таня

перед глазами возникает беспричинная мутная пелена. пару раз моргаю. застываю пустым взглядом на собственных руках и с жадным интересом рассматриваю ладони. на них фиолетовыми и синими полосами путаются незамысловатые узоры. — таня, — доносится откуда-то из-за спины, — ты о чём думаешь? на плечи накидывают тёплое одеяло. тотчас кутаюсь в него. вздыхаю. оно пахнет осенним лесом, рыжими кудрями, сигаретами и безнадёжным недоверием. — да так, — поджимаю под себя ноги и удобнее устраиваюсь на диване. — ты никогда прежде не замечал, что взгляд некоторых людей можно попробовать на вкус? федя садится на пол около меня и кладёт растрёпанную голову на подушку, лежащую у моих коленей. — например? — спрашивает вяло-тягучей, сонливой интонацией. — когда наблюдаешь за кое-кем, то на кончике языка появляется горечь, — сглатываю. — как после крепкого кофе или дольки тёмного шоколада. — или как при поедании клюквы. — верно, — складываю руки на груди и пытаюсь согреть их в рукавах свитера. федя тихо усмехается. пристально смотрит на меня снизу вверх и пальцами протаптывает дорожку вдоль края дивана. развлекается так. — у жени такой взгляд с первой нашей встречи, — я даже не удивляюсь тому, что он сразу понял, о ком ведётся речь. — янтарно-горький, какой-то до жути разбитый и хмурый. согласно киваю. да, именно таким он мне и показался тогда. какое точное описание. не упомянули только, что он был ещё и неживым. — у других людей вкус хуже, — сжимаю губы в тонкую линию и досадливо морщусь. от остальных на языке остаётся лишь огорчающая приторность, от которой нельзя избавиться ни водой, ни хлоркой, ни кислотой. приестся настолько, что захочется разорвать челюсть. — не сказал бы, — пальцы феди останавливаются в нескольких сантиметрах от моих ног. он их резко разворачивает в противоположную сторону, ёрзая по обшивке ногтями, и продолжает своё своеобразное шествие. — мне такое не нравится. эта глубина зрачков и горчинка радужки вызывают неприятные ощущения. меня словно укачивает. — удивительно, — сдуваю со лба упавшие светлые волосы и задумываюсь. — мне, скорее, показалось, что они убаюкивают. и так тепло на душе сразу становится, что хочется утопиться. у феди от очередного приступа скромного смеха забавно приподнимаются плечи. он такой хороший, что хочется его съесть, точно любимую с детства карамель. — откуда такие сравнения? — прикрывает пухлые губы рукой и выпрямляется, отрывая голову от моих колен и отодвигаясь от них на некоторое расстояние. он в приятном удивлении приподнимает тёмные брови. — метафорами говоришь. я поджимаю под себя ноги и плотнее заворачиваюсь в одеяло, подбородком упираясь в освободившиеся колени. зубами кусаю щёки изнутри. — это как у бродского. «смерть придёт, у неё будут твои глаза», — в носу противно щиплет. — у смерти глаза жени. — или у жени глаза смерти. вновь киваю. — точно. или у него.

* * *

сажусь на кедровый пенёк посреди травянистой поляны и скрещиваю ноги. сухая земля под подошвами ботинок светится медово-жёлтой ветхостью. чёрное пальто цепляет на себя несколько опавших листьев и носит их, словно те заменяют почётные награды и дорогие украшения. федя ходит с пустой корзинкой неподалёку, скрываясь за немигающими берёзами, и изредка только о чём-то спрашивает, чтобы не затеряться в ноябрьской хандре. — как ты думаешь, он до дома-то дошёл? — кричит как бы бесстрастно и безучастно, однако, я уверена, внимательно вслушивается в каждое моё слово. — да кто знает? — качаю плечами и расцарапываю кожу под ногтями, глядя на покрасневшие кончики пальцев. почти малиновые, а это лучше, чем мраморные. — нет, ну ориентируется он здесь неплохо, да? местный же, — над макушкой пролетает пара крупных грачей. федя завороженно на них засматривается. — хотя из города ведь приехал… — запинается, а я скучающе закатываю глаза. птицы бездумно кружат над поляной — два чёрных и лишних пятна. не отмыть и не отстирать. — боже, таня, не потерялся ли он? листва шуршит под его ярко-жёлтыми кедами и ломается не хуже человеческих костей. он выглядывает из-за стволов деревьев и подходит ко мне. плетёная корзина так и не пополняется оставшимися в лесу поздними грибами. отряхиваю пальто и встаю с удобного крепкого пенька. позвонки уродливо, лениво трещат. — может быть, — отвечаю честно под хриплое гарканье грачей. они меня ещё и перебивают. бессовестные наглецы. — сходи к нему да проверь. федя смотрит так печально и беспомощно, что сразу приходит понимание: он об этом давным-давно думал, вероятно, со вчерашней ночи даже. но что-то пошло не так. что-то помешало осуществлению этой затеи. — родители скоро должны приехать. не встретить их я просто не могу, — он угрюмо покачивается из стороны в сторону, ногами бередит омертвевшую траву и щурится от яркого утреннего солнца. оно светит аккурат на него, точно оставляет священный поцелуй на мальчишеской тёмной макушке. — я не виделся с ними с прошлой недели. это ты только позавчера уехала от них. возразить нечего. они и правда давненько не общались друг с другом. — что тогда делать? грачи картаво трещат, перелетая на самую верхнюю ветку берёзы. шатаются на ней — копия чёрного бисера на тонкой проволоке. совсем чуть-чуть и рассыпятся, затеряются среди деревенских избушек. никто же собирать их не будет, больно надо. — помню, ты недавно говорила о том, что хочешь покататься на папиной машине, — ух ты. федя играет с огнём, упоминая эту тему. и знает ведь об этом прекрасно, да продолжает. — так он в этот раз решил ключи оставить мне. здорово, правда? — небесно-голубые глаза волшебно блестят, а по вкусу напоминают чернику в клюве ворона. попробуй отбери — укусит за палец и махнёт тяжёлым крылом по руке. — просто прелестно, — и так ясно, куда он клонит, и от образовавшегося в груди нетерпения и восторга хочется подпрыгнуть на месте и сжать федю в крепких-крепких объятиях, от которых впору и задохнуться. поэтому сдерживаюсь и нарочито сухо проговариваю каждое слово, всякий сорванный с сомкнутых губ звук, чтобы он не понял, какое влияние на меня оказывает его недомолвка. — думаешь, буду помогать тебе из-за какой-то машины? ошибаешься, — хожу вокруг да около и в прямом, и в переносном смысле, отчего со стороны всё выглядит так, точно собираюсь устроить засаду. — выручу просто так, феденька. брат аккуратно ставит корзинку на землю, а сам подходит ко мне, останавливая на половине пути от очередной прогулки по кругу, и стискивает в нежной хватке рук. затем утыкается носом в мою светлую макушку и наверняка искристо ухмыляется. смущённо обнимаю его в ответ. — спасибо тебе большое, спасибо, — лихорадочно и быстро шепчет, прижимая к себе всё ближе. я настороженно молчу и раздумываю только о том, как бы удачнее всего воспользоваться папиной машиной. — ключи я тебе всё-таки отдам, а насчёт просьбы, то, прошу, сходи, пожалуйста, к жене вместо меня. родителям я скажу, что ты пошла прогуляться и вернёшься к нам позже. грачи, вдоволь наслушавшись о нашем сомнительном плане, в последний раз выражают своё недовольство громким вскриком, после чего той же парой отрываются от берёзовой ветви и направляются в сторону леса. в его глубь, в беспросветную чащу. их бесшабашный полёт выходит таким смазанным и нелепым, что уместно было бы упомянуть о полном отсутствии грации и очарования. а у феди всё так легко и изящно получается: и врать, и угодничать, и быть милым, практически святым мальчишкой. — он же в доме того старого охотника поселился, верно? — вроде бы и с удовольствием от получаемой выгоды, но притом и с явным упрёком бурчу ему в воротник отнятой у отца куртки. он тихонько мычит нечто наподобие согласия. вот как. ясно. идти не так уж и далеко, ключи от машины, безусловно, того стоят. и пропущенный с родителями обед заслуживает этого. и, в принципе, почему бы всерьёз не наведаться к тому рыжему чудаку? может, его и в доме-то нет, действительно пропал, как федя ранее предположил. рассыпался, словно золотисто-медный бисер. только это теперь занятно: скрупулёзно собирать его и отыскивать среди запутанных деревенских дорог.

* * *

не успеваю зайти во двор, окольцованный ломким частоколом, как удивлённо замираю у настежь раскрытой низкой деревянной калитки, что так и манит заглянуть на чужую территорию. искать никого не приходится — зверь сам бежит на ловца. точнее, умиротворённо сидит на крыльце и курит, с прищуром замечая меня на входе. всё как-то чрезвычайно просто получается. и это подозрительно. язык не слушается и почти не шевелится, отчего приходится повторять приветствие несколько раз, пока оно не будет звучать вразумительно и чётко. — здравствуй, — всё равно выходит тихо и пугливо. переступаю мнимую черту между безлюдной улицей и посторонним двором, кладя руки в карманы пальто. подол платья грязнится в разросшейся траве, что нынче, в такую мёрзлую пору, послужила бы отличным сеном для скота. — могу зайти? табачный дым под влиянием ветра уходит в сторону и вертится в воздухе подобно карусели. простуженным голосом произносится: — так ты уже, — и тонкие губы недовольно кривятся. не по своей воле сюда пришла, господи. а претензии приходится терпеть и выслушивать, конечно же, мне. от этого неудачного занятия хотя бы выгода будет, на том и спасибо. — я по просьбе феди, — янтарно-горькие глаза чуть расширяются. на кончике языка у меня появляется та лакомая горечь, о которой я прежде почти стихи слагала. непроизвольно облизываю губы. — он беспокоился, что ты мог потеряться. однако, вижу, у тебя всё в порядке. женя самодовольно хмыкает и лениво тушит сигарету о порог избы, присматривается. пепел оставляет после себя небольшой сероватый круг. — какая забота, — он встаёт с крыльца, поправляя плащ, на рукаве испачканный засохшей кровью, и направляется ко мне. отчего-то чувствую себя загнанной в угол, несмотря на то, что позади меня всё также расстилается золотистый осенний ковёр. никаких стен, никаких рамок и никаких границ. — почему он сам не пришёл? туманно-невнятно и быстро бросаю: — у него дела. рыжим кудрям этот ответ кажется удовлетворительным. но им также нравится окончательно всё портить излюбленной колкостью: — а у тебя дел нет? или ты так, решила прогуляться, чтобы кем-нибудь перекусить? — он останавливается шагах в трёх от меня, прямо напротив, и нарочито заметно выпрямляется, тем самым благодаря своему высокому росту доказывая и не менее значимое положение среди нас двоих. сердце безнадёжно озирается и прячется за рёбрами — прутьями стальной клетки — как за спину преданного защитника. что за чванливость. красота глаз не исправит уродство нрава. — я ведь уже извинилась и сказала, что шутка была неудачная, — стараюсь успокоить пульс замедлением дыхания, но после первой же попытки забываю, как в целом делать вдох. к тому же воздух в полдень витает чрезвычайно сырой и пряный, что только усугубляет положение. — знаю-знаю, но очень уж забавная ситуация произошла, забыть её до сих пор не могу. всё-таки женя очень странный. смеётся над тем, что только недавно испугало его до безобразия, заставив убежать от нас в ночи, и уверяет в сложности позабыть подобное. от силы прошло всего лишь десять часов. за такой промежуток времени в воспоминаниях ничего не стирается, особенно среди ярких событий. хочу сказать ему об этом, несильно задев, но вмиг отказываюсь от задуманного. приоткрываю рот, тут же его беспомощно захлопывая. не то настроение, что ли. сил для яростных пререканий нет. да и эта шутка с моей стороны, вероятно, послужила просто замечательным поводом для того, чтобы уйти из нашего дома. если не ошибаюсь, федя рассказывал, что он изначально не собирался у нас задерживаться. пазл без проблем складывается в общую, вполне сносную картину. — действительно, — говорю лишь затем, чтобы скрасить возникшую между нами тишину. понятия не имею, что сказать ещё, но уходить вот так, запросто и бесцеремонно, не желаю. поэтому спрашиваю первое, что по многочисленным ассоциациям от вида его синяков под глазами приходит в голову. — к слову, надолго здесь останешься? женя безразлично пожимает плечами. — тебе зачем знать? возразить ему нечего. будь я на его месте, то ответила бы также. он относится к тому типу людей, которые расскажут о себе только лишь в том случае, если перед этим с ним поделятся подробным изложением собственной жизни. с самого детства до сей поры. без заиканий, запутывания, забывчивости и прочего подобного, что злит и раздражает. для того вспоминаю, что ему может быть нужно от меня. — в ответ расскажу о том, почему не спала этой ночью. ты вроде как интересовался этим. неуверенно поглядываю на него сквозь упавшие на лицо волосы, ведомые грозным ветром, и почти молюсь, чтобы всё сработало. бог меня, кажется, впервые в жизни слышит. а женя ухмыляется. — не то чтобы меня это сильно заботило, танюш, но так уж и быть, — произносит так, словно великую милость мне оказывает. и использует не самую любимую форму имени. у него какое-то помешательство на уменьшительно-ласкательных суффиксах, разве нет? — давай, начинай. как мне помнится, я первая из нас двоих задала вопрос. следовательно, он и должен сейчас на него отвечать. однако боюсь, что если попробую заикнуться об этом, весь разговор пойдёт насмарку. гадство. женя вынуждает подчиняться ему. — кошмары с детства изводят, вот и всё. предпочитаю лишний раз не ложиться спать, — носком ботинка вырисовываю на земле хаотичные узоры. лишь бы чем-нибудь отвлечься от не самой славной темы разговора, которую сама же предложила. гениально, по-другому нельзя выразиться. — как с хронической усталостью справляешься? — как бы невзначай упоминает женя, следя за тем, что я вывожу под ногами. многочисленные полосы и линии, резкие и угловатые штрихи. неинтересно. — у меня её нет. — неужели? — вполне. — сколько часов сегодня спала? выразительно приподнимаю бровь. — серьёзно? — отвожу глаза в сторону, чуть далее от его острых плеч. — достаточно, чтобы чувствовать себя прекрасно. женя наклоняет голову вбок, приближаясь ко мне, и перекрывает обзор на томящийся позади него тусклый пейзаж. вынужденно встречаюсь с его горьким взглядом. — готов поспорить, что ты даже не ложилась, — подмечаю про себя, что у него и голос довольно завораживающий. казалось бы сначала, самый обычный — хриплый то ли из-за сигарет, то ли из-за ноябрьской простуды или всего сразу, но никто бы не мог пользоваться им столь умело. женя будто не говорит, а затягивает на шее петлю. — на что будем спорить? — с вызовом и насмешкой. так ему и надо. — если я не прав, то вместо одного твоего вопроса отвечу сразу на два. — уверен? — почему бы и нет? отступая на шаг и сохраняя между нами хотя бы некоторую дистанцию, с удовольствием проговариваю: — я спала сегодня полчаса. выходит, что всё-таки ложилась. янтарные глаза шутливо закатываются и на миг прикрываются веками. женя и сам отходит от меня на несколько сантиметров. — вот это уже подло с твоей стороны, — саркастично замечает он, но от своих слов не отказывается и, складывая руки в замок за спиной, покорно говорит: — я уеду в понедельник. максимум — во вторник, но это менее вероятно. не угадываю. я думала, что он останется здесь как минимум до конца следующей недели. не понятно зачем, конечно, но душой чувствовала, что всё будет именно так. интуиция, увы, в последнее время нещадно меня подводит. дорогая предательница. в любом случае мне тоже придётся возвращаться в город сразу после выходных. хоть в чём-то мы с ним похожи. после того как узнаю когда он уедет, остаётся понять, с какой целью он сюда возвращался. не припоминаю, чтобы после похорон своего дедушки он наведывался в его дом. год вроде бы прошёл, а вспомнил о нём только сейчас. да и выглядит он как-то необычно для того, кто решил посетить деревню на несколько дней: из его вещей, кроме пустого рюкзака, не видела что-либо ещё. более того, прибыл, по словам феди, поздно вечером в среду. он что-то замышляет? — для чего же тогда сюда приехал? — жгучий холод окончательно изводит тело, и я начинаю дрожать. делаю муфту из рукавов пальто и кусаю щёки изнутри, чтобы не окоченеть. если продолжим так стоять на одном месте, то на обед к родителям и брату не вернусь. в качестве презента им пришлют мой заиндевевший труп. — природу повидать, отдохнуть от городской суеты, восстановить здоровье, — бессовестно лжёт и почти пальцы загибает, пока придумывает, что можно добавить в список. зубы сильнее впиваются в плоть. — ты перепутал русаковское с минеральными водами. — бесспорно. в следующий раз отправлюсь именно туда. молчание, как давний приятель и знакомый, снова проносится около нас. женя мгновенно замолкает после произнесённой лжи, а у меня во рту появляется терпкий металлический привкус. вой ветра пробирает до костей. — можешь правду сказать? — устало прошу его и проглатываю неприятный ком слюны вперемешку с кровью. жмурюсь. — пожалуйста. чувствую себя загнанным в ловушку зверьком, единственный выход для которого, своеобразный свет в конце туннеля, — это полуденный блеск чужих кудрей. также вполне вероятно, что это и есть приманка. — я сбежал из дома, — женя печально опускает плечи и еле заметно сутулится. — это единственное место, где я могу спрятаться. слабые солнечные лучи случайно проглядывают сквозь гранитный купол грозовых облаков и освещают посерьёзневшее лицо напротив. бледные веснушки на его носу с этой секунды становятся заметнее, отчего их можно внимательно пересчитать. он говорит от всего сердца, искренне. теперь я ему верю. — получается, в понедельник возвращаешься? — безмолвного, но грустного взгляда мне достаточно, чтобы додумать ответ за него. у самой на душе делается отвратительно и мрачно, будто заживо сжигают на костре. если ребёнок не хочет возвращаться домой, к родителям и семье, то страшно представить, по какой причине он решил оттуда сбежать. почему он решил, что где угодно лучше, чем среди самых родных и близких людей? раскаты грома вдалеке едва слышны. неживое небо тонет в тучах. возможный дождь всё явственнее заявляет о своём потенциальном появлении. женя тоже замечает это и отрешённо поднимает взгляд на свинцовые облака. в их сумрачном освещении он выглядит немного иначе, чем обычно. пока он любуется небом, я любуюсь им. у него довольно бледная кожа. я бы даже сказала, что болезненная. да и сам он не представляет собой здорового человека: тело у него какое-то труповидное, если подобное, безусловно, можно сказать о живой личности. вдобавок губы у него светло-розовые и тонкие. и еле заметные веснушки на щеках и около заострённого носа. и хмурые брови. и напряжённая челюсть. и костистые плечи. и… — допрос окончен? — меня как будто приводят в чувство после кошмарного сна. я вздрагиваю. женя пронизывающе смотрит в мои глаза. настолько увлеклась его созерцанием в предгрозовых лучах, что и не заметила, как на меня глядят в ответ. — да, — устало сминаю переносицу и приподнимаю воротник пальто, чтобы было теплее. — спасибо за честность. не знаю почему, но благодарность ему за самые простые и обыкновенные вещи вырывается сама по себе. как будто для него это нечто поистине сложное. не с каждым он ещё может подобным поделиться. я становлюсь исключением только потому, что, во-первых, у меня есть возможно интересная для него информация, и, во-вторых, он проигрывает в нашем споре. это даже не избранность. приятная случайность. женя выставляет передо мной указательный палец и с непривычным лёгким беспокойством торопливо твердит: — хочешь, ещё кое-чем тебя порадую? — у него уголки рта нервозно дёргаются, точно пытается улыбнуться, но, как всегда, ничего не получается. — звучит пугающе, — я совершенно не понимаю, что с ним происходит и что у него в голове творится. просто хочу вернуться к теплу и избавиться от гадкого холода, поэтому измождённо поддакиваю. — обижаешь, — женя беспокойно, как будто переступает через себя, оглядывается на дом своего дедушки и глазами бегает по ноябрьской дымке. — подожди, схожу за рюкзаком и пойдём. — куда? — знаешь ведь. тру глаза трясущимися пальцами и чуть пошатываюсь то ли от невероятно чудовищного ветра, то ли от резко появившейся в теле слабости. как-то непонятно замираю на месте в неестественной для человека позе. — к нам? женя, к моему удивлению, тихо и добродушно смеётся. — бинго! — он отворачивается от меня и неспешно идёт к разваливающейся избушке, а затем приглушённо и хрипловато кричит: — к вам. если ребёнок сбегает от матери и отца, то, естественно, будет прятаться у тех, кто первый подберёт его с улицы. как изголодавшегося и избитого котёнка. как того, кто вызывает в сердце жалость. первыми для жени стали федя и я.

* * *

родители его знают. наверное, даже вполне неплохо для тех, кого он совершенно не помнит. или старательно пытается забыть. — как там твой отец поживает, женя? — мама отдаёт в его ледяные руки горячую кружку с чаем и садится напротив. он вынужденно улыбается. натянуто так, на любителя. — всё в порядке. — а мать? — хорошо. — с учёбой как дела? — отлично. — а ты сам как? женя сжимает кружку до побелевших костяшек и делает медленный глоток. я опасливо переглядываюсь с федей, который вместе со мной стоит в проходе кухни, прижимаясь к косяку двери. — а вы как? — мама перестаёт размешивать сахар в чашке и задумчиво ведёт пальцами по поверхности ложки. — ничего с тех пор не изменилось. как жили — так и живём. разве только все немного подросли. я всё никак не решаюсь зайти к ним и влезть в разговор. трусливо прислушиваюсь. с момента, как мы пришли домой, прошло минут десять. женю сразу же выхватили из моих рук ещё с порога. к тому же его присутствию отчего-то рады. — уж извините, я вас не знаю. мама тепло улыбается, приглаживает завязанные в косу светлые волосы и по-доброму глядит на женю. — я иногда сидела с тобой, когда ты был маленьким и дедушка задерживался на охоте, — в её голосе слышатся звонкие приятные искорки. — как смотрел на меня недоверчиво и пристально, так смотришь и до сих пор. я с ней, несомненно, согласна. от его взгляда во рту горчит. — разве? — женя разглядывает упавшие на дно остатки чая. — я не помню своего детства. и, вероятно, большую часть жизни. и прошедшие приятные моменты, и грустные. и счастливые, и трагичные. рассматривая женю издалека и опираясь руками о раскачивающуюся дверь, я больно прикусываю губы. неужто ему настолько не нравится собственное существование, что он всеми силами старается избегать всяческого упоминания о нём?

* * *

— почему ты сбежал? — федя спрашивает об этом, может быть, довольно резко, однако я одобрительно хмыкаю и складываю ногу на ногу. удобнее устраиваюсь на скамейке, прижимаясь к ней всей спиной. женя наш энтузиазм особо высоко не оценивает. только в привычной вальяжной манере закатывает глаза и садится слева от меня, так, чтобы я служила преградой между ним и братом. — не самая лучшая тема для разговора, — язвительно начинает он и повторяет мою позу. федя же вытягивает ноги вдоль земли, и его жёлтые кеды напоминают опавшие кленовые листья. были бы ещё у концов окрашены в кроваво-красный — так и отличить от них не получилось бы. — тогда, пожалуйста, расскажи о себе хотя бы что-нибудь, женя. кроме имени и некоторой информации о твоём дедушке, я ничего не знаю, — умолительно-обидчиво тянет федя, а я ему поддакиваю, чувствуя прижатое к себе чужое плечо. сидеть втроём на скамейке, где обычно умещаются лишь двое, — сильный поступок. постороннее тепло до ужасного непривычно. — и для чего рассказывать? успокойся, федечка, и так всё хорошо, — рыжие кудри под действием холодного ветра еле ощутимо касаются моей щеки. я опускаю голову и прячу по неизвестной причине покрасневшее лицо за воротником пальто. ноябрьский трепет последних листьев передаётся сердцу. — хорошо, что мы не знаем друг друга? — робко подаю голос, почти прошёптывая чередующиеся звуки. женя поднимает кудрявую макушку, отрываясь от разглядывания своих берцев, и пристально глядит на меня. как бездушное чучело мёртвого лиса. как затягивающая бездна. — вполне. ты с этим не согласна? навязчивый аромат сигарет, насмерть въевшийся в ткань его плаща, раздражает глотку. — нет. федя слишком заметно и громко вздыхает. наклоняется ко мне и удивлённо заглядывает на самое дно зрачков. у него из-за холодов и ветра губы сухие. и голос странно-поражённый: — а ведь действительно. таня не согласна. боже. таня не согласна. звучит как приговор. скамейка напротив нашего дома, на которой мы сидим, кажется отдельным островком, окружённым таинственным и затягивающим туманом. даже, наверное, лодкой посреди безграничного океана. трое в лодке, не считая витающих между нами напряжённости, недосказанности и недоверия. ха-ха. как забавно. думаю, что именно я здесь лишняя. федя под это определение не подходит, нет. он солнечный, хороший, чрезвычайно положительный, несмотря на редкую своевольность. однако ему такое простительно, не сдерживать же себя всё время. и женя нелишний. наоборот, самый что ни на есть подходящий. среди нас двоих, нелепых и живых, он является олицетворением замершего существования, как застывшая в медовом янтаре мушка. — давай нормально познакомимся? — спрашиваю у жени, боясь. чего боюсь? его. его реакции. — мы знаем имена друг друга. этого недостаточно? — равнодушно отвечает он. я недовольно клацаю зубами. плевать. — меня зовут таня, мне шестнадцать лет, учусь в десятом классе, — выглядывая из-под воротника пальто, произношу с явным вызовом. — живу с родителями в городе, но часто, особенно на выходных, приезжаю сюда. женя утомлённо трёт переносицу и щурится. — мне неинтересно. плевать, плевать, плевать. — мы с федей близнецы. разнояйцевые, очевидно, но не в этом суть, — до боли сжимаю челюсть. — мне нравится читать стихи, петь, невзаимно влюбляться, кататься на папиной машине и мечтать о лучшем будущем. — да ты что… плевать. — в пять лет я почти утонула, в десять чуть не выпала из окна, а в пятнадцать пыталась повеситься. — м... ясно. ему так всё равно, что аж самой до безразличия неважно. потому, опять же, плевать. договариваю: — после окончания школы собираюсь поступать на врача. женя снова протяжно вздыхает. и снова плечом я чувствую прикосновение его плеча. снова федя непонимающе смотрит на меня, наверняка задаваясь вопросом о том, действительно ли мне так жизненно необходимо упоминать всё вышеперечисленное. личное ведь. почти тайное. — зачем ты мне всё это рассказываешь? — женя за него, в общем-то, вслух это и высказывает. съязвить так и хочется. поэтому с упрёком бросаю: — затем, что пришла твоя очередь говорить. меня, наверное, убить сейчас нужно. доброволец к тому же уже есть. резко потянувшись к моему лицу, федя приобнимает меня со спины и с понятной несерьёзностью, но также и боязнью прикрывает мой рот ладонью. вот и заткнулась наконец. кудрявому это, безусловно, в радость. — не слушай её. если не хочешь, то можешь не рассказывать. но было бы всё-таки неплохо узнать от тебя хоть что-то, — у феди голос дрожит. а я поддерживающе одобряю и убираю от рта постороннюю руку. брат и не сопротивляется. ради шутки ведь сделал так. — мне вот тоже шестнадцать, но учусь я на первом курсе колледжа. на повара-кондитера, — произносит федя. женя своё недовольство так явно уже не показывает, но продолжает упорно молчать. слушает продолжение. — люблю готовить, что и так очевидно, бродить по лесу и помогать здесь родителям с хозяйством. в городе бываю нечасто, только по учёбе, живу в основном в деревне. я слежу за резко посерьёзневшим лицом жени и неуютно вздрагиваю, когда он с феди внезапно переводит взгляд на меня. и тихо произносит: — здорово, — заинтересованности в нём нет никакой. и я решаюсь повторить: — так что теперь твоя очередь. он протяжно вздыхает от нежелания говорить и совсем уж неожиданно кладёт свою кудрявую голову мне на плечо. я ощущаю на себе вес его тела. моё сердце, господи правый, взрывается праздничными петардами. в лучшем случае. в худшем — бьётся атомными бомбами. — мне семнадцать, я в одиннадцатом классе, — от шума в голове, возникшего из-за его жеста, я почти не слышу. — совершенно ничего не знаю, ни к чему не готовлюсь и не имею понятия, как сдам экзамены. просто прекрасно. — с родителями что? — пытаясь отстраниться, понимаю, что скамейка для этого слишком маленькая. поэтому выходит так, что почти шепчу ему в лицо. — ожидают, что я исполню их детские несбывшиеся мечты. однако забывают, что у меня имеются и свои желания. отвратительно. федя хмурится. — есть ли кто-то, кто поддерживает тебя? — встревает он, а я прячу руки в муфту из рукавов, замечая, что бледные пальцы жени лежат в паре сантиметров от моих колен. неужто не видит этого? — дедушка, — замолкает. — был. и она. правда с ней мы сейчас не общаемся. — ты про кого? — его кудри выглядят чрезвычайно мягкими. как рыжий одуванчик. — это долгая история. — настолько долгая? — настолько. она о чувствах, — я ощущаю острую горечь в груди. — и об убийстве.

* * *

федя усаживает меня вместе с женей на край дивана, накидывая на нас один плед: большой, тёплый, сближающий. сам приземляется в кресло напротив, надевая вторую толстовку подряд. родители заняты на кухне, тем самым любезно давая нам возможность побыть втроём. — получается, что после того случая с кроликом наступили каникулы и вы больше не виделись? — федя заинтересованно подпирает подбородок кулаком и, нахохлившись, жмурится от колючести одежды. — она заболела, отчего мы не пересекались в школе. — и потом ты сбежал, да? женя согласно мычит и тянет часть пледа на себя. мы вновь соприкасаемся плечами, но никто ничего не говорит об этом. как бы я ни пыталась отстраниться, однако от тепла всё-таки отходить не хочется. и от жени, если честно, тоже. я смотрю в его янтарно-горькие глаза и задаю свой собственный вопрос: — она не ответила на твои чувства? он нервно приподнимает уголок губ и наклоняет голову вбок, как будто не замечая, что между нами от силы не больше сорока сантиметров. — напрямую нет. я попросил у неё прощения, а она ничего не сказала. ни отвергла, ни приняла. — за что ты извинялся? — за себя. закрываю лицо руками и веду их выше, зарываясь пальцами в волосах. неоднозначно. федя молчит и пристально наблюдает за нами из-под чёрной чёлки. — что такого ты сделал, что тебе стало стыдно? — чтобы не смущаться перед испытующим карим взглядом, смотрю вниз. выходит так, что останавливаюсь на острых плечах жени, чуть сгорбленных. — я украл у неё первый поцелуй после того, как мы закопали зверька. от услышанного у меня дрожь проходит вдоль позвоночника, а щёки легонько румянятся. это, честно, необычно. стараюсь хоть как-то отреагировать, но точно забываю смысл всех существующих слов. пальцами кручу пряди упавших на шею волос, дёрганно взмахиваю рукой. — возможно, ей это не понравилось. — очевидно. совершенно не понимаю, как говорить с тем, кто когда-то признался в любви другому человеку. я никому никогда не признавалась. — наверное, разбитое сердце и ссора с семьёй были решающими факторами твоего побега. женя коротко усмехается и качает кудрями. пахнет сигаретами. — ты не поняла. — в смысле? — внезапно вклинивается удивлённый федя, подавая признаки жизни. он утыкает указательный палец в висок и вскидывает бровь. женя не обращает на него внимания и отвечает почему-то мне: — решающим фактором стали похороны дедушки, — рассказывать ему об этом тяжело. за прошедший год он так и не научился произносить это слово из восьми букв с должной уверенностью и беспристрастностью. п-о-х-о-р-о-н-ы поэтому шевелит губами так же неумело, как младенец. и мне становится его искренне жаль. он точно брошенный ребёнок, которого родители обещают забрать из детского сада раньше всех, а в итоге оставляют с воспитателями самым последним. точно отправленный в приют щенок, которого вот-вот и почти отвозят домой, но в конечном счёте передумывают, найдя вариант получше.

* * *

в наступившей тишине и предвечерней тьме, что отгоняют лишь блики настольной лампы, женя, как ни странно, засыпает быстро, прижавшись к противоположному краю дивана и забрав себе весь плед. я бы так не смогла заснуть. я бы в целом даже при самых благоприятных условиях не сомкнула глаз, лишь бы вновь не сталкиваться с ужасными сновидениями. федя в кресле отключается также скоро. время сейчас не позднее — всего лишь одиннадцать часов вечера, однако в доме бодрствую только я. в тускло освещённой комнате, прижав колени к груди, отрешённым взглядом смотрю на пол. там по просьбе жени совсем недавно мы поставили его телефон заряжаться. кое-как у отца отыскали провод с подходящим разъёмом. и вот, на протяжении последних пятнадцати минут, на устройство активно приходит множество уведомлений. экран постоянно загорается. наверняка это всё те звонки и сообщения, которые он активно пропускал, пока бродил по русаковскому. волосы прикрывают лицо, временно убираясь тяжёлыми вздохами, но тотчас падают обратно. в летней футболке и джинсах мне холодно, но для переодеваний сил нет. всё тело дрожит, несмотря на скрюченность и зажатость позы. кусаю губы. неуверенно провожу по ним языком. задумываюсь. затем резко вскакиваю и иду к лежащему на полу чужому телефону, чтобы удовлетворить любопытство и узнать, кто именно беспокоится о жене. конечно, это неэтично и невежливо, но заинтересованность сильнее возгласов совести. сажусь на корточки рядом с розеткой и стараюсь не шевелиться, чтобы половицы не скрипели. внимательно читаю: один пропущенный вызов от отца (день назад), два от матери (последний — четырнадцать часов назад) вместе с тремя сообщениями от неё же (два дня назад). текст сообщения виден не полностью, возможно заметить лишь: «тебя пригласили в следующую пятни…» допустим. я ожидала, по правде говоря, чего-то большего. аккуратно возвращаюсь к дивану и сажусь в противоположном от жени углу. тот до сих пор безмятежно спит: до подбородка укрывается пледом, раскидывает прелестные кудри по подушке, изредка ворочается, словно от кошмаров. по собственному опыту знаю, какие именно в таком случае происходят вздрагивания. глядя на федю, также не замечаю каких-либо изменений. если только не считать того, что он с каждой минутой скатывается вдоль кресла всё ниже и ниже, вот-вот готовясь встретиться с полом лицом к лицу. на это забавно смотреть. опять пустым взглядом устремляюсь в пол. кусаю губы. опять мне холодно. тишина становится оглушительной. как ни стараюсь пренебрегать недавно полученной информацией, в итоге сдаюсь. куда женю пригласили? интересно. интересно. интересноинтересноинтересно. эти мысли поглощают меня до самой полуночи.

* * *

ближе к этому времени он и просыпается, посмотрев на меня до жути обозлённо. или мне так только показалось. стыд от совершённой подлости всё-таки присутствует. рыжие кудри сонливо щекочут его ресницы, прикрывая их. он приподнимается на локтях, укрытый пледом, пока я отодвигаюсь от него дальше, вжимаясь в диван со всей силой. он же ничего не видел, поэтому и не должен знать, что я заглядывала в его телефон. успокойся, таня, женя безобидный. женя не читает мысли людей, а ты не выглядишь подозрительной. так ведь? скрещиваю руки на груди и отвожу от него взгляд. — слушай, почему у тебя кровь из носа шла? мне федя рассказывал, — неожиданно для самой себя спрашиваю, намёком переводя тему предполагаемого разговора в другое русло. женя, кажется, не до конца проснулся, поэтому долгое время молчит, прежде чем резко бросить: — причём здесь это? — он неряшливо взлохмачивает кудри, скидывает с себя плед куда-то в сторону и вяло тянется руками вперёд. зевает. — просто так, — бездумно качаю плечами. — просто так, — тихо повторяет он, а я продолжаю засыпать его вопросами. — что тебе снилось? — не помню. — ты проснулся две минуты назад, как ты можешь не помнить? — вот так. — тогда, может, хочешь чем-нибудь перекусить? женя саркастично усмехается. — танюш, что-то произошло? откуда столько внимания ко мне посреди ночи? — он встаёт с дивана и, выпрямившись, поправляет складки на свитере и брюках. мельком смотрит на спящего федю, после чего замечает лежащий на полу телефон. неспешно подходит к нему, присаживаясь на корточки, и вытаскивает из него провод зарядки. хмурится, вчитываясь в высветившиеся уведомления. — да я просто так, — что он испытал, когда увидел пропущенные звонки от родителей? — повторяешься, — отрывисто замечает он, со смешинкой всё же добавляя: — пока я спал, что ли, заглядывала в мой телефон? это шутка. это должно быть смешным. натянуто улыбаюсь, пересекаясь с его внимательным взглядом снизу вверх. как-то странно смеюсь. ха-ха, лучше во всём признаться. приоткрываю рот, чтобы извиниться перед ним, но тут же захлопываю обратно. женя ворчливо клацает зубами. — всерьёз ведь заглядывала. да как он это понял? как догадался? будто прочитав мои мысли, он, убирая телефон в карман, но не поднимаясь с пола, произносит: — во-первых, когда ты вставала, я проснулся, поэтому всё видел, — сердце в страхе сжимается. — во-вторых, ты слишком любопытная, это было банально. а в-третьих, кровь шла из-за того, что отец меня ударил. своеобразная семейная ласка. я порываюсь подойти к нему, чтобы прояснить все прозвучавшие моменты, только ни слов подходящих, ни смелости великой нет. мне одновременно боязно за себя и за женю, в семье которого всё намного хуже, чем я представляла. его избивают. на него давят и заставляют жить так, как хочется родителям, а не ему. они уже не обращают внимания на его очередной побег. вместо нескончаемой тревоги за последние четыре дня нахождения вне дома позвонили лишь три раза. — прости, — единственное, на что меня хватает. женя равнодушно машет рукой. изредка поглядывает на спящего федю. — уже всё равно, — я нерешительно качаю головой. — тебе было интересно, куда меня пригласили? — он говорит о том сообщении, окончание которого я так и не увидела. однако я хотела узнать обо всём, что ему приходится скрывать, понимает ли он это? — сейчас посмотрим. он порывисто и беспокойно достаёт телефон обратно, быстро-быстро проводит пальцами по экрану и вдруг замирает. сидит так минуты две, исподлобья взирает на меня. пульс отскакивает жемчугом по полу. бам-бам-бам. после он всё же встаёт и, как прокажённый, неестественно напряжённо садится на диван. да так близко, что мы опять случайно касаемся друг друга. возможно, он узнал о чём-то более неприятном, чем мой поступок. чужое дыхание невесомо дотрагивается шеи, стоит жене, видимо, в излюбленном жесте положить голову на моё плечо. он так со всеми себя ведёт? часто проявляет эту причудливую тактильность? — что там? — онемевшим языком спрашиваю у него. — давай не будем об этом, — он накрывает нас пледом и прижимается ещё сильнее. холодный. ему так нужно хотя бы чьё-то тепло. так ему этого не хватает. — ты на меня не злишься? — решаюсь открыто обсудить это, но женя прикрывает глаза и глубоко вздыхает, отмахивается. — всё в порядке. странно. чертовски необычно. не в его духе, что ли. в ответ я прислоняюсь чуть покрасневшей щекой к его рыжей макушке и кутаюсь в обжигающе-согревающий плед. женя вздрагивает. оттого передумывает. — меня на похороны пригласили, — шепчет в самое ухо, вызывая дрожь. взывая к совести. тревожно сглатываю. неужто…? — на чьи? федя начинает ворочаться в кресле, недовольно скручиваясь в комок, и тихонько мычит. женя не издаёт ни звука, покуда не находит мои руки, неловко переплетая наши пальцы. боже, да он весь ледяной. меня будто заковали в январскую мраморную статую. она и прекрасна в снегу, и отвратительна на ощупь. нечеловеческая, неживая. — танюш, ты ведь уже догадалась. не желаю открывать глаза, потому только вырываю руки из его и, отстраняясь, отворачиваюсь. пространство между нами всё также до ужаса крохотное. до неприличия. и правда ведь всё понятно, страшно вслух сказать, вот и всё. женю такой ответ не устраивает, и он оказывается ещё ближе ко мне, выдыхая прямо в губы. вынуждает раскрыть веки и пересечься с его янтарно-горькими глазами. заставляет ощутить внушительную разницу между нами, попросту ко мне наклонившись. острые широкие плечи. болезненно-бледная кожа. дёргающийся кадык. при такой отличной видимости — ещё и россыпь блёклых веснушек. — она умерла? он ничего мне не говорит и судорожно целует. его тонкие губы с привкусом сигарет настойчиво мажут по моим искусанным. оттолкнуть его не могу, лишь уткнуться ладонями в лихорадочно вздымающуюся грудь. лишь углубить то, чего быть не должно. на языке появляется солёный привкус, природу которого я сначала не разбираю, потому пытаюсь не замечать. но когда тишину комнаты нарушают редкие всхлипы, я понимаю, что женя плачет. он осторожно прикасается к моим волосам и щекам. он меня взволнованно целует. он льёт слёзы по той, кого никогда не вернёт. раз женю это успокаивает, то я не против побыть её временной заменой.