вперёд, очевидно, чтобы удержать его, если он проявит ещё больше агрессии. И одной рукой и твёрдым взглядом его мать остановила охранника, даже не используя свою причуду. Тот отступил назад, и она медленно опустила руку.       Тоя сделал глубокий вдох.       — Я не хочу слышать эти слова из твоих уст.       — Даже если я имею в виду именно их?       — Особенно, если ты имеешь в виду их, — Тоя поднял глаза и снова встретился взглядом с матерью. — Я сделал то, что сделал. Я могу сожалеть об этом, чувствовать стыд, вину, что угодно — но я знал, что делаю, и хотел это сделать.       Его мать прикусила дрожащую губу, вероятно, чтобы снова не расплакаться.       — Ты был брошенным, злым ребёнком, который просто срывался на людях и на всём мире, который причинял боль самому себе и отталкивал себя же.       — Я был взрослым мужчиной, который нападал на людей и убивал их. Это большая разница.       В первый раз, когда Тоя кого-то убил, он не почувствовал ни капли вины. Это была группа злодеев, и, что ещё хуже, они были жалкими. Как он мог испытывать стыд за то, что избавил мир от них? Они ничего не стоили. Теперь он уже не был уверен в своих чувствах ликования на этот счёт. Его отец тоже убивал жалких злодеев, не так ли?       — Если бы я защищала тебя больше...       — Нет, — почти мягко вмешался Тоя, — это не твоя вина.       Его мать приложила ладонь к стеклу.       — Может, на этот раз, ты позволишь мне взять твоё тепло с собой? Я не хочу, чтобы ты снова оставался один.       — Я не…       Тоя помедлил, но затем тоже положил ладонь на стекло напротив её ладони. Он чувствовал холод её причуды, даже если она не активировала её полностью, и этот холод успокаивал его кожу. Ведь даже с фиксаторами причуды он всё ещё был горячим на ощупь. А её причуда всегда была такой приятной и доброй, когда его собственная обернулась против него.       — Я не…       (И, может быть, только может быть, на этот раз он не лгал.)