Линия «Оллария — границы». Алонсо Алва

Я все равно паду на той, на той далекой, на Гражданской,

И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной.

Б. Ш. Окуджава

Кто бы знал, что Двадцатилетняя война и даже

Алисино засилье покажутся золотым веком.

Ну, не золотым, серебряным...

канон

Дриксенские войска стояли плотным строем. За сплошной пеленой дождя, погружавшей окрестности в зыбкую дымку, размывавшей цвета и очертания предметов, угадывались яркие камзолы конных и пехотинцев, развевающиеся плащи и знамена. Вверх тянулись древки алебард, щетинились дула мушкетов, чуть дальше, за спинами передних рядов, виднелись и полукружья арбалетов; по флангам разевали пасти пузатые бомбарды. Их мокрые бока тускло поблескивали — хотя солнце не выглядывало из-за туч, глаз то и дело ловил отблески неверного света: не только от орудий, но и от шлемов, лат и кирас, пряжек, застежек, шпор, упряжи. Здесь, в Марагоне, дожди будто шли не переставая, независимо от времени года: зимой чуть холоднее, смешанные со снегом; летом чуть реже, чуть слабее, но все равно ежедневно; а сейчас, осенью, воздух и вовсе словно состоял из одной воды, набивался в легкие и мешал дышать. Армия была готова к атаке и стояла почти безмолвно, почти без движения. Алонсо оглянулся на свои полки: готовы и они — идеальный порядок, ровный строй, никакой пестроты, благородное чередование черного и белого; и тоже — молчание, не безмятежное, но напряженное, настороженное, готовое в любой момент обратиться в воинственный клич. Рядом — его личный отряд: кэналлийские всадники. Алонсо кивнул Дьегаррону — тезке, тоже Алонсо, близкому другу, — и слегка тронул поводья: вышколенный конь тут же откликнулся, уловил желание хозяина и неспешно двинулся вперед. Выехав на холм, с которого открывался чуть более удачный обзор — обе армии оказались немного внизу, и дриксенские войска теперь лежали перед ним как на ладони: растянутая линия авангарда, за ней прямоугольники конных отрядов, — Алонсо махнул рукой своим, спешился и жестом приказал подать мушкет. Взявшись за тяжелый ствол, уложенный на распорку, он повернул его в сторону дриксов и сделал первый выстрел; за ним другой, третий: бах… бах… бах… *** Щелк… щелк… щелк… Алонсо растерянно посмотрел на опустевший револьвер и, опомнившись, сунул его назад в кобуру. Ну и привидится же! Ведь из мушкета — если он правильно помнил историю военного дела — вообще нельзя было сделать больше одного выстрела подряд; а тут он, получается, увлекшись мороком, впустую потратил целых шесть: дриксов, конечно, по такой погоде видно не было, все сидели по траншеям, не высовываясь, как сидели и сами талигойцы. Мотнув головой и поморгав, чтобы окончательно стряхнуть наваждение, Алонсо запахнулся поплотнее в шинель и, прищурившись, попытался разглядеть движение на дриксенской стороне. Нет, никого — даже артиллерия — и та не работает, хотя в предыдущие дни успела потрудиться на славу: поле вокруг, и без того перепаханное линиями окопов, теперь было изрыто воронками от снарядов, и даже от давешнего холма ничего почти не осталось. Да и был ли тот холм? Видения посещали Алонсо всегда не вовремя, всегда неудачно: то случайно и невзначай — он вдруг оказывался на поле боя, сидя за столиком в кафе; или, читая донесения, глядя на карту, разложенную на столе в штабе, переносился в Алвасете, на берег моря; то наоборот, как будто подгадывали: сражение — к сражению, бал — к приему с танцами; мистерию — к театру; совет — к заседанию штаба. Вот и сегодня: места словно те же самые, и тот же дождь, и та же вечная марагонская сырость, и зыбкая дымка, и серое безмолвие, и снова дриксы, и снова он командует отрядом. Предупреждали ли видения о будущем, показывали ли прошлое, Алонсо не знал — не знал и чье это прошлое: общее для Талига и Кэналлоа, сражения и быт прежних столетий; или именно его предков — может быть, знаменитых полководцев конца прошлого Круга, Рокэ или Алваро; или даже, шутка судьбы — жизнь его собственного тезки. Алонсо не говорил об этих видениях ни с отцом, ни с друзьями: наверное, открыл бы только жене, в тишине супружеской спальни, но женат пока не был — кто знает, может быть, и не будет. Сначала списывал на игру воображения, на свою впечатлительность: юнец начитался трудов по истории, представляет себя героем древности, кто из мальчишек в детстве так не играл; потом задумался, но не успел осмыслить как следует — а потом быстро стало не до того. Алонсо откинулся затылком на земляную стенку траншеи и прикрыл глаза. Вдали послышался шум аэроплана — за последние месяцы он уже наловчился отличать звуки своих и дриксенских моторов: летят наши, не приближаются, вроде бы садятся — а значит, прибыла почта, или доставили очередные консервы, или привезли новое оборудование — радистам вот вечно нужны провода. Снабженцы знали свое дело, на них жаловаться не приходилось: служба генерала Кракла работала как часы. Алонсо, пожалуй, не нужно возвращаться в штаб, подождет здесь, письма его точно найдут: разведка сообщала, что дриксы готовили атаку и хотя сейчас затихли, но в любой момент могли зашевелиться, так что с утра на заседании штаба решили (Алонсо же и предложил), что его корпус будет весь день дежурить на самой первой линии, и вот уже почти полсуток они скучали в окопах, выжидая неизвестно чего. — Полковник! — из мутной дождевой взвеси вынырнула фигура юного Дорака, и, будь нервы Алонсо не в порядке, он бы вздрогнул от неожиданности: ни черно-белых талигойских, ни синеватых дриксенских мундиров теперь не было, те и другие одевались в пятнисто-бурую форму цвета марагонской грязи (то же делали и гайифцы, и каданцы, и вообще все, только оттенки менялись: сероватый снег на севере, желтоватый песок в пустыне), и темные силуэты размывались на фоне перепаханной земли, растворялись в вечных дождливых сумерках. Дорак вообще-то служил связистом, но был еще так молод, что его постоянно гоняли по поручениям: разносить письма, доставлять сообщения. — Полковник! — настойчиво повторил Дорак. — Для вас телеграмма: передали полчаса назад; и письмо. Приказ прежний: ждем до вечера, дриксы готовятся атаковать. — Давайте сюда, — Алонсо протянул руку, и Дорак, вручив ему листочек с телеграммой и добротный конверт желтоватой бумаги, отдал честь и снова скрылся во мгле. Телеграмма была от отца: «Удачи. Целую. Л. А.» — тот всякий раз, добравшись до телеграфа, улучив среди своих странствий, в череде приключений, десять свободных минут, старался отослать хотя бы пару слов — никогда о себе, никогда о секретных делах, всегда только: удачи, люблю, горжусь. Письмо прислал Арно: писал длинно и обстоятельно, но с прибаутками, в обыкновенной шутливой манере, рассказывал, как они там устроились, что за народ вокруг, с кем приходится работать, какие пейзажи, какая погода, красивы ли местные девицы (с девицами пока не познакомился), рассудительны или храбры местные вояки. Они стояли на гайифской границе, на другом краю страны: Талиг сейчас вел войну на два фронта — активнее сражались на дриксенском и пока вяло постреливали, собираясь с мыслями, на гайифском; намечался и третий — поглядев на багряноземельских братьев, захотели свободы и бирюзовоземельские колонии, и там уже вот-вот готовы были вспыхнуть пожары восстаний. Алонсо прочитал и перечитал письмо от Арно и, аккуратно сложив, сунул за пазуху, во внутренний карман; заодно вынул портсигар, раскрыл, вытащил папиросу. С фотокарточки на створке глядели на него они трое: он сам, Арно и Раймонда — молодые, беззаботные, счастливые; кажется, возвращались тем летним вечером из театра — с выступления Манон? Нет, раньше, слава Манон гремит последние три года, а этой карточке уже лет пять: Алонсо тогда только познакомился с Раймондой, а Арно с ней уже был обручен, но они еще не обвенчались. Итак, возвращались тогда из театра — жара немного схлынула, в воздухе разливался аромат цветов, ярко горели фонари — заскочили в ателье и, как были, попросили их снять. Арно, получивший тогда повышение, нацепил новенькую форму; Алонсо считал, что ходить в театр положено в гражданском, и надел приличный костюм: тросточка, цилиндр, все по моде; Раймонда же была в легком платье, облегавшем ее тонкую фигурку, и шляпке с вуалью, которая шла ей невероятно. На второй фотокарточке, тайной, скрытой за листом папиросной бумаги на другой створке, Раймонда была одна: отведя в сторону руку с зажатым между пальцами длинным мундштуком, чуть повернув голову, чуть улыбаясь, она смотрела прямо в объектив; ее темные волосы, перехваченные лентой, убранные в прическу в гальтарском духе, лежали гладкими волнами. По задней стороне карточки наискосок тянулась надпись ее почерком, синими чернилами: «Другу — от друга», а в левом углу стоял штамп: фотомастерская П. Пелотти. Эта фамилия — Пелотти — внушала Алонсо смутное, невнятное беспокойство. Может быть, оттого, что походила на имя того талигойца-предателя, которое упоминалось в исторических книгах в главах о Двадцатилетней: Алонсо в свое время, пролистывая прочие разделы, внимательно читал о подвигах знаменитого тезки. Вполне возможно даже, что потомки того предателя, не желая иметь с ним общего, скажем, подались в Фельп, поменяли фамилию на местный лад, потом кто-то занялся искусством, а уже нынешний Пелотти увлекся фотографией, и вот — прошлое забыто, о предателе не помнят: как будто вся семья, вся череда предков каждый раз воплощается в одном потомке; как будто, сменив имя, меняют и линию судьбы. Алонсо размышлял иногда, сколько в нем самом от того, древнего полководца; о том, как имя руководит человеческой жизнью; о том, мог ли он, отказавшись от военной карьеры, выбрать другой путь, стать кем-то еще — нет, не фотографом, конечно; но вот, выучившись в университете (он ведь, как и все его сверстники, исправно учился), сделался бы юристом, адвокатом; или имел бы дело только с политикой — ему ведь, в конце концов, положено. Или, как Дьегаррон, водил бы это его фанерное чудовище; или стал бы актером, или спортсменом, или… Но военная стезя для него была предопределена и именем, и поколениями предков — маршалов, генералов (знаменитый тезка в его годы вроде бы как раз получил маршальское звание, а сам Алонсо успел дослужиться лишь до полковника). Война была их стихией: отец, сбросив управление Кэналлоа на братьев и кузенов, только и делал, что сражался — вот и сейчас забрался на самый юг, в самое сердце Багряных Земель, в пустыню, и там, отстаивая интересы то ли Талига, то ли Кэналлоа, то ли морисских родичей, то ли всех вместе, командует себе туземцами. Наследник соберано, старший сын, первенец, не мог пойти иной дорогой. Еще два имени, вычитанные в исторических трудах, вызывали у Алонсо такую же тревожную неприязнь: гайифец Каракис и дриксенец Кавва. Каракиса Алонсо пока не отыскал — то ли его потомков уже не существовало, то ли они жили себе мирной жизнью честных обывателей и не появлялись на страницах газет. Кавва же был ученым, химиком: раньше его открытия то и дело гремели в свете, а вот с началом войны оказалось, что подозревал его Алонсо не зря. В мирное время, говорил дрикс, ученый служит обществу, в военное же — работает на благо своей страны: изобретения прославленного химика, созданные на благо Дриксен, успели причинить армии Талига немало вреда. Особенно ненавидели его талигойские военные врачи, а Рене Эпинэ, хирург, и вовсе, услышав имя дрикса, так сжимал кулак, как будто представлял, что ломает ему шею. Со стороны Дриксен тем временем нарастал гул: по всем приметам, начиналась обещанная атака. Алонсо заново зарядил револьвер и, выбравшись из траншеи, огляделся: дождь прекратился, еще не совсем стемнело, но наползал такой густой плотный туман, что почти ничего не было видно. Чутьем угадав движение противника, Алонсо сказал себе: пора — и, высоко подняв руку с револьвером, скомандовал: — Вперед! Туман окутал его, залепил глаза, забился в нос, в рот, слипся комом в груди, и Алонсо понял, что не может дышать.