она и её кролик

солнца нет. ничего сейчас нет. совсем. есть только серое, мрачное, бездушное небо, окутанное тучами. сквозь пыльное окно просачивается тусклая пустота. я перевожу уставший взгляд на женю. он продолжает следить за дорогой. тоже устал. тоже видит перед собой лишь полусонный бред. тоже хочет наконец это всё прекратить. я прячу руки в карманах пальто. — точно ко мне поедешь? он усмехается и поджимает тонкие губы. — куда же ещё? — к себе, — ногтями изнутри царапаю мягкую ткань одежды, — домой. женя проводит красноватым языком по зубам и перестаёт рассматривать мелькающие за окном туманные улицы. теперь в упор наблюдает за мной. — а там, у себя, разве мой дом? — хрипит октябрьской простудой и оглядывает меня с ног до головы, точно впервые в жизни увидел. или попросту не замечал прежде, что я еду рядом с ним, напротив, также сидя у окна. — фактически. — а практически? — вытягивает ноги и носками грязных берцев бьётся о подошву моих ботинок. — практически я там никто. и мне не место там. очередная остановка объявляется на весь трамвай металлическим, ржавым голосом. транспорт неуклюже тормозит. места неподалёку освобождаются от компании шумных школьников. — у меня свободно только до девяти. потом придётся уезжать, — сталкиваюсь с его янтарно-горькими глазами и нервно сглатываю, мечась обеспокоенными зрачками по рваным коричневым креслам. — тебе некуда идти. — есть куда, если хорошенько подумать, — женя наклоняется вперёд, опираясь локтями в колени, и закрывает лицо худощавыми ладонями. — но это крайний случай. поеду туда только тогда, когда положение будет критическим. — например? — он прячется в рыжих кудрях, свалившихся на руки, и я скептично приподнимаю бровь. — когда убью кого-нибудь. дверцы трамвая с протяжным скрипом закрываются, и новый поток людей рассасывается по салону транспорта, как муравьи после нападения на их дом. — ты хотел сказать «если». если кого-нибудь убьёшь, — неуверенно поправляю. — конечно. справа от нас усаживается угрюмая старушка, с особым трепетом отсчитываются крохотные монеты, и я мгновенно сталкиваюсь с её тяжёлым взором. угрюмое лицо рассматривает меня так, точно хочет напасть. я хмурю брови. она повторяет за мной и гримасничает в ответ. глубокие морщины искажают её до безобразия. — так ты сейчас ко мне, да? — переспрашиваю у жени, тут же отворачиваясь от жуткой старушки, и сильнее кутаюсь в пальто. жёсткий воротник практически царапает изнеженную шею. — вроде как да. — точно да. — значит, к тебе, — ладони убираются с лица и подпирают подбородок, и женя секундно улыбается. смотрит на меня благодарными тёплыми глазами и откидывается на спинку сидения. тёмно-серый плащ морскими волнами разливается по его телу. через пыльное окно пробивается тусклый туманный луч.

* * *

— что будешь? есть чёрный чай, зелёный, каркаде, — перебираю в картонной коробке из-под невкусных конфет множество цветных пакетиков и прикусываю губы. — кофе тоже где-то должен быть. женя неторопливо заходит на кухню, вешает плащ на спинку близстоящего стула и замирает у стены, смотря вниз. затем присаживается на корточки и тянет руки к находящейся на полу клетке, где живёт мой домашний кролик. — я буду просто воду, — проговаривает тихо и через металлические прутья запускает тонкие пальцы к зверьку. — я думал, он уже умер. отворачиваюсь от бесполезной теперь коробки с чаем и подхожу к жене, сверху вниз разглядывая его кудрявую голову. — как видишь, жив. седьмой год здесь живёт, — я с небольшим раздражением переплетаю руки за спиной. — столько же я шучу над тем, что когда-нибудь его съем, а из белоснежной шкурки сошью себе варежки. — так что тебя останавливает? — он аккуратно касается розового ушка кролика и гладит его, не открывая клетку. — не знаю, — плечи сковывает осенний холод. — слишком хлопотное дело. — могу с этим помочь. — неужели когда-то разделывал тушку кролика? снизу слышится приглушённый быстрый смех. я присаживаюсь рядом с женей, поправляя рукава рубашки, и с любопытством смотрю на него. — если честно, то да, — хриплый голос звучит всё более болезненно, — но ты в это, конечно, не поверишь. наши плечи на секунду соприкасаются, но я сразу слегка отстраняюсь. кролик в клетке подскакивает на месте и с удивительным интересом принимается изучать постороннего человека, быстро-быстро шевеля маленьким треугольным носом. наверное, уже забыл женю. как давно он здесь не появлялся? — почему? поверю, — вполне искреннее говорю ему и прижимаю колени ближе к груди. — только скажи мне, как ты, выросший в столице, а затем переехавший в провинцию и проживший всю жизнь в квартире, смог научиться разделке зверей? кролик завороженно нежится к рукам жени, увлечённо обнюхивая их, а тот ядовито закатывает глаза и произносит: — говорил же, не поверишь, — я недовольно хмыкаю на его выходку, а он подливает масло в огонь и целенаправленно добавляет: — вот теперь вообще ничего тебе не расскажу. убирает руку из клетки, несмотря на явное разочарование зверька в ней, встаёт, отряхивая чёрные брюки, и садится на стул, куда прежде повесил плащ. я озадаченно застываю у пола. он что, ещё и обиделся на что-то? — подожди, почему? — чуть ли не падаю из-за неустойчивого положения на корточках и оттого хватаюсь за ножку жениного стула, чтобы окончательно не свалиться. — я верю тебе, просто не понимаю, когда ты успел этому научиться? иногда мне кажется, что ты можешь всё на свете. скрежет из клетки свидетельствует об очередном прыжке кролика. он обычно не особо активный: любит спать, лежать и есть. однако постоянно оживает, когда женя обращает на него внимание. буквально воскрешает из мёртвых. женя складывает ногу на ногу и скрещивает руки на груди. наблюдает за мной сверху вниз через растрёпанные рыжие пряди. а после щурится. — я не могу всё, — он грубо выделяет последнее слово. видно, оно ему особенно не понравилось. — а с кроликом связано не самое лучшее воспоминание жизни. я бы и так тебе о нём не рассказал, просто решил позлить. — я не разозлилась, — между рёбер нечто легонько царапается ножом. — жаль. я резко встаю и наливаю ему воду из чайника. остывшую. ставлю некрасивую кружку на стол прямо перед его носом. он усмехается. — спасибо. на его порожнее «спасибо» лишь сажусь напротив и ничего не отвечаю. белоснежный зверёк перестаёт шевелиться и в очаровательном сне приземляется около пустой миски. его розовые ушки изредка дёргаются. по квартире бродит тишина.

* * *

— ты в сочинении об оправдании средств целью встала на сторону раскольникова? — женя довольно перелистывает листы в клетку, на которых моим кривым почерком мелькает множество косых строк. я тянусь к нему, чтобы забрать работу. он поднимает руку с ней выше и наслаждается тем, как из-за разницы в росте мне не удаётся её выхватить. — таково было задание, — твержу ему куда-то в шею, пока он, прижавшись спиной к стене школьного коридора, дочитывает на весу последние строки. — ты ошибаешься, — я ударяюсь лицом в ключицу жени, когда он внезапно подаётся вперёд, и отступаю тотчас на шаг, чтобы раздражённо коснуться носа. столкновение, безусловно, сильным не было, однако боль распространилась до самого мозга. женя использует внезапную заминку в свою пользу и прячет листы с сочинением в один из карманов брюк. наклоняет кудрявую голову вбок. самодовольно продолжает вещать: — у нас тема хоть и была об оправдании, но не включала в себя использование в качестве аргумента чьего-либо убийства, — я горделиво приподнимаю подбородок. может быть, он и прав. может быть, я всем сердцем не желаю это признавать. — большая часть написала о маргарите или как минимум о чичикове. никто ни на чью сторону не вставал, смею заметить. стальная трель звонка ржавыми гвоздями забивается под череп. я дотрагиваюсь до висков и с силой на них нажимаю. представляю, что вместо пальцев на них нацелено дуло пистолета. русые спутанные волосы лезут в глаза. — и что ты этим хочешь сказать? — и так это знаю, но самостоятельно вслух озвучивать не буду. подобное постыдно. считай, то же самое, что публично согласиться с собственной нелепой ошибкой. — переписывай, — женя безразлично приподнимает плечи в чёрной водолазке. на урок, как и я, не спешит. в коридоре мы остаёмся абсолютно одни. — да иди ты. — иначе тебе поставят незачёт, сама знаешь. — я сказала, пошёл ты, — сквозь стиснутые зубы рявкаю на женю. он отстраняется от стены и вплотную подходит ко мне. аж дыхание перехватывает. — литература будет последней. пропустим сейчас химию, а я помогу тебе всё заново написать, — поправляет лямку рюкзака на плече и осторожно оглядывается. мне хочется его ударить в столь прекрасное лицо. — она не имеет права занижать мне оценку только из-за того, что я оправдываю убийство. если всё достойно аргументировано, то претензий никаких не должно быть, — негодующе бросаюсь в него порывистыми фразами, опускаю руки к шее и сжимаю её. воротник своей же рубашки пропускаю сквозь пальцы. — а ты с чего вообще решила раскольникова оправдывать? совершенно же с ним не согласна была. говорила, что его теория — полный бред. — просто так захотелось, — стыдливо опускаю глаза в пол. — понятно, — женя переступает с ноги на ногу, опираясь теперь на левую. — а я думал, что ваш недавний спор касательно сравнения убийства во благо и убийства ради удовольствия был тому виной. в янтарно-горьких омутах плещется болезненная колкость, смешанная с чем-то таким, что по вкусу и нельзя догадаться о его сути. мне становится тошно. из последних сил проговариваю: — иногда в споре хочется встать на сторону другой точки зрения, с которой не согласна, только для того, чтобы доказать самой себе, что оппонента можно победить всегда. — вот и умница, что победила тогда, — женя устало вздыхает. — но этим сочинением ты сделаешь хуже и напомнишь, что тебя также можно обыграть. — я не буду ничего переписывать. — тогда это сделаю я. твой почерк легко подделать. — женя, ты безумный. отдай мою работу, так и дело с концом, — протягиваю к нему руку, выпрашивая листы с сочинением, и замечаю, как предательски дрожат пальцы. это даже не смешно. — ни за что, — он красиво ухмыляется и отходит от меня, направляясь в сторону лестницы, и я не могу сдвинуться с места, как будто меня пригвоздили к полу в центре коридора. сжимаю руку в кулак. дрожу. — увидимся на следующем уроке, — кидает мне вслед, взмахивая ладонью на прощание, и стремительно спускается по ступеням. рыжая копна волос скрывается за ближайшим поворотом, покуда я молча и яростно провожаю его взглядом вдогонку. сама за себя постоять не смогла. ничего в ответ возразить не сумела. отвратительно. он определённо был прав — я определённо не хотела это всем сердцем признавать. под конец учебного дня, на литературе, наша учительница получила от меня написанное женей сочинение. моё же с раскольниковым он, как сам об этом рассказал позже, выбросил в ближайшее мусорное ведро. вероятно, так было правильнее. после этого случая я не разговаривала с женей до самой пятницы. конфликт же между нами возник в понедельник.

* * *

алый огонь спички секундно вспыхивает в нескольких сантиметрах от меня, затем, после вальяжного взмаха рукой, гаснет и летит на влажный от прошедшего дождя асфальт. я слежу за ним слишком пристально. запах погасшей надежды дурманит разум. — в последний раз тебе предлагаю, будешь? — женя равнодушно заглядывает на дно моих бессодержательных серых глаз и протягивает зажжённую сигарету. серый дым обволакивает обманчиво-нежным касанием. — нет, отстань от меня, — прячусь всем телом в пальто, как гусеница в кокон, и ускоряю шаг, упрямо наступая на лужи. ботинки чудовищно грязнятся. на штанинах остаются мутные брызги. женя догоняет меня и идёт рядом, по правую руку. даже не смотрю в его сторону, прячусь во встревоженных ветром волосах. — ты получила за сочинение зачёт и отметку «пять», — как пятилетнему ребёнку разжёвывает он мне с литературы, то есть с урока третьего, и норовит заниматься тем же самым ровно до того момента, пока я не признаю его правоту. признаю открыто, г-о-л-о-с-о-м, а не презрительно-послушным взглядом снизу вверх. только тогда он успокоится. — и что? — сигаретный аромат кромсает лёгкие волчьими клыками. — в пояс тебе раскланяться? — я этого не говорил. — а я не скажу тебе, что ты был прав. — но я был прав? — мы доходим до перекрёстка, на котором загорается кроваво-красный цвет, и замираем на самом краю бордюра. в случае чего не успеем отбежать и нас повлекут за собой. так и закончим. смотрю на него чрезвычайно раздражённо, но не выдерживаю блеска жениных глаз, опускаюсь к его тонким и сухим из-за октябрьского сурового ветра губам. в них тлеет очередная порция табака. вероятно, женя закончит иначе, не на краю безлюдного перекрёстка. — забудем о том случае, вот и всё, — буквально упрашиваю его, рассматривая дёргающийся под воротником водолазки кадык, отворачиваюсь к светофору. до зелёного остаётся двенадцать секунд. — как у тебя всё просто, — восемь, семь, шесть… женя не доволен тем пренебрежением, которое я целенаправленно обращаю на него. — дождусь ли я от тебя простого «спасибо»? четыре, три, две… я ступаю на шаг вперёд, не оглядываясь по сторонам в поиске спешащей задавить меня машины, и начинаю переходить дорогу. женя делает глубокую затяжку, внимательно любуется мной. сбрасывает окурок себе под ноги, раздавливая его берцами. есть шанс, что представляет на его месте меня. он спешит поравняться со мной, переступая бордюр в оставшиеся десять секунд зелёного, разглаживает рукава плаща. я его не жду и иду дальше, вдоль пустой серой улицы. сердце бешено бьётся, отдаётся болезненной пульсацией по всему телу. слышу за спиной его шаги. мышцы сводит от напряжения. сворачиваю за угол невысокого здания, опуская голову всё ниже и ниже, точно скрываясь, и не успеваю сделать вдох, как меня грубо останавливают, сжимают за плечо. на бледной коже появится очередной синяк. хрупкие кости продолжат ныть. — в следующий раз не буду тебе помогать, — от внезапности торможения не удерживаюсь на месте и падаю прямиком в объятия жени. вернее, в тиски его рук. в хватку зверя. сколько бы ни вырывалась — меня сжимают только сильнее. — я тебя о помощи и не прошу, — он наклоняется ко мне, отчего рыжие кудри щекочут ресницы. — но если я её тебе не оказываю, то предъявляешь претензии. — не ври. — не забывай. люди поблизости так и не появляются. улица засыпает крепким, почти детским сном.

* * *

белый комок шерсти на фоне чёрной ткани водолазки. контраст. красота. несовместимость и вместе с тем устойчивое сочетание. в руках жени кролик до удивительного спокойный. он прижимает зверька к груди, сидя на полу напротив его клетки, и гладит вдоль позвоночника. худощавые руки перекатываются многочисленными костями под натянутой бледной кожей. — если поцарапает, отпусти его, — говорю жене, располагаясь неподалёку на стуле и обхватывая колени как можно крепче и ближе к себе. — не изводи ни его, ни себя. кролик, словно понимая всё, до единого слова, что я только что произнесла, несогласно дёргает ушами. женя поглядывает на меня сквозь стёкла очков. нет же у него проблем со зрением, а иногда их носит. знает, что на нём они невероятно прелестно выглядят, догадывается, что мне это нравится, потому временами позволяет себе подобную вольность и радует меня. очки сползают ему на самый кончик носа, но поправить он их не может: кролик не разрешит ему сделать ни одного лишнего движения. и женя мучится. и я осторожно этим довольствуюсь. — пока спокоен охотник, спокоен и зверь. — так никто не говорит, — делаю глоток остывшего чёрного чая без сахара и с грохотом ставлю кружку обратно на стол. — разве? — несомненно. женя вытягивает ноги в берцах вдоль пола и прижимается спиной к одному из кухонных шкафчиков. зверёк в его руках почти спит. ну надо же, что за чудо. — когда я его убью, что тебе из него приготовить? — спрашиваю без какого-либо подтекста и намёка, всего лишь по причине скуки и душевной лени. — уж извини, крольчатину не люблю. можешь оставить мне лапку на удачу. пожалуй, хоть она в жизни поможет, — на всякий случай перестаю моргать, задумавшись над серьёзностью сказанного, но всё-таки коротко смеюсь, прикрывая рот рукой. в каком же отчаянии находится женя, раз верит, что ему поможет часть тела животного? очевидно, в ужасном. — а ты крольчатину когда-то пробовал? — перевожу тему разговора слегка в другую сторону, не заостряя внимание на том, что таких талисманов я могу ему сделать целых четыре штуки вместо одной, и заправляю выбившиеся пряди волос за уши. длительная тишина в ответ вынуждает меня пригнуться и посмотреть прямо в лицо жени. он задумчиво рассматривает серый кухонный потолок. тусклая жёлтая лампочка в отместку гадко хихикает. — я об этом не говорю, — женя измученно прикрывает глаза. — лучше скажи, когда мне стоит уйти. снова его тайны. снова я знаю о жене только его возраст, имя, место учёбы и примерную информацию о нескончаемых интересах и непростых взаимоотношениях с родителями. ничего о его чувствах и прошлом. — как обычно, до девяти, — становится душно, неудобно, тяжело, я вынужденно расстёгиваю верхнюю пуговицу рубашки и расправляю воротник, чтобы охладить кожу около шеи и ключиц. — мать вернётся к этому времени. он изучающе следит за мной, еле заметно улыбается уголком губ. — и мне придётся идти к себе, — провозглашает с драматично-печальной интонацией. — домой. — это не дом. — у меня для тебя тоже не дом. воспользовавшись моментом, когда кролик наиболее радушно позволяет ему шевелиться, женя поправляет очки указательным пальцем и, возражая, качает головой. — неверно мыслишь. всяко лучше, чем там, а рядом с тобой — наиболее. очередной глоток чая раздражает глотку. сжимаю кружку до побелевших костяшек. — тогда оставайся у меня, — даётся тяжелее, чем решение задач по непрофильным предметам в школе. пугливое сердце натыкается на сотую за вечер полуулыбку. — твоя мама не разрешит, это же очевидно. кто позволит собственной дочери в столь юном и нежном семнадцатилетнем возрасте провести ночь с парнем? прячу лицо в прижатых к груди коленях. щёки то ли краснеют, то ли попросту начинают жечь. сквозь прозрачные стёкла очков это должно быть прекрасно видно. — ты неправильно выражаешься, — неумело лепечу языком. — твоя мама подумает об этом именно так, — приходится верить жене, ведь он опять-таки прав. поэтому покорно замолкаю, сбегаю глазами в незанятую им часть кухни, чтобы отвлечься. зацикливаюсь на изредка вытекающих из крана мелких каплях воды. они шумно разбиваются о дно раковины. женя компромиссно соглашается больше не затрагивать эту нить диалога.

* * *

мы с ним не вершители судеб. мы не боги. мы не правители. мы никто. однако участь кролика решается нашими руками ровно через неделю. именно тогда, тем вечером, я пишу матери и сообщаю о том, что наш домашний питомец умер и мне придётся отправиться его хоронить на ближайшее кладбище. именно тогда я не возвращаюсь домой. провожу ночь в незнакомом месте. совершаю непоправимый поступок. в тот вечер женя постоянно находится рядом. и часто молчит. прерывисто дышит. осознаёт, что мы с ним натворили. последствия, если они будут, уничтожат нас до основания. разве только мы раньше не погубим друг друга.

* * *

— крепче держи его за лапы, он будет всеми силами сопротивляться, — я стискиваю конечности кролика до спазма в своих же руках. клочки белой шерсти июльским пухом разлетаются по полу кухни. — и он, несомненно, тебя поцарапает. у тебя дома есть пластыри? отрицательно качаю головой. несколько русых волосков падают на глаза, но я не могу их убрать, ибо зверёк начинает подозревать о предстоящей ужасной участи. сжимаю его сильнее. женя аккуратно садится рядом и разглаживает взятое у раковины полотенце. снимает очки и кладёт неподалёку, у раскрытой настежь клетки. — возможно, у меня в рюкзаке где-то остались. посмотри потом. — это неважно. — заражение крови через животных. он ведь у тебя непривитый. — пластыри с заражением не справятся, жень. успокойся. он с серьёзным лицом: сомкнутые губы, нахмуренные брови, крепко сжатые челюсти, бегло щурится на меня и натягивает края полотенца на кулаки. глубоко вздыхает — это видно по резко опустившимся острым плечам. наклоняется к кролику и накрывает его голову. затягивает петлёй под нижней челюстью и крепко сжимает пальцами глотку. в ту же секунду стремительно сворачивает ему шею. зверёк успевает оставить на моём запястье одну небольшую царапину, а так, в целом, не особо-то и сопротивляется. я сжимала его не слишком сильно. теперь же смысла его держать и вовсе нет. кролик не дышит. и не двигается. и маленькое сердце его не бьётся. розовые ушки не дёргаются. он похож на тряпичную детскую игрушку или на кусок ненужного белоснежного меха. я отряхиваю ладони и складываю руки на коленях в замок. женя также не шевелится. замер над бездыханным тельцем, рассматривая того истощённо-горьким взглядом. мне кажется, что ничего сейчас и не произошло. светлое мёртвое пятно на полу — это не более, чем иллюзия, игра простывшего октябрём разума. у меня кружится голова. — можешь убрать полотенце, — еле разборчиво шепчу жене и робко касаюсь его плеча. он напряжён. он чудовищно скован. он меня совершенно не слышит. жду половину минуты и сама осторожно размыкаю его пальцы, чтобы откинуть их в сторону вместе с прямоугольником ткани. женя не сопротивляется. я растерянно гляжу на неживого кролика. у него глаза всё так же, как и раньше, раскрыты. печальные серо-голубые бусины, точь-в-точь наподобие моих. в их уголках скопились едва заметные капли слёз. убитое животное похоже на меня даже больше, чем отражение в зеркале. — и что дальше? — я не могу двигать губами, поэтому произношу звуки так неумело, точно впервые разговариваю на нашем языке. замечаю небольшое движение рядом. женя вновь надевает очки и не отрывает взор от зверька. да скажи хоть что-нибудь, женя, прошу тебя! ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. умоляю… если ты молчишь, значит, случилось непоправимое. — очевидно, его надо похоронить, ты же не всерьёз хотела его съесть. в нём мяса меньше, чем калорий в шоколадном торте из первого попавшегося магазина. я натыкаюсь на привычную заносчивую полуулыбку. становится легче. мне отныне неимоверно проще дышать. я узнаю в нём того, кто помог мне совершить это грязное дело. рёбра как будто раскрываются и освобождают лёгкие. преподносят окровавленные органы на блюдечке в качестве жеста безмерной благодарности. — куда же мне его закапывать? у нас в городе нет кладбища домашних животных. — да и последствия от такого будут не самые прекрасные, исходя из книг, — знакомо усмехается. — так что же? — наступил тот самый крайний случай, — разводит трясущиеся руки в стороны и поправляет растрёпанные рыжие кудри. сначала я не понимаю, о чём он говорит, а после вспоминаю наш разговор в трамвае. — после чьего-либо убийства стоит ехать именно туда. — куда? — головокружение быстро проходит. тем не менее тяжесть внутри черепа всё ещё плещется ньютоновской жидкостью. — секрет. доверишься мне? никогда и ни за что бы, коли хочу избежать неприятностей в жизни. ни в коем случае, если желаю спокойствия. но, увы, теперь поздно. всё до отвратительного мгновенно переходит к точке невозврата. — так я уже. и женя ласково гладит меня по голове, успокаивая. я и не заметила, как в уголках глаз успели появиться мелкие слезинки.

* * *

«привет, мама. наш кролик умер. я поеду его хоронить, вернусь поздно» пальцы почти не двигаются, попадая мимо букв на клавиатуре, и я мысленно проклинаю октябрьские вечерние морозы. сжимаю и разжимаю кисть руки несколько раз, дабы она вновь стала нормально функционировать. дописываю: «со мной будет женя. не переживай» всерьёз задумываюсь над тем, что мне будет стоить больших усилий пережить хотя бы сегодняшний вечер. два билета на электричку в один конец на удивление отыскиваются чрезвычайно быстро и стоят весьма недорого. ровно через двадцать минут мы стоим на вокзале и ждём, когда объявят о нужном для нас маршруте. людей, кажется, совсем нет. в вечер субботы никому никуда ехать не нужно. ну да, это же не пятница или воскресенье. в эти-то дни все постоянно куда-то спешат, так и норовят заполнить всякую дорогу мира транспортом. вам всем, вообще, куда, к кому нужно? вы кому-то нужны? женя поджигает сигарету и кладёт погасшую спичку в карман плаща, предварительно разломив деревяшку на две части. судорожно затягивается дешёвым табаком. разглядывает блестящие и отдающие серебром рельсы. кудри жени окрашены в тот же цвет, что и медный закат. его кожа, кажется, того же оттенка, что и бледные перистые облака на горизонте. глаза залиты янтарём валяющихся на платформе и позабытых кем-то копеек. такими уже давным-давно никто не пользуется. они никому и не сдались, ведь монетки такие бесполезные, никчёмные и лишние… а глаза жени другие — чудесные. — нам долго ехать? — спрашиваю у него и подхожу ближе, шатаясь на краю около предупреждающей красной линии. он поправляет рюкзак, спадающий с плеча, и выдыхает дым в мою сторону. — нет, от силы час. я молча киваю и застёгиваю пальто на пуговицы. впервые за эту осень на улице так холодно. не удивлюсь, если завтра же заболею. мороз проникает в тело до самых костей. в электричке мы занимаем места в середине вагона, как обычно, у окна: женя садится ровно напротив и упирается лбом в стекло, искажающее мелькающий вид. красно-жёлтые деревья на бешеной скорости проносятся мимо нас. закат торопливо уходит, не прощаясь, и сменяется неживой чернотой подступающей ночи. места рядом остаются пустыми. однако рюкзак жени я кладу на пол, у своих ног. он не особо тяжёлый, если честно. в школе бывают дни, когда приходится брать намного более неподъёмные учебники. но в голове набатом тараторит чей-то оглушительный голос, что я не смогла бы его поднять. и он прав. абсолютно. морально тушка кролика, спрятанная в рюкзаке, весит больше тонны. мне не под силу совладать с такой тяжестью. зверёк предварительно завёрнут в два десятка полотенец. вместе с ним уложены в жуткой спешке порезанные дольки найденного в холодильнике лимона и горсть кофейных зёрен из дорогой упаковки. звучит безумно. глупо. ни один человек так бы не сделал. это были первые вспыхнувшие в сознании мысли, когда мы поняли, что при перевозке мёртвого животного необходимо скрыть возникающий спустя время неприятный запах. — не думала, что это когда-нибудь действительно произойдёт, — проговариваю в сжатые кулак руки, которые грею у рта. выходит отвратительно. всё равно мне очень холодно. в ответ тишина. узкие зрачки без устали рассматривают невидимый чёрный пейзаж за окном. — ты прежде подобное уже делал, — даже не спрашиваю, а озвучиваю как беспрекословный устоявшийся факт. но намёками. вдруг кто-то позади или впереди нас решит подслушать разговор. — как ощущения? недобрая улыбка озаряет сморённый вагон. — хотелось бы побывать на его месте, — женя легонько толкает ногой рюкзак и забирает в плен мои серые глаза. я непонимающе приподнимаю брови. он кусает щёки изнутри. — шучу. лишь смотря на его действия, ощущаю во рту привкус крови. как гранатовый сок. как переваренная свёкла. как первый поцелуй. — это не смешно, — слизываю с губ несуществующую вязкую жидкость. на кончике языка подсознательно горчит. — а что чувствуешь ты? вопрос застревает в горле лишней косточкой. в ушах протяжно звенит — напоминает звучные колокола в церкви при особо важном празднике. — ничего? — звонарь, видно, мастер своего дела: я хочу пробить собственную голову топором. — это ты у меня спрашиваешь? — нет, я не знаю. я не чувствую ничего? — говори увереннее. — я… меня сейчас вывернет наизнанку, — внезапно для себя и жени срываюсь с места и бегу в сторону туалета в конце вагона. повезло ещё, что находимся в первом. впиваюсь ладонью в рот, зажимая его, дёргаю за ручку и с треском захлопываю за собой дверь. меня сразу же рвёт. содержимое желудка выходит наружу наиболее стремительным и мерзким образом. проблема заключается лишь в том, что я ничего не ела со вчерашнего дня. понимание того, что из меня извергается сама же я, подбрасывает в голову изображение уробороса. негоже себя за хвост кусать — после выворачивать будет собственной плотью и кровью.

* * *

станция, на которой мы выходим, имеет странное название. до невероятного чудно́е. да не может быть, что какая-то деревня, или посёлок, или село действительно так называется. это нелепо. как только я переступаю порог электрички, то сразу же сталкиваюсь со ржавой красной табличкой лицом к лицу — «добро пожаловать в русаковское». русаковское, бог ты мой. сразу возникают ассоциации с зайцем. а затем мысли о содержимом рюкзака жени. удар в солнечное сплетение и то наименее болезненный. почти сравним с ласковыми касаниями матери после длительной разлуки с ней. — нас не должны заметить, — женя судорожно осматривается, растирая замёрзшие ладони. понимаю, что ему тоже холодно. откуда в сущности берётся этот жестокий, убивающий тело мороз? — если пойдём по главной дороге, то обязательно кого-нибудь встретим. здесь всегда кто-то есть. всегда кто-то за кем-то наблюдает, — он непроизвольно приглаживает заиндевевшие кудри. — придётся идти через лес. я скептично усмехаюсь. нарочито громко хмыкаю. в неверии оглядываю окружающий вечерний мрак, сквозь который невозможно отличить, кто перед тобой стоит — самый любимый в жизни человек или тот, кто готов будет погубить тебя за бесценок. впрочем, иногда им является одна и та же персона. — серьёзно? — всё-таки решаюсь спросить у жени и содрогаюсь от промчавшегося мимо свирепого ветра. женя оборачивается ко мне. женя поправляет очки намеренно вальяжным жестом и складывает ледяные руки на груди. женя так и хочет сказать, закричать, протолкнуть в меня мысль: «да нет, шучу, мне же делать больше нечего, дорогая», однако озвучивает только: — дойдём за двадцать минут. давай, — да кивает головой по направлению мрачной тропинки за указателем, уверенно ступая на неё. мне остаётся идти за ним следом, волочась по грязной дороге верным и преданным домашним зверьком. преданным, к слову, во всех смыслах. тощие сухие ветки, потухшие и потерявшие былые краски, точно бумажные листья, пропитанный несбывшейся мечтой и прожитой зря жизнью воздух. я тону в окружающем меня эфемерном пространстве и дрожу от одной только мысли, что не умею плавать. наверняка погибну. и так дышать уже нечем. спотыкаюсь о корни разросшихся деревьев, почти падаю, успевая ухватиться за протянутую женей руку. неживая, как часть тела мраморной статуи. как ломтик божественного подобия. меня хватают за запястье ровно в месте недавней царапины, нанесённой кроликом. я инстинктивно жмурюсь и ступаю дальше, по безжизненной осенней листве. женя почти удивлённо обнаруживает мою рану и останавливается посреди небольшой серо-жёлтой поляны. — ты почему мне не напомнила, что поранилась? сейчас достану пластыри, — он лезет во внешний карман рюкзака и вынимает оттуда заветную упаковку. неестественно для лесной тишины шуршит ею, пока наклеивает на меня эту бесполезную вещицу. хирургически бережно прикрепляет на образовавшуюся красноватую корку. — это обычная царапина. — и? — не стоит так суетиться. из-за неё я бы не умерла. — умереть можно от всего. вырываю руку из его крепкой хватки и всхлипами вдыхаю загородный воздух. мягко приглаживаю бежевый округлый пластырь на запястье. — тогда нам небезопасно даже дышать. — не отрицаю, нам в целом небезопасно жить, — женя отворачивается и следует дальше по бездонной тьме лесного лабиринта. ноги начинают надрывно изнывать. мороз уже не ощущается — первый признак того, что нам следует забеспокоиться и как можно скорее отыскать тепло. если в момент наибольшей опасности перестаёшь её ощущать, значит, она настигла тебя и накрыла с головой, как беспощадная снежная лавина. небо колеблется между чёрным и кобальтовым, выпуская из звериной пасти редкую россыпь бриллиантовых звёзд. пейзаж однотипными декорациями шествует где-то совсем рядом: одни скелеты деревьев сменяются другими, как многочисленные изломанные кресты на кладбище. дома на пути встречаются слишком редко: выходит, женя избрал действительно самую окольную тропу, которая обходит стороной всё людское поселение. когда сил совсем не остаётся, кислород кажется ядом и его хочется выплюнуть изо рта, мы натыкаемся на старую изодранную избу. чрезмерно крохотную — в ней всего два этажа, пара окон, скошенная треугольная крыша и метровый частокол вокруг. женя останавливается. мне не терпится свалиться прямо на мёрзлую землю. — ты про это место говорил? — прерывистым шёпотом спрашиваю у него, глазами указываю на сомнительную постройку, наверное, ещё прошлого века и практически не испытываю отвращения от столь открытого, ветхого и гниющего пространства. практически беспрекословно соглашаюсь зайти в него, если позовут. уставший рыжий мальчик лишь тихо открывает калитку и перешагивает порог безмолвного двора. одинокого. покинутого всеми. не замечаю, как послушно шагаю в пустоту разросшихся кустарников, ныне ставших хрупкими когтистыми ветвями, и перебираю недвигающиеся пальцы в замке перед собой. словно развлекаюсь с чужими игрушками. в деревянном доме светло становится сразу, как только женя откуда-то из-под ближайшей ко входу лавки достаёт пару свеч и зажигает их своими спичками. ласковые мандариновые огни окрашивают стены, потолок, очертания расставленных предметов и нас самих приятными и тёплыми цветами. — сильно замёрзла? — женя кидает рюкзак в угол около полуразбитого окна. — не особо, — горделиво вру и прячу ладони под по́лами пальто, стараясь прижать к наиболее горячему участку тела. но такого нет. — я мог бы разжечь печь, — он указывает дрожащей рукой на нечто гигантское и скрытое в тени, в конце избы, но я мотаю головой. никто же не должен знать, что мы находимся здесь, разве нет? так нас легко отыскать. — сам же знаешь, что не стоит. я потерплю. — тогда иди ко мне. — идея ещё более провальная. — на этот раз ты не права, — он широко раскрывает руки, великодушно приглашая меня в свои объятия, и в мандариновом свете выглядит роднее, чем всегда. дружелюбнее, что ли. не знаю, как точно описать такого шёлкового женю. — и когда же я, по-твоему, была права? — делаю шаг навстречу ему, не удерживаясь от исходящего тепла. — когда, например, написала, что «...наказание для человека, предавшего друга, и для убийцы, погубившего родную мать, в древние времена было равным. в нынешний век подобного, безусловно, нет. оттого и позволительно теперь лгать ближним, убивая их не физически, а душевно, в свою очередь в качестве возмездия получая лишь кроткий, но пропитанный ненавистью взгляд». звучит прекрасно. сердце спазмом сжимается, затем ударяется о рёбра быстро-быстро и панически вопит. женя сам ко мне подходит и заключает в оковы своих худощавых рук. я утыкаюсь лицом в воротник его плаща. как он мог процитировать строки из моего сочинения, если прочитал его всего лишь раз и в тот же день выбросил? память человека не способна так детально запоминать чужие труды, исключительно свои собственные. — ты как это вспомнил? — бурчу ему то ли в шею, то ли в спрятанные под одеждой ключицы, прижимаюсь к исходящему от него жару сильнее. — вчера перечитывал, — я поражённо замираю. — прости, обманул тебя, когда сказал, что избавился от сочинения. оно у меня спрятано в рюкзаке. чтобы не убежать из его оков, он заключает руки за моей спиной в закрытый на тысячи ключей замок. мне ни одного из них не отыскать в глубине его могильных зрачков. мне никогда и не выбраться. — это, знаешь ли, подло. — поэтому я извинился. — в данном случае извинения не совсем корректны. мне неприятно, — женя пахнет разочарованием в любимом человеке, непрошеным поцелуем, проваленным экзаменом, промахом по клавишам пианино, кровью из носа, навязчивыми мыслями и… — ты сама сказала позабыть об этой ситуации, поэтому не вспоминай о ней снова. — ты играешь моими словами как вздумается. — да нет, просто переозвучиваю их. …и постыдным секретом, неловким положением в кругу других людей, тотальным одиночеством, нехваткой сил. к удивлению, теплом.

* * *

проходит час. или только двадцать минут. сорок секунд? мгновение? земля на ощупь сравнима с кожей покойника. мои пальцы проникают в его плоть. женя приносит из полуразрушенного сарая позади дома запятнанную окисью лопату. тащит её по остаткам листвы и противно скрипит наконечником. подходит к сгорбленному голодному дереву близ частокола, где я и сижу на корточках, и вдавливает её берцами в заранее выбранное нами место. — я копаю могилу, ты его в ней хоронишь. на этом, в целом, и всё. рюкзак по правую руку от меня огромным маяком объявляет о своём местонахождении. киваю. наблюдаю за вспарываемым телом обнажённой земли. вдруг из неё польётся кровь? целая река багряной жидкости, вино безумных богов, нектар хищников. грязные комья возводят маленький холм рядом со мной. чуть-чуть не хватило до вавилонской башни, увы. постарайтесь в следующий раз, хорошо? шорох прячущегося в тенях вечера ветра пугает до остановки дыхания. я вытаскиваю мёртвого кролика, хватая его за ледяные бледные уши, и резким взмахом, почти с закрытыми глазами, слабой хваткой, отвращением бросаю его в вырытое углубление. оно идеально вписывается в его параметры, будто всё заблаговременно было просчитано, предопределено. будто по велению самой судьбы он и должен был так погибнуть — от наших жалких и презренных рук. не соглашаясь брать предложенную женей лопату, я закапываю могилу трясущимися пальцами, недопустимо пачкая их в пыли грунта. под ногтями остаются тёмные комки. пластырь слегка отклеивается от кожи и с тем же радостным рвением цепляет к себе грязь. холм, неумелая пародия на ту великую башню, исчезает. вновь становится единым пластом с окружающей мёртвой природой. я накрываю зверька саваном незнакомой земли и застываю над ним с вцепившимися в клочья руками. неловко падаю на колени. смотрю пустыми глазами на чёрное пятно захоронения. каждым сантиметром тела чувствую, как женя стоит позади с накинутой на плечо лопатой и неотрывно следит за мной. чего-то ждёт. мысленно отсчитывает секунды. — вставай, — не оборачиваюсь и лихорадочно качаю головой из стороны в сторону. кролик засыпает вечным сном. кролик безмятежно укрывается покровом октябрьской ночи. кролик радуется. он всё прощает. лопата с треском падает на землю за моей спиной, а женя надломленно подкрадывается ко мне, хватает за предплечье и принудительно поднимает. я выгляжу ужасно. пальто, брюки, кожа — всё испачкано в сухой серости до невозможного. и нет сил от этого избавляться. ни для чего нет сил. поэтому женя сам приводит меня в порядок, устало отряхивая от остатков преступной земли. сначала очищает одежду, затем — ладони, когда аккуратно проводит по ним своими чистыми бледными руками, после — приглаживает русые волосы на моей голове и заправляет спутанные пряди за покрасневшие уши. в очередной раз не замечаю, как плачу. женя глядит на меня сверху и оставляет пальцы лежать на шее, над сонной артерией. клянусь, он ощущает, насколько быстрый внутри меня скачет пульс. никто бы не смог его сосчитать. — тебе плохо? — женя непомерно близко наклоняется к моему лицу и терпеливо разглядывает серо-влажные глаза. в уличной темноте мне плохо удаётся его рассмотреть. как он понял, что я плачу? — это трудно объяснить, — уклончиво отвечаю ему, ибо всерьёз не понимаю, что испытываю на данный момент. холостой патрон бьёт не так сильно, но отбрасывает к краю обрыва, на дне которого спят острозубые утёсы. — но ты точно несчастлива. и ты плачешь, — женя перемещает пальцы чуть выше, к подбородку, и стирает с него легковесные прозрачные капли. — должно быть, последствия напряжённого дня, — пытаюсь улыбнуться, однако губы дрожат и скашиваются уголками вниз. — после первого убийства всегда так. — какое же оно у тебя по счёту? — прикусываю кончик языка. — раз ты в порядке. — я каждые каникулы ездил сюда, к дедушке, пока тот не умер в прошлом году. он любил охотиться и постоянно брал меня с собой. поначалу мне было тошно от нашей деятельности, но совсем скоро я стал испытывать от неё удовольствие, — женя очаровательно усмехается. — так охотник в конце концов понимает свою жертву. здесь водится много зайцев, поэтому в основном мы убивали их. и всегда по-разному: бывало, дедушка отыщет старое ружьё и мы стреляем из него, или берём нож, или идём в лес с голыми руками. твой кролик был для меня по счёту двадцатым, если не ошибаюсь. возможно, чуть поубавил число. тонкие пальцы настойчиво тянутся выше. — и теперь тебе всё равно? рыжие кудри чудесно вспыхивают в редком блеске звёзд. — я бы выразился иначе, но смысл схож. так как после смерти дедушки родители прекратили посещать это место, то я по праву сделал его своим и решил, что буду приезжать сюда исключительно в самых крайних и безвыходных ситуациях. знаешь же, что отец любит изводить меня из-за неспособности оправдать его великие надежды касательно моего будущего. вот я иногда и прячусь здесь, — он невесомо касается большими пальцами моих искусанных губ. — думаю, твоему кролику будет уютно лежать рядом с дедушкиным домом. озябшими руками притрагиваюсь к его предплечьям, смакуя шероховатую поверхность плаща, и вслушиваюсь в такт сердца. оно вот-вот взорвётся. — это была ошибка, — на мои слова женя нестерпимо хмурится. — мы не должны были его убивать. я цепляюсь за него как за тростинку, брошенную утопающему, и досадливо морщусь, когда она, неимоверно хрупкая и слабая, трескается в руках спасителя, не успевая дотянуться до воды. женя приближается ко мне. накрывает ледяными губами мои и кудрями щекочет ресницы. оправой очков врезается в лоб. дышит тепло, прерывисто, жадно. ладонями обхватывает влажные от слёз щёки. языком проводит по зубам. я обречённо тону. мой спаситель погибает вместе со мной.

* * *

следующее утро начинается с гадкого ливня. он превращает прежде сухую почву в смесь мерзкой глинистой грязи, которая вгрызается в подошву обуви, в корни деревьев, в основание костей. могила убитого кролика становится очередной жалкой лужей среди тысячи подобных ей около разбитого дома. она как чаша для яда, что собирается стать последним напитком в жизни обвиняемого. и метафорично я делаю из неё глоток. и женя его делает. и сотни таких же, как и мы, убогих детей, которые находят удовольствие в разрушении ближнего. когда мы едем обратно в город на электричке, мокрые, усталые, сонные, истерзанные, я кладу голову на влажное плечо жени и крепко зажмуриваю глаза. представляю, что ничего и никогда не было, что всё следует привычным чередом, друг за другом, что покой жизни шагает той же мерной поступью по железнодорожным путям существования. рюкзак остаётся гнить в той деревянной избе. там же гниёт несчастный зверёк. там тлеет вяжущее послевкусие моего первого поцелуя. янтарно-горькие глаза не прекращают за мной следить. они щурятся, задумываются, хотят что-то сказать. тяжёлые дождевые капли мелкими метеоритами бьют по окнам вагона. — ты об этом жалеешь? — и я не знаю, о чём именно спрашивает женя: о том мёртвом кролике или о произошедшей между нами странности. однако с полной уверенностью могу сказать, что раскаиваюсь за всё. — а ты? — прости, — чувствую, как он отворачивается от меня, но позволяет лежать на плече, — прости, пожалуйста. я так и не открываю глаза.