федя

мальчишеские тонкие губы до неприятного зудят. влажный язык нехотя дотрагивается до них, тянется вверх, выходя за границы. сплюнуть бы на рыхлую землю и притоптать грязь берцами. господи, как же ему гадко-то. как же противно от самого себя. вернее, от того, как тело собственное функционирует. женя дрожащими пальцами вытирает рот и пространство под носом, с отвращением глядя на измазавшийся рукав плаща. он теперь липкий. он теперь покрывается парой тёмно-красных пятен. он впредь будет служить напоминанием о раскрывшейся слабости. закатное солнце, подобие апельсиновой акриловой краски, льёт яркими лучами сквозь исхудавшие ветви берёз. от него никуда нельзя скрыться. оно вечно наблюдает за человеком. облака, как лукавые предатели, даже не появляются, чтобы его, несчастного женечку, спасти от столь несвойственной ему радостной лучезарности. извилистая косая тропа вновь сменяется своим близнецом за недалёким резким поворотом. женя здесь бывает часто, знает родной лесок за дедушкиным домом лучше, чем душу свою, да только в этот погожий ноябрьский вечер понятия не имеет, куда забрёл, куда ноги ослабшие его отвели. воздух здешний какой-то другой, неродной, что ли. слишком живой и приторно-ягодный. он ведь гуляет всего лишь минут десять, так когда успел шагнуть в неверном направлении? хотя, признаться честно, может, и не десять. может быть, прошёл и час. кровь из носа не перестаёт течь насмешливым напоминанием о произошедшем. льётся речкой весенней по губам, окрашивая их в броский красный, а после к зубам спускается, линиями ровными между ними расплываясь. у жени сил больше нет рукавом-дамбой её перекрывать. не отстирает же потом пятна. а плащ ведь красивый, любимый. от дедушки достался, когда вдвоём, в деревеньке его, праздновали женин пятнадцатый день рождения. родители о том, слава богу, так и не узнали. возможно, но маловероятно, о чём-то таком догадались, да решили промолчать в честь драгоценной даты и не обвинять его в постоянной своевольности и дерзости. пощадили. кукольные лесные птицы щебечут откуда-то сверху, почти с небес, и клювами-молоточками пытаются открыть его черепную коробку, мысли все мрачные из неё высвободив. стучат так усердно, так старательно, что даже жалко их становится. тук-тук. тук-тук-тук. тук-тук. голова игрушечной петардой взрывается до разноцветного конфетти. временами и топором раскольникова идёт по швам. сейчас женя сделает ещё два кружочка близ тройной падающей берёзы и пойдёт домой — в богом забытую, потрёпанную избушку дедушки, которую за прошедший год с того самого события, чьё звучание ему так тяжело даётся, он посещал раза три. первый — сразу же после ******* (он не сможет произнести это вслух, нет, не готов пока). второй — вместе с ней, с её неопределёнными чувствами и жалким мёртвым кроликом. а третий — теперь вот, в полном одиночестве, посреди рабочей недели, вслед за ссорой с отцом. как же ему всем сердцем хочется, чтобы это бестолковое хождение по кругу превратилось в спираль смерти. идёт он себе по тропинке и идёт, не замечает, как всё глубже его затягивает в болотную трясину отчаяния. дышать уж невозможно. чудовищно больно. с опущенной головой женя потерянно разглядывает багряные брызги крови на носках обуви. на них волчьи ягоды расцветают. солнце ласково пригревает фантомными объятиями, щебечет со зверюшками лесными о блаженном, а внутри что-то вдребезги разбивается, крупными осколками дырявит худощавое тело. неужто от этого он так и кровоточит весь последний час?

* * *

в деревянном домике, таком пустом и одиноком, женя чувствует себя невообразимо уютно. ставит огарки вековых свечей на лавку, что к потухшей печи прижимается, и по-детски радостно усмехается. тянет заиндевевшие руки к алому огню, вертит их то туда, то сюда, мельком поглядывая на играющие у потолка и стен тени. в янтарно-горьких глазах, в мрачных расширившихся зрачках блестит отражение столь дружелюбного пламени. ещё совсем чуть-чуть — и женя свалится прямо на пыльный скрипучий пол. он не спал последние три дня точно. не ел — два. не пил — половину от сегодняшнего. он, в общем-то, за последние пару лет о многом, что касается себя самого, позабыл.

* * *

стук в дверь редко предвещает что-либо хорошее. особенно, если находишься в полном одиночестве в закрытой на ржавый и ветхий замок избушке. особенно, если даже понятия не имеешь, во сколько тебя разбудили, ибо за окном шагает всё та же серая ноябрьская унылость. тем более, если о твоём нахождении в этом месте не знает никто. женя лениво открывает глаза и в упор глядит на деревянные брусчатые стены вокруг себя. ради всего святого, они гниют: насквозь пропитываются влажным зеленоватым мхом, вздуваются от сырого уличного воздуха, крошатся от лёгкого дуновения на них. а сон на твёрдой поверхности лавки, где в качестве одеяла используется собственный плащ, в виде подушки — рюкзак (не тот, в котором кролика прятали, нет, конечно. тот разлагается почти полмесяца в глубине сарая, рядом с такой же загубленной лопатой), добивает окончательно. сначала женя думает, что стуки в дверь ему только чудятся, они являются то ли продолжением лихорадочного сна, то ли его частью. однако теперь, услышав их ещё раз, он вскакивает с облюбованного места чрезвычайно быстро и кое-как удерживается в вертикальном положении. в печальных глазах темнеет сильнее, чем самой морозной зимней ночью. в ушах колокольный звон на миг перекрывает все прочие звуки. женя поправляет растрёпанные рыжие кудри и шаркает ко входу в избу, плечом прижимаясь к косяку двери. если его пришли убить, несмотря на отсутствие объективной для того причины, он обещает не сопротивляться. родителями родными клянётся, что ни звука не издаст при пытках, лишь бы ему сейчас сызнова да замертво лечь. перед непрошеным гостем раскрывается обветшалая дверь, предварительно звякнув бесполезным замочком на ней, и женя в первые секунды взору своему поверить не может. всякое могло произойти, но не это ведь. — утро доброе! — восклицают ему почти в самое лицо, сонливое, осунувшееся, до одури усталое, и он заметно вздрагивает. носом зудящим ведёт и часто-часто моргает светлыми пушистыми ресницами. чудо какое-то. наверняка вчера испустил дух меж тех берёзок, оттого всё окружающее теперь — послесмертный мираж. — я перед сном заметил, как в доме огонь горит. по правде говоря, удивился, что кто-то вообще решил зайти внутрь — того гляди, всё здесь обвалится в любую секунду, — незнакомец нерешительно переступает с ноги на ногу и в янтарные глаза так и не решается взглянуть. боится, что ли? его, безобидного женю? зря. — во всяком случае, я только проверить пришёл, прошу прощения. с улицы доносится привкус пасмурного позднего утра. почти обед. женя засматривается на мальчика у двери и сначала даже забывает ему ответить, внимательно того изучает. раньше не приходилось с ним сталкиваться. за всё то время, что он посещал деревню дедушки, с ровесниками он пересекался лишь единожды — тех вынудили летом отправиться в деревню в качестве наказания. если бы ему так сказали, он бы благодарил небеса за то, каким злодеем его считали. с удовольствием бы пошёл к подобной плахе. а этот, ниже него на полдесятка сантиметров, никогда прежде не проскальзывал в поле зрения. новеньким быть не мог, никто в такое захолустье по доброй воле на пожизненно не заключит себя. и это значит, что находится он здесь временно и, несомненно, родственником чьим-то является. вот только вопрос: чьим именно? хотя, в принципе, разницы никакой теперь нет. после ******* и приезда родителей в русаковское на день отношения у него испортились со всеми, без исключения. — ах да, здравствуй, — запоздало бормочет женя и глаза вяло трёт. мальчик перед ним то ли слишком трусливый, то ли до жути робкий. — всё в порядке, это мой дом, — зачем-то гордо добавляет, слыша за спиной хруст умирающих стен, и почему-то думает, что его могли спутать с грабителем или кем-то там ещё в таком духе. незнакомец неуверенно кивает. — вы тут живёте? — совсем уж недоверчиво проговаривает, также с опаской прислушиваясь к кряхтящим развалинам. и даже на «вы» обращается. какой вежливый. — по наследству досталось, скажем так. я временно переехал, — и женя в своей привычной манере прелестно усмехается. ветер раздражительно бесится, и приходится сильнее кутаться в плащ. на рукаве продолжают гореть красными вспышками засохшие пятна крови. мальчик переводит на них опасливый взгляд. поди думает, кого женя прирезал прошлой ночью. гадает. а ведь это своё. свои раны кровоточили. — извините, а вы кто такой? — незнакомец складывает руки на груди, почти самого себя обнимая, и смотрит аккурат под ноги. имеет ли хотя бы представление, с кем разговаривает? рыжие кудри смещаются вбок и чуть приближаются к мальчику, склоняясь над ним. — я женя, — голос изуродован ноябрьской простудой. чужак, кажется, впервые приходит в себя, тотчас задирая подбородок и глядя перед собой. не знакомы же они, так почему реагирует так, точно о ком-то вспомнил? — женя? — интонация у того чрезвычайно звонкая, как весенняя капель. да и волосы под цвет тёмного-тёмного пера ворона. глаза походят на чистое озеро. кожа как лёгкий оливковый акрил. одежда, обыкновенная самая, велика ему — бесформенная куртка, футболка и джинсы точно другому человеку принадлежат, не его это всё. он сам, опять же, какой-то лишний в этой глуши. — мне кажется, я о вас что-то слышал. и жене теперь хочется заливисто захохотать, коли рёбра не болели бы и челюсть не сжималась бы так сильно. о нём тут слухи интересные ходят, оказывается. местная знаменитость, никак иначе. — и что же обо мне говорят? мальчик с блеском в зрачках чёрных очаровывается медными кудрями и бормочет теперь слишком уж тихо и трепетно. — вас здесь ненавидят. женя не выдерживает и бархатисто смеётся. почти вешается на дверной косяк, пытаясь устоять на месте. как же это, боже, неудивительно. после той невероятной выходки его отца жители русаковского должны были его казнить прямо у главных ворот села. поэтому-то он и бродит окольными путями, через одинокую лесную чащу, а не по центральной дороге величественно шествует. — но вы не расстраивайтесь, я к вам так не отношусь. и родители мои тоже, и сестра, — мальчик взволнованно руками машет, видимо, думает, что женя сейчас ещё и заплачет: очень уж с виду непостоянная и нервная личность. а тот бровь любопытно поднимает, считывает, не защитника ли в его лице отыскал. — почему же так? — так мы с дедушкой вашим товарищами были. вернее, отец мой, я же с ним никогда не виделся, но наслышан о стольких его подвигах! — поднятые руки раз пять обводят пространство рядом с ними, воодушевлённо подрагивают. женя заинтересовывается в нём ещё пуще. когда кто-то говорит о его дедушке в исключительно положительном, приятном ключе, то мягкость в груди сама по себе возникает родным теплом. — ты из чьей семьи? — он пристально оглядывает незнакомца, замечает в его фигуре более мелкие детали: вот, например, тот немного косится на левое плечо, пухлые губы прикусывает почти до крови, ногтями короткими нервно запястья свои царапает. крупнее его самого, жени, а в росте провально уступает. похож на потрёпанного дворового щенка. — пятый дом по центральной, отец мой грачёв, — женя, честно, пытается припомнить что-то такое, но всё тщетно. ни с кем, кроме деда, здесь почти и не общался, а расположение домов и подавно забыл. — сам я федя. — приятно познакомиться, федечка, — костлявую и бледную свою руку мальчишке протягивает, на что тот в первый миг непонимающе отшатывается, но после сжимает ладонь так крепко, что у жени вроде как всё изящество мгновенно разбивается хрупким хрусталём и перестаёт что-либо стоить. это не городское лицемерие. деревенская искренность. — теперь к себе пойдёшь? проверил же, что здесь происходит, — добавляет женя и вырывает руку, незаметно за спиной протирая о ткань плаща. ждёт решения феди. прикусывает кончик языка. федя, федечка, феденька. как же непривычно и сладко отзвуками по глотке разносится. как случайно найденная в кармане куртки тяжеловесная золотая монетка. — да-да, я закончил, я всё, — тот пятится по деревянным половицам и неестественно ярко-жёлтыми кедами скользит по порогу. совсем скоро у него шнурки развяжутся, упадёт он. как жаль-то. — извините, что побеспокоил вас, женя. — можно на «ты», ровесники ведь. — мне шестнадцать. — оу, тогда я всё-таки немного старше, всего лишь на год, — отрывается от двери и руки в тисках за спину закладывает. — однако пообещай обращаться ко мне на «ты». федя послушно кивает. покорно прикрывает веками трепещущие небесные глаза. кротко опускает покатые плечи. мгновенно, пускай и неосознанно подчиняется. точно так же, как и она. а после с той же непринуждённостью уходит, оставляя женю в засасывающем до дыр одиночестве. — пока. — прощай. женя безразлично возвращается к лавке и вновь погружается в благостный покойный сон.

* * *

сухая жёлтая трава по-змеиному шипит под подошвой. прогинается. крошится. женя усерднее на неё давит, прохаживаясь по залеску. прячет руки в карманах брюк, отбрасывает назад по́лы плаща. и остро щурится. у него узлом в животе сжимается жгучий голод, в голове — мучительные мысли и едкая усталость. единственное, что он захватил с собой из дома, в рюкзак бездумно положив, — это пара любимых свитеров, спички, порванная у основания пачка сигарет и телефон. отключённый, разряженный, разбитый об пол собственной комнаты. женя наверняка знает, что по происшествии целого дня и ночи, которую он провёл вне дома, ему не пришло ни одно уведомление о пропущенном вызове или сообщении от родителей. потому что так всегда и происходит. за последний год он столько раз сбегал от отца и матери, что теперь они относятся к происходящему с пониманием, никак не реагирует на его своенравность, ибо уверены: он вернётся. женя всегда и ко всем возвращается. даже если его изобьют до полусмерти и до невозможного оскорбят, в конечном итоге он брошенным лисёнком воротится в когтистые лапы охотника. добровольно подставит под заточенный ножик шею и сам же проведёт вдоль неё лезвием. одна из самых гадких его черт. он оступается о непонятно откуда взявшийся бугор посреди дороги и чудом не падает на землю, цепляясь вовремя выставленными вперёд руками за ствол близрастущей высокой сосны. мерещится, что вершина её кончается неподалёку от самого солнца. ладонями он царапается о шероховатую острозубую древесину. как некрасиво выходит. тонкие алые полосы перечерчивают линии жизни и судьбы. за спиной слышится неясный шорох. за спиной хрустит золотистое покрывало опавших листьев. за спиной, господи, кто-то есть. женя растерянно оборачивается и коротко вскрикивает, прижимая ладонь ко рту. опять за ним подкрадываются, следят, как лицемерные крысы, хотя на деле это и не так. случайный соглядатай наверняка не собирался его пугать. просто так вышло, да? — федь, помилуй, сердце сейчас выпрыгнет из груди, — женя взглядом с неясным посылом, в котором одновременно и первородная ярость, и младенческое облегчение, и самое обыкновенное непонимание читаются, смотрит на не менее перепуганного федю. тот и сам за рёбра держится. широко раскрытыми голубыми глазами любуется перед собой и не понимает, мерещится ли ему прежде встреченный рыжий мальчик или нет. выглядит-то достаточно подлинно. — ты что здесь делаешь? федя крепче прижимает к себе плетёную пустую корзинку и нерешительно подходит ближе. — так я за грибами, мама отправила. он смахивает чёрную прямую чёлку вбок, дышит тяжеловато и нелепо выглядит в этой неподходящей большой одежде так, что женю внутренне почти трясёт, отчего-то выводит из себя. впрочем, внешний вид посторонних людей никогда прежде его не тревожил. — какие грибы в ноябре? скоро снег выпадет, — женя несколько успокаивается и горделиво прижимается спиной к стволу высокой сосны, подбородок приподнимая. бред какой-то в последние дни происходит, от него даже в глухой деревне не скрыться. — должны были остаться вёшенки и маслята, — федя устремляет взгляд на землю и по привычке начинает там что-то выискивать. — вкусные, между прочим. от упоминания еды и даже ненавистных ему грибов, боль в животе жени становится ощутимее. точно харакири совершает, ненароком, так, невольно. он чуть сгибается, плечи поджимая и выставляя вперёд, тем самым агонию пытается уменьшить. эффект временный, но проверенный. — ясно, что же, удачи тебе, — прерывисто и приглушённо говорит он, криво улыбаясь. сию же секунду окончательно согнётся пополам. — и больше не пугай людей в лесу. отрезвляющий ветерок по-матерински трепетно гладит щёки. федя жмурится и трёт лицо о рукав куртки. — обещаю, — уверенно твердит он и своими ярко-жёлтыми кедами раскидывает листья под ногами, грибочки выискивая. вот, кажется, и муравейник чуть не задел и не уничтожил. — но ты что здесь забыл? тоже ведь напугал, да и зашёл довольно далеко. пригладив растрепавшиеся от ветра кудри, женя в своё оправдание произносит, неосознанно начинает в том же темпе искать что-то среди оранжевой листвы, травы и свежей грязи, слегка дрожит: — не так уж и далеко, — и голос его задето вздрагивает на гласных. — ты заблудился? — не отступает федя и принимается кружить вокруг гигантской сосны, изредка около зажатого жени вынюхивая след. — ты что, я этот лес знаю лучше, чем самого себя. точно не потеряюсь. федя, вероятно, грубо, но так спонтанно, что и от самого себя не ожидал, спрашивает, наклоняясь к женинам берцам, которые только что чуть не придавили лоснящийся маслёнок: — а в себе потерялся? тонкие губы складываются в прямую линию. — чуть заплутал. из кармана ненавистно-лишней куртки федя достаёт небольшой острый ножик и проводит в нескольких сантиметрах от чужой голени. женя нервно отступает в сторону. на секунду ему думается, что этот мальчик не грибы собирает, а человеческие сердца и души. уверенным и точным движением с заваленной осенней мишурой травы, около сосны, срывается блестящий маслёнок и бросается прямиком в прежде пустую корзину. час поисков не проходит даром — хотя бы одно вознаграждение от лесных духов есть. мама будет рада и этому. она будет счастлива, если федя попросту целый и невредимый домой вернётся. — как-то негусто, да? — засматриваясь в корзинку, шепчет женя. свой востренький нос сует туда, куда ему и не обязательно лезть. феде от такого не совсем уютно, но терпимо. — лес плохой. — нельзя так говорить. — почему? — последствия могут быть нехорошие, — федю передёргивает от зловещей интонации жени. он поднимается с земли и оглядывается. лабиринт зигзаговых тропин, частоколы мёртвых деревьев, покрывало цветных листьев и травы — всё окрашивается в серую дымку полуденного неба. где-то, возможно, прячется дикий зверь. где-то он, наверное, готовится к нападению. где-то он скалится острой пастью. да и зверь ли это? не видение? не мрачная тень пролетевшей мимо птицы? — не думал, что ты веришь в деревенские легенды, — федя ведёт плечами, мышцы спины напрягая, потому что всем телом ощущает присутствие постороннего в таинственной чаще. конечно, это самовнушение, конечно. не более. но чувствуется это так по-настоящему, так натурально, что страх манипулятивным увещеванием подкрадывается и самоуверенно готовится напасть. — я и не про легенды говорю, — медно-рыжие кудри отстраняются от сосновой древесины, очаровательно раскачиваются на ветру. — в лесу часто можно встретить человека с ножичком. опасно, знаешь ли, — тонкий намёк, необходимая месть за ранее вызванный испуг привычной для жени негой разливаются по языку. — если ты про меня, то я не собирался убивать тебя или кого-либо ещё, — федя понятия не имеет, как себя вести с новым знакомым, и оттого беспокойно на месте топчется, почти яму вырывая. в который раз разговор выходит чудовищно странным и необычным. — единственный, кого мне здесь нужно бояться, — это ты, женя. у тебя рукава плаща со вчерашнего дня в крови, — запинается, сглатывает. — чья это кровь? берёзовая ветка в метре от них внезапно ломается и грузно падает на землю, к когтистым корням деревьев. это оказывается последней каплей. федя вздрагивает и роняет корзинку, бежит к сосне и прячется за её крепким, но тонким стволом, который никогда и не скроет за собой человека. предательство какое… женя и сам перестаёт дышать, сердце его на миг останавливается. ему тоже хочется скрыться, прикрыться за чем-нибудь крепким и сильным, но он ни на сантиметр не сдвигается, только руки в кулаки сжимает. на ладонях остаются полулунные отметины от ногтей. в дрожащих зрачках обоих отражается упавшая ветка и неясная надежда на то, что рядом с ней никого не будет. ни, упаси боже, человека, ни его тени, ни остатка дыхания и тепла. во благо обоим, там никто и не стоит. — просто ветка упала, — подводит итог женя и оборачивается к выглядывающему из-за сосны феди. на его веснушчатых плечах пробегает ледяная дрожь, а на чужих пухлых губах — испуганно сорванный вздох. — просто? — переспрашивает федя, почти до кровавых мозолей хватаясь за дерево. женя кивает. ни в чём полностью он не уверен, но кивает убедительно, надёжно. затем поднимает с земли пустую корзинку и выискивает потерявшийся гриб. думает, что феде наверняка обидно будет, если он его окончательно из виду упустит. искал ведь так долго, по опасному и загадочному лесу бродил в полном одиночестве. но с ножиком в кармане. для самообороны. пока на предплечье бессмысленно болтается плетёная вещица, худые руки перебирают яркие листья под ногами и всякий раз вынуждают хмуриться, когда под ними ничего не оказывается. женя внимательно исследует омертвевшую землю, перебирает пальцами с омерзением грязную траву, уже от затеи этой отказаться хочет, однако вскоре поражённо замирает. как же это гадко, он никогда бы не притронулся к чему-то настолько склизкому, влажному и холодному. — твой грибочек? — он выпрямляется, выставляет перед лицом маслёнок, или как там его именуют, и в презрении кривит впалые скулы. федя соображать не может. перепугался так, словно на него напали и убили. но, когда видит гриб в неподходящих для подобного занятия руках жени, выходит из укрытия и с детской радостью подбегает к нему. осторожно выхватывает корзину и маслёнок, кладя его на истинно правильное место. — спасибо, женя, спасибо! — звонко кричит, кружа около спутника, и смущённо заламывает пальцы. сначала напугал его, раздражил, после бросил в якобы беде и сам трусливо убежал. теперь же вынуждает помогать ему собирать оброненные вещи. не лучшее начало знакомства. ему очень стыдно за себя, за своё поведение в целом. — обязан буду до конца дней. женя брезгливо вытирает запачканные ладони, закатывает рукава плаща и вспоминает, что на ранее заданный вопрос о крови так и не ответил. заметно ли это для другого, не подозрительно ли? — продал себя за бесценок, — непроизвольно шепчет он, а когда переосмысливает сказанное, то закусывает губы до обветренных ран. совершенно невежливо. жестоко. кошмарно неучтиво. однако ведь это подсознательное, значит, наиболее искреннее. — имел в виду, что ты как-то слишком легко ставишь себя в положение должника. это может выйти тебе боком. у встревоженного феди совсем нет сил и возможностей раскрывать смысл в чувстве брошенных им фраз. этот женя какой-то очень дотошный, мнительный и мизантропичный человек. думает о том, о чём сам он, федя, ни разу в жизни не задумывался. — ты придаёшь словам слишком большое значение, — раскачивая у локтя корзину, тихо бормочет он, всей душой надеясь, что тем самым никого не разозлит. всё-таки это замечание и недовольство, а не пустышка. — но ты же не просто так их произносишь. — да, но… — тогда я говорю всё правильно. федя уверен, что никогда не привыкнет к характеру жени. никогда не найдёт, что ему сказать в ответ, дабы обидно тому не было и глупым не показаться, никогда не поймёт ход его мыслей. никогда, ни-ко-гда не разгадает тайну прекрасных янтарно-горьких глаз. ни за что не... постойте. разве он собирается пересекаться с ним ещё раз? случайно же столкнулся в лесу. в планах у него со вчерашнего внезапного знакомства не было дружбы с ненавидимым практически всеми в деревне мальчиком, чей дед, однако, и поныне уважается многими, особенно прочими стариками. совместного добродушно-приятельского будущего с ним он наперёд не загадывал. — забудь, — федя тушуется под чужим пытливым взглядом, натягивает капюшон куртки на гладкие чёрные волосы, трёт покрасневший от ноябрьских, практически зимних морозов нос. а затем принимает одно из самых рискованных решений в жизни, о котором может в будущем и пожалеть, но всё же настаивает. была не была. или как там? — ты долго в том доме не протянешь. приходи ко мне. конечности от нетерпения немеют. — в гости приглашаешь? — да, — у феди зубы стучат друг о друга. — буду тебя ждать. пожалуй, он не зря это сказал. теперь легче дышится. теперь женя и не такой уж страшный. не пугающий. он просто несчастный и одинокий.

* * *

это самая настоящая глупость. нелепая затея. он сейчас развернётся и уйдёт, серьёзно. не связывался бы ни с кем, прогнивая в полном одиночестве на разваливающейся деревянной лавке, и было бы всё хорошо. точнее, несколько лучше, чем есть сейчас. хорошо — понятие растяжимое, субъективное и неточное. к нему стремиться не нужно. хорошо — это иногда плохо, но не слишком. терпимо. лямки рюкзака раздражающе спадают с плеч из-за скользковатой, гладкой поверхности плаща. кудри лезут в сощуренные глаза. губы болят от чрезмерной ветренности. жене нужно всего лишь поднять руку и нажать на кнопку звонка. первоначально, безусловно, переступить через порог, но после этого сделать всё вышеперечисленное. действие несложное. и постыдного в этом ничего нет. просто успокойся, женя, всё в порядке. птичье брюзжание свидетельствует о прибытии долгожданного гостя. женя стремительно убирает палец от звонка и еле заметно удивляется, когда дверь резко отрывается буквально через двадцать секунд, точно хозяева сидели и ждали его в передней со вчерашнего предложения о посещении их дома. выглядит пугающе. чёрные вороньи пряди любопытно выглядывают из-под дверного засова, и беспричинно радостный голос выдаёт: — ты всё-таки здесь, — как облегчение и сбывшаяся долгожданная мечта. с придыханием и послаблением.— здравствуй. женя искоса разглядывает федю и критично цепляется за всё те же большеватые джинсы и футболку, на которой изображена какая-то полустёртая надпись, что и прочитать её невозможно. славно хоть, что на нём сейчас нет той неудачной куртки. он в ней похож на помешанного. — угу, — женя обводит оценивающим взглядом хилый козырёк, почти касающийся его макушки. — ты только сильно не радуйся, я на пару минут зайду. федя неловко раскрывает дверь шире, всеми знаками, намёками да жестами указывая гостю, что уже можно заходить внутрь. на улице так-то невообразимо холодно, а он одет довольно легко и неподходяще для окутывающего тело ноября. — как знаешь. я всех предупредил, что ты можешь остаться у нас и на ночь. — не собираюсь, — востренький нос кичливо дёргается. федя концами жёлтых кед упирается в угол на пороге, а лбом устало прижимается к шершавой ледяной стене. и честно-честно признаётся: — я без понятия, что ты за человек и что происходит в твоей жизни, но точно знаю — в доме твоего деда невозможно находиться, — он по-доброму, сочувственно хмыкает и отчего-то виновато опускает голову, хоть ничего плохого ему не сделал. — а ещё тебе там наверняка неудобно. ты выглядишь хуже трупа. понимая, что в дом можно зайти, но внутренне боясь этого, женя всё-таки делает шаг вперёд и задевает федю плечом, больно ударяясь своими костями о его крепкую плоть. он демонстративно пренебрегает начальными репликами того и неторопливо, зубасто отвечает исключительно на последнюю: — это мой привычный внешний вид. одеяние такое. — у тебя синяки под глазами, сухие губы, лопнувшие капилляры и… — федя отстраняется от стены, неотрывно следит за новым знакомым и при перечислении пальцы истёртые загибает, чтобы легче было. однако в последний момент замолкает посреди фразы. содрогается, грубо пиная ногой входную дверь, чтобы закрыть её. да так, что аж стены дома колышутся. — и у тебя кровь из носа идёт, жень! взволнованным взмахом его рука тянется к как будто неживому лицу, но женя успевает отстраниться, отвернуться, провести инстинктивную черту. он смотрит на федю настороженно и недоверчиво. не понимает, что стряслось, пока сам не ощущает жжение на коже, точно нечто постороннее скользит по ней. прикасается пальцами к ямке над губой и боязно глядит на капли красноватой жидкости. кровь. его кровь. в последнее время это происходит слишком часто. не умирает ли он случаем? или всего-навсего переутомился? — я сейчас вату и перекись принесу, не волнуйся. где-то должно быть, — федя ненароком касается его плеч, крепко-крепко удерживая, затем руками взмахивает, на месте кружится и торопливо обходит комнату, пока окончательно не решает побежать в сторону кухни, где в самом крайнем ящике хранится аптечка. обычно там лежит столько лекарств, что временами он подумывает о создании собственной больницы. плащ в очередной раз окропляется бордовыми каплями, и женя напрочь сдаётся, забирая обратно собственные слова о том, что жалко ему эту вещицу будет, не отстирается же она. теперь как-то плевать, он с головой погряз в этой вязкой трясине. в ушах появляется до боли знакомый колокольный звон, а перед и так растерянными глазами пробегает тёмная предобморочная дымка. федя о чём-то звонко кричит с кухни, но его голос кажется настолько непонятным и странным, что смысла разбирать слова даже нет. руки начинают трястись. сердце бешено колотится. становится чудовищно стыдно. женя исступлённо трёт нос, размазывая запястье в крови. как же ему неловко за самого себя. стоит здесь, посреди передней, как прокажённый, и беспомощно озирается по сторонам. брови жалостливо округляются. федя увидел, как он может испытывать слабость. как он может нуждаться в поддержке посторонних людей. как он находится на грани и почти сознание теряет. как немощно ему не удаётся справиться с высокими перепадами давления, непрочными капиллярами, утомляемостью, нервозностью — непонятно чем, причина же кровотечения неизвестна. федя, в общем-то, стал свидетелем того, что женя — точно такой же, как и он, человек, который в той же степени и мере зависит от состояния своего организма, биологических и прочих процессов. и за это стыдно. неприятно за последствия собственной физиологии. потому что женя другой. жене хочется всем своим пустым и чёрствым сердцем, чтобы все вокруг думали о нём, как о какой-нибудь красивой мраморной статуе или фарфоровой кукле, которая дышать, ощущать, чувствовать не может. которая только со стороны выглядит прекрасно и божественно. которая, в целом, мертва, ибо все протекающие в ней процессы давно уже остановились. изящная полая фигурка. обманка. ничто. пустоцвет. оттого и олицетворение великолепия. женя бездумно скидывает с плеча рюкзак, бросая его куда-то на пол около стены, и с полузакрытыми глазами приваливается к стоящему поблизости дрянному дивану с накинутым на подлокотник вязаным одеялом. садится на самый его край и ноги вдоль красного ковра вытягивает. чувствует себя абсолютно опозоренным. вывернутым наизнанку. с кухни слишком тревожным и ярким бликом влетает федя. держит в руках небольшой прозрачный пакетик с медицинской ватой и пузырёк с перекисью водорода. встревоженным взором окидывает сидящего женю и небрежно придвигает деревянную табуретку из угла комнаты, чтобы поставить её ровно напротив дивана. нервозно усаживается. тяжело вздыхает. — убери руку, я сейчас тебе всё обработаю, — тараторит почти бессвязно, наклоняясь корпусом тела к жене, и вытаскивает первый попавшийся кусочек ваты. наугад льёт на него перекись и настойчиво тянет к бледному лицу, на котором тёмно-красная кровь выделяется с той же силой, что и на первом снегу. контраст велик. несколько бордовых капель падают на ковёр, сливаясь с ним по цвету. — не суетись, — хмуро обрывает его взбалмошные действия женя и лёгким ударом по запястью отстраняет от себя чужую руку. после пытается заткнуть нос до ужасного испорченным рукавом плаща. — мелочь ведь, — выразительно заключает и откидывает голову на спинку дивана. как же твёрдо. у него потом обязательно будут ныть мышцы шеи. — какая мелочь?! ты умереть можешь, — негодующе гаркает федя, вату крепко сжимает между пальцами и с неудовольствием замечает, как вся впитанная в неё прежде жидкость теперь течёт по его ладоням. однако по высказанной просьбе отодвигается и пытается успокоиться. считает количество еле видимых кровяных капель под ногами и постепенно приходит в себя. — от такого я не умру, — первая капля. — конечно. — ты испугался сильнее меня, — вторая. — действительно. — через несколько минут всё само собой образуется, — третья. — несомненно. — федь, ты меня слушаешь или отвечаешь наугад? — четвёртая. — разумеется, — федя перестаёт панически-заинтересованно изучать ковёр и мутными небесными глазами взглядывает на женю, пару раз активно моргнув. пятая. — погоди, что? женя смотрит на него сверху вниз из-под полуприкрытых пушистых ресниц и снисходительно усмехается. — я говорю, что всё в порядке. кровь уже практически перестала идти, и я сам себе всё обработаю, — он протягивает измазанные красным руки, перехватывает пакет с ватой и перекисью и вежливо благодарит. — кроме того, федечка, тебе необходимо прекратить тревожиться о состоянии других людей. не заметишь, как и сам будешь нуждаться в помощи, а на выручку никто не придёт. федя завороженно наблюдает за тем, как сидящий напротив него чудный рыжий мальчик тихо шипит, прикладывая смоченную ватку к носу, потом протирает ей ямку над губой, тонкие пальцы, тщательно проводит по ногтям. и только сейчас понимает, что та кровь на одежде, которую он видел прежде, ещё в лесу, всё это время принадлежала жене. никого он не убивал, ни с кем в драку не вступал. это попросту означает, что подобное с ним происходит не в первый раз. как часто должно случаться кровотечение из носа, чтобы человек забеспокоился о своём здоровье? достиг ли женя этой цифры? не пересёк ли тонкую грань больного истощения? кто, по сути дела, он в действительности такой? под конец размышлений федя осознаёт, что не согласен ни с чем, что вылетает из ухмыляющегося рта. он, скорее, занимает абсолютно противоположную позицию по всем пунктам. своеобразный антипод, который необходим в каждой истории. — почему это никто не придёт ко мне на помощь? — у него конечности дрожат от прежде перенесённого приступа паники, ноги нервно трясутся, отбивая по полу сбивчивый ритм. старая футболка и джинсы совсем уж перестают его греть, и он прижимает руки к груди, практически обнимая самого себя. — потому, — хрипловато ворчит женя. убирает подальше от себя, на пол у ножек дивана, вату и перекись, пару раз проверки ради шмыгает носом и удовлетворяется тем, что ни крови, ни боли, ни зуда больше нет. лениво снимает перемазанный бордовым плащ и вешает его на подлокотник. — так бывает всегда, — сверху на нём остаётся подаренный на прошлое рождество родителями шоколадный свитер, который точно наждачная бумага царапает кожу до игольчатых рубцов. он старается этого не показывать. феде всем сердцем хочется воскликнуть, что это и не объяснение вовсе, не аргумент и не доказательство, но он сдерживает себя, словно заранее знает, как это скажется на последующем разговоре. к тому же с кухни всё различимее и пуще слышится свист закипающего чайника, поэтому он порывается встать с табуретки и лишь с присущей ему кротостью отвечает: — ладно-ладно, верю тебе. пойду чай нам сделаю. янтарно-горький взгляд мажет по языку своей чудовищной едкостью. — я не буду чай. — тогда кофе? какао? — чуть прикрикивая, спрашивает федя и выглядывает из-за кухонной двери. — будь добр, принеси обыкновенную воду. чёрные пряди неразборчиво мелькают в проходе другой комнаты, но звонкий голос доносится уже намного яснее, чем при колокольном звоне в ушах. — как скажешь. подожди, пожалуйста, немного. и как только женю окончательно оставляют в одиночестве, он устало ложится на диван, свешивая ноги с его края, и, мысленно прося у всех жителей дома прощения, тянет на себя лежащее вблизи одеяло. укрывается им, на плечи особенно усиленно накидывая, и отворачивается спиной от окружающей его яркой тёплой комнаты. зажмуривается, утыкается носом в рукава собственного свитера и разбрасывает вокруг себя ангельским нимбом медные кудри. неспешно засыпает. когда федя возвращается в гостиную с двумя дымящимися от кипятка кружками в покрасневших руках, то тотчас останавливается у порога и даже дышать перестаёт, боится, что его громкое дыхание побеспокоит столь необходимый и долгожданный сон. тихо-тихо прикрывает за собой дверь, решая вернуться на кухню, осторожно выключает свет, тревожась и за него, ведь больно и неудобно будет просыпаться, когда у глаз горят яркие лампы. на несколько секунд задерживается немигающим взглядом на рыжих прядях, что выглядят как-то чрезвычайно лишними в его доме, как и весь женя сам по себе, и, ставя кружки обратно около плиты, опирается бёдрами о стоящий рядом стол. о чём-то очень глубоко задумывается и вытаскивает из кармана джинсов небольшую шоколадную конфету. хотел же с ним поделиться, а не получилось. возможно, тогда после сна всё-таки отдаст. блестящий разноцветный фантик кладётся неподалёку от одной из кружек.

* * *

пожалуй, проспать десять часов подряд в доме незнакомца, который блуждает по лесу с подозрительно острым ножиком, и проснуться оттого, что девичий тягучий голос завывает тихую песню где-то над самым ухом, — это не самое удивительное и страшное, что может быть в жизни. было бы хуже, если бы глаза и вовсе не открылись. женя, оказывается, во сне так сильно закутался в мягкое и тёплое одеяло, что теперь ему приходится сбрасывать его на пол буквально с головы. он с неохотой приподнимается на локтях, щурится, несмотря на то, что свет лампы в комнате не горит и единственным источником огня служат несколько расставленных по углам свеч. затем оглядывается в окрестном полумраке, убирает со лба волнистые пряди волос. и чуть не вскрикивает, когда замечает сидящую на табуретке, где прежде располагался федя, незнакомку. она тут же прекращает своё таинственное пение и, опираясь локтями о колени, с подающимся вперёд телом ответно рассматривает сонливого женю. — доброе утро, что ли? — вопрошающе шепчет в его сторону и любопытно склоняет голову вбок. янтарные глаза заглядывают в не закрытое шторами окно у противоположной стены и с сомнением обнаруживают за ним кромешную пугающую тьму. — сейчас точно утро? — он полностью принимает сидячее положение и неуверенно выпрямляет спину до звонкого хруста костей. — почти час ночи, но раз ты наконец проснулся, то здравствуй, — незнакомка протягивает ему тонкую маленькую руку, и женя с иронией думает, что, заснув в комнате с федей, очнулся в итоге с загадочной девчонкой. чудеса и только. — извини, а ты кто? — недоверчиво спрашивает и пока даже не решается протянуть ладонь в ответ. вдруг это ловушка, капкан и западня? — таня, — с нарочитым спокойствием. — мне это ни о чём не говорит. — таня грачёва, — чуть настырнее. — ну и? — сестра феди, — с неподдельным ворчанием. тонкие губы жени так и застывают в чуть приоткрытом положении специально для растянуто-понимающего звука «а». он и забыл, что ему когда-то вообще перечисляли всех членов этого необычного семейства. — вспомнил, — привычная прелестно натянутая улыбка оживляет полусонное лицо. женя ответно вытягивает руку, быстро сжимает незнакомые ледяные пальцы и стремительно убирает ладонь обратно, перед этим незаметно протерев о брюки, дабы стереть с себя посторонние прикосновения. — федечка что-то такое упоминал. — федечка? — неизвестная таня и сама не гнушается демонстративно сдуть с кисти якобы пылинки и вопросительно приподнять бровь. — ему подходит, — великодушно уверяет её в этом женя. — феденька чуть лучше звучит. — иногда. — часто, — таня поправляет подол тёмного платья, поверх которого накинут чёрный свитер, и осторожно встаёт с табуретки. — впрочем, он просил разбудить его, когда ты проснёшься, — она бесстрастно качает плечами и идёт к выходу из то ли гостиной, то ли передней, что для жени до сих пор является загадкой, но нехотя останавливается, когда в спину флегматично летит: — сама почему в такой час не спишь? невысокая девичья фигура чем-то напоминает её. ту, из прошлого. — не твоя забота. да и голос тихими нотками похож, невзирая на то, что он ни разу не слышал, как она пела.

* * *

— и ты представляешь, я подумал, что он умер, — федя делает очередной звучный глоток горячего чая и морщится всякий раз, как обжигает им свой язык. — клянусь, когда ты пришла, я первым делом хотел упасть перед тобой на колени и сознаться в убийстве. — на это было бы интересно посмотреть, — отламывая край песочного печенья, таня искоса поглядывает на взбудораженного после сна брата и чуть усмехается. женя молча сидит напротив них и прижимает к дрожащему телу любезно отданное в единоличное пользование одеяло, небрежно накинутое на острые плечи. изредка пьёт воду из предоставленной ему кружки и хмуро рассматривает подаренную конфету. обязательно до смерти приторную и вязкую, он в этом и не сомневается. гадость. — да я бы так и сделал, если бы женя в итоге не перевернулся на другой бок. прямо гора камней с плеч упала, — облегчённый вздох разлетается по всей кухне под зазвучавший затем заливистый смех. — я бы тебе обязательно помогла спрятать труп, не беспокойся, — таня безмятежно машет рукой, тем самым показывая, что подобная просьба — ерунда и не более. — выходит, спасибо? — небесные глаза озадаченно теряются на дне чёрной чайной заварки. — ради бога, без проблем, — от такого контраста между беспечностью беседы и серьёзностью обсуждаемой темы, которая напрямую касается его самого, женя потерянно поджимает ноги под перекладинами стула, где сидит, и угрюмо кусает губы. — вы сумасшедшие, — брат и сестра одновременно бросают на него свои взгляды. у феди он более яркий и насыщенный, а у тани до болезненного тусклый, серо-голубой практически, как у неё. — перестаньте помышлять о моей возможной смерти. неловко прокашлявшись от замечания и кипятка, федя виновато опускает голову. — прости, я не это имел в виду, просто за тебя сильно испугался, — он трёт шею до лёгкой красноты и после опускает руки на колени, чуть сгорбившись. — съешь конфетку в качестве прощения, хорошо? да жене эта сладость поперёк горла лишней косточкой встала. — не особо хочется, — он брезгливо сглатывает. — воду просто попью, — и демонстративно приподнимает полупустую кружку, поднося к иссохшим губам. федя вроде как согласно кивает. светленькое песочное печенье оставляет после себя на столешнице мелкие крошки и неприятно скатывается с пальцев на пол. таня постоянно отряхивает руки и собирает небольшую кучу сломавшихся кусочков сладости перед собой, периодически выравнивая её мизинцем. женя старается на неё не смотреть. даже случайным взглядом пытается не пересечься, точно ненароком увидит на её месте кого-нибудь другого. знакомого. или позабытого? во всяком случае, лишний раз не глядит слегка правее феди и наблюдает за ним аккурат ровно и прямо. однако до уха так и доносится безмятежный голос: — мне сказали, что ты провёл в том заброшенном доме почти три дня. чем питался? короткий смешок вырывается слишком быстро и непроизвольно из уст жени, как и мысль в голове: «у нас что, викторина здесь?». вслух её озвучить он, конечно, не решается, но, подперев подбородок рукой, колко парирует: — очевидно, помышлял каннибализмом и охотился на жителей этой деревни. федя должен был стать следующей жертвой, но как-то не вышло. всё вышесказанное в завуалированной форме означает лишь простое: «я ничего не ел, но обсуждать это с тобой не хочу, танюша». и «танюша» это прекрасно понимает, но мягко настаивает, постукивая ногтями по столу. — вот как, — женя почти оборачивается на её голос, но вовремя себя останавливает, устремляя вялый взгляд на желтоватую стену перед собой. — у нас как раз недавно девочка пропала. — какое совпадение, — говорит он под чайный плеск феди. — невероятное, — пальцы твёрже барабанят по поверхности. голос, хриплый от простуды и сигарет, которые он не курил со среды, зачем-то в оправдание добавляет: — я её не ел. на что топот ноготков резко прекращается. замирает так же, как и пульс. — разумеется, — таня, поди, дышать перестаёт, когда негромко отвечает ему. — это сделала я. женя готов душу продать за то, чтобы всё произошедшее на этой неделе оказалось неприятным кошмарным сном.

* * *

— да постой ты! остановись! — худенькие девичьи руки настойчиво стремятся ухватиться за него, но женя не менее проворно вырывается из их не особо сильной хватки и торопливо надевает на себя плащ вместе с рюкзаком. — это была шутка. боже, я бы не стала человека есть. незатейливым манёвром он шустро открывает входную дверь чужого дома, пока его грязные берцы переступают заметённый уличной пылью порог. — ничего не хочу слышать, — на ходу он бросает и опасливо оглядывается на стремительно приближающуюся к нему таню, второпях набрасывающую на плечи великоватое зимнее пальто. — я читал много книг и знаю, что в такие моменты лучше уходить, иначе в скором времени меня объявят в розыск. — и куда ты пойдёшь? — таня смущённо смотрит себе под ноги, пока в ночной тьме перешагивает через камни и кочки, окольцовывающие их двор, и в промежутках между этим ответственным действием следит за стремительно удаляющейся ровной спиной жени. где он только научился так быстро бегать? — серьёзно, прости, я сглупила, неудачно посмеялась над тобой, каюсь и повинуюсь. пожалуйста, подожди. янтарные глаза закатываются на каждое произнесённое ею слово. женя копошится в рюкзаке, с трудом на самом его дне отыскивает помятую сигарету и крепко зажимает её губами. из кармана плаща достаёт спичечный коробок и чиркает тонкой деревяшкой до отрывистого яркого огонька. уголёк кидает под ноги в ближайшую еле заметную в ночи лужу. господи, как ему всё надоело. он широкими и спешными шагами сворачивает за незнакомым деревянным домиком и с зависимым удовольствием выдыхает через лёгкие ядовитый дым. не помнит ведь даже дорогу до избушки дедушки. наугад сейчас бредёт по сельским тропинкам и в отдалении слышит не менее ускоренную походку тани. чем больше она будет его преследовать, тем сильнее он убедится в её маньячных повадках. всё-таки он правильно сделал, что выбрал уйти из их с братом дома. мало ли что, вот серьёзно. в мире немало безумных людей, а в русаковском их полным-полно. да и не то чтобы женя чрезвычайно недоверчивый и мнительный, но он в который раз убежал от родителей не с целью быть сейчас убитым в богом забытой деревне чудаковатой семейкой. его ведь даже никто искать не будет. и она, наверное, уже давным-давно о нём позабыла. табак душит горло приятной петлёй. теми же петлями женя ходит по пыльным и грязным дорогам, не пытаясь более разглядеть в кобальтовом пейзаже знакомые очертания. так до утра и будет бродить. может быть, хотя бы придумает, что ему делать дальше. через два дня наступит понедельник, а это значит, что времени на мнимые независимость и вольность останется совсем немного. ночной воздух после мелькнувшей мысли становится тяжелее и ненавистнее. в него словно добавляют химикат, жестоко возвращающий в реальность. проснись и вспомни, что от проблем нельзя убежать. проснись и вспомни, что самая мерзкая проблема в жизни и есть ты.