Линия «Надор — Кадана». Льюис Окделл

Горы вздымались под самые небеса: нет, если ехать медленно, пробираться верхом по узкой тропинке, зажатой с обеих сторон скалами, то подъем был как будто не заметен: от столицы до Кольца, от Кольца до дома, от дома до Найтона или до Горика — на каждом отрезке дорога шла вверх постепенно, каждый раз путешественник забирался немного выше, пока вдруг не оказывался уже почти в облаках. Но если спуститься к деревне и, выбрав место поукромнее, задрать голову, то видно было, насколько же высоки Надорские горы. С вершины вниз глядел замок: даже отсюда, из деревни, он не казался легковесным, игрушечным: не прилепился к боку скалы, как ласточкино гнездо, а стоял крепко, прочно, словно корнями врос в самую толщу породы. Здесь родился отец, и дед, и прадед, и многие поколения предков; здесь появятся на свет и сыновья, и внуки, и правнуки — и замок, конечно, переживет их всех: застанет их рождение, расцвет и угасание, под его крылом они вырастут, возмужают, состарятся потом и один за другим уйдут, а он так и будет стоять — верный, надежный, родной. Можно было разглядеть отсюда и площадку, спрятанную между скал чуть поодаль от замка: там, говорили, еще какой-то Круг назад проводили языческие таинства; а теперь там хорошо было сидеть в одиночестве, положив руку на морду каменного вепря, и размышлять, и мечтать о своем. За замком же и за площадкой го́ры устремлялись еще выше: Горик, конечно, слишком далеко, его очертаний не разобрал бы и самый зоркий глаз — но тот, кто хоть раз там бывал, легко мог восстановить в памяти его образ: две главные улицы крест-накрест, ратуша, площадь, собор и графский замок, каменные дома местных баронов, а вокруг — леса, охотничьи избушки, тайные тропы. В деревне сегодня было многолюдно: народ стекался на осеннюю ярмарку. Уже шумели, уже толкались, уже ржали кони, скрипели телеги, расхваливали товар бойкие торговцы; за лотками, на открытом пятачке, уже поставили ярмарочный столб, украшенный разноцветными лентами, и те вертелись на ветру так, что от них рябило в глазах. Из печных труб там и тут вырывались легкие облачка дыма, блики солнца отражались от окон, а на замке, в вышине, развевались герцогские флаги. — Едет, едет! — закричал кто-то. — Герцог едет! Льюис поднял руку в приветствии, и толпа расступилась перед ним. *** — Едет! Смотрите, едет! — выкрикнул кто-то первым, и возглас тут же подхватил нестройный хор голосов: — Едет, едет! Тише! Тише! Перекрывая людской гомон, взревел гудок, и с грохотом, окруженный клубами дыма, из тоннеля появился паровоз. Фыркая, как норовистый конь, отплевываясь сгустками пара и сажи, он медленно, величественно выбрался наружу: труба, за ней кабина машиниста, а следом и весь состав — два по-праздничному украшенных вагона, один пассажирский и один почтовый. Пройдя с четверть хорны, он подкатил к платформе и, издав напоследок еще один гудок — такой громкий и протяжный, что закладывало уши, — плавно остановился. Толпа разразилась овациями, и слова машиниста, который, высунувшись из кабины, что-то восклицал, улыбался и махал кому-то фуражкой, потонули в общем шуме. Еще щелкал, остывая, металл, еще дымилось и шипело распаленное нутро паровоза (Льюсу хотелось расцеловать его прямо в ярко-красную морду, похлопать по разгоряченному боку, успокоить, похвалить: ты молодец, ты справился), а Льюиса уже начали поздравлять: первым пожал руку мэр Солт-Лейка, за ним — вице-губернатор Каданэра, затем отчего-то вице-мэр Роксли — его разрумянившееся лицо выдавало, что тот был уже слегка навеселе; потом подошел и долго и многословно благодарил представитель Надорского совета — не то Джонсон, не то Томсон, не то Смит, не то Уильямс: Льюис отчаялся уже научиться различать горикских дельцов, даром что и сам происходил из тамошних мест. Тут наконец выбрался из кабины машинист с помощниками, и мэр, шлепнув Льюиса по плечу и взяв с него обещание «обязательно, непременно» явиться вечером на праздничный фуршет, двинулся уже к ним. Это был, несомненно, успех: очередной неоспоримый успех Льюиса Окделла, горного инженера, приглашенного в Солт-Лейк, чтобы отчасти укрепить, отчасти — проложить заново ветку железной дороги от Каданэра. Старая ветка шла в обход, по плоскогорью, огибая скалы и озеро, построили ее вроде бы не так давно — лет тридцать назад, — но пути казались хлипкими, а берега как будто в любом момент грозили обвалиться. Опасались и землетрясений: за последние триста лет — после того, в котором погиб старый герцогский замок, — не случилось ни одного, но кто же угадает, в какой момент стихия взбунтуется снова. Замка давно уже не было, как не было и той площадки с мордами вепрей, но оба они — и замок, и площадка — так часто то снились, то виделись Льюису (как будто наяву, как будто, стоило ему хоть немного задуматься, отвлечься, так и ждали, чтобы возникнуть у него перед глазами), что он изучил их досконально, помнил до мельчайших деталей все скалистые уступы, линии стен, трещины и неровности в камне, словно прожил там всю свою жизнь. Он откуда-то знал достоверно — не вывел логически, но ощущал изнутри, — что землетрясений здесь больше не будет: как не было никогда до того и раньше на протяжении многих Кругов — но, чтобы успокоить и себя, и заказчиков, провел расчеты сначала сам, потом показал их знатокам из университета и только тогда, убедившись, что окружающим горам ничего больше не грозит, принялся за работу. Особенно тщательно он изучил окрестности озера: хотя чувствовал себя страшно неуютно, когда ползал там вокруг, сильнее всего — когда приближался к воде (не был суеверен, но ведь озеро и правда было, говоря откровенно, фамильным склепом его предков) — но не доверил важного дела помощникам. Затем, замерив повсюду прочность породы, он вычертил маршрут так, чтобы тот шел по самым надежным местам; заодно предложил пробить и тоннель в толще скалы. Теперь дорога должна будет занимать чуть ли не в два раза меньше времени, а пути обещали выдерживать и тяжело нагруженные вагоны: испытания с грузовыми составами были еще впереди, но надорские промышленники и финансисты уже предвкушали, как хлынут в столицу Талига известняк и мрамор, песок и руда, строевой лес и овечья шерсть с высокогорных пастбищ: все это, конечно, возили еще давно, еще как только проложили первую железную дорогу, но не в таких объемах. О своем задумались и политики: новая ветка, пролегая восточнее горикской, открывала удобный путь до Хёгреде. Так или иначе, проект удался, и Льюис был в нем уверен: запаса прочности должно было хватить надолго. Первый проект, который принес ему славу, тоже был железнодорожным: Льюис, вчерашний студент, построил тогда (под его руководством построили — Льюис, поддерживая партию труда, не собирался приписывать себе заслуги простых рабочих) тоннель в скале, неподалеку от Горика. Тоннель получился вполне добротным, и Льюис прикидывал, что тот прослужит еще лет сто: а если вовремя ремонтировать, периодически укреплять, то и дольше. Позже, набравшись опыта, набив руку, поездив по соседним странам, поучившись у мастеров-металлургов из Гаунау и кагетских горняков (университет Горика дал ему только базовые знания, хотя столичное образование и считалось неплохим — там даже преподавали приглашенные профессора из Олларии), он пришел к выводу, что верно тогда рассчитал срок жизни горикского тоннеля, но для новых своих сооружений закладывал уже двести-триста лет. — Окделл! Господин Окделл! — окликнули его, и Льюис, засмотревшийся было на пляску цветных флажков, которыми были украшены веревки, обрамлявшие платформу и тянувшиеся вдоль путей до самого тоннеля, опомнился и помотал головой. К нему протолкался человек, одетый не по-надорски изящно: в светлом, песочного цвета костюме и котелке — пожилой уже мужчина, совсем седой, отчего-то смутно знакомый. Вспышка фотоаппарата (газетчики, конечно, не могли пропустить такое важное событие), на мгновение ослепив, очертила фигуру мужчины, и Льюис наконец сообразил, кто перед ним: Морис Савиньяк, политик из Талига — кажется, даже министр — не то промышленности, не то международных связей, не то еще чего-то. — Господин Окделл, — повторил Савиньяк, протягивая ему руку: Льюис уже представил этот их совместный портрет на передовицах завтрашних газет. — Позвольте вас поздравить: это бесспорный, бесспорный успех! — и продолжил без долгих предисловий: — Я хотел бы с вами поговорить: отойдемте чуть в сторону? Льюис, не желая показаться невежливым, удержался от того, чтобы пожать плечами, и указал на раздвижные двери станционного буфета: тот был закрыт сейчас для публики, но господину инженеру и господину министру подадут, конечно, и пирожных, и шадди, и напитков покрепче, если господа пожелают. Если быть честным, эпинэйских политиков, служивших теперь Талигу, Льиюс… не то чтобы презирал, но относился к ним настороженно. Обе провинции, получив одновременно свободу, обошлись с ней по-разному: Надор до сих пор оставался независимым (и прекрасно, по мысли Льюиса, себя чувствовал), а Эпинэ лет двадцать назад ни с того ни с сего — тогда не было ни войн, ни серьезных потрясений — вернулась в теплые объятия метрополии и теперь снова считалась провинцией Талига, только с расширенными правами. Но ведь, с другой стороны, напомнил себе Льюис, и начиналось все у них совсем иначе: Надором правят надежные, прочные, невозмутимые Скалы — и реформы герцога Джеральда (гражданина Джеральда! — тот, между прочим, приходился Льюису прадедом: их семья происходила от его третьего сына) были приняты спокойно. Эпинэ же владеют Молнии — и перемены являются всегда страшной, кровавой вспышкой, бурно и стремительно: триста лет назад полпровинции горело, сто лет назад — до чего же жестоко народ избавлялся от надоевших дворян. Савиньяки, кстати, эмигрировали в Талиг еще тогда, избежали участи многих других, так что Мориса не в чем было обвинить. — Хочу вам предложить контракт, — сказал Савиньяк, вертя в руке чашечку с шадди: сахарницу отодвинул, к пирожным не притронулся, на вазочку с джемом даже не посмотрел. — Тоже железные дороги, тоже в горах: частично частное предприятие, частично государственная концессия. — Нет, — Льюис старательно намазал на горячий тост масло и положил сверху толстый слой джема. — Не согласен. — Но вы даже не дослушали! Если вас волнует положение рабочих — знаю, это для вас важно, — то, уверяю вас, все законы будут соблюдаться! — Приятно, но это не главное: знаете ли, в Горике, конечно, есть те, кто сочувствует хёгредским мечтателям, но я не из них. Нет, дело вовсе не в этом. У Надора нейтралитет, — отрезал Льюис. — Хотите, чтобы я пускал под откос поезда ваших врагов или, наоборот, укрепил ваши насыпи против мин? Изобрел для вас особую броню? Прорубил скалы, чтобы зайти кому-то в тыл? Нет уж! Спасибо, Гайифа меня уже приглашала — я отказался! Савиньяк вздрогнул, и Льюис одернул себя: у того ведь сын как раз на гайифской границе! Тут же вспомнилось и почему еще Савиньяк показался ему знаком: он был знаменитостью — его семейство постоянно попадало на страницы светских хроник, а оттого, что Савиньяк-младший был женат на надорке — сестре политика, высокопоставленного члена Совета, Вильяма Карлиона, — перипетии их жизни то и дело муссировались и местными газетчиками. Занятно, как разошлись пути древних надорских фамилий: Рокслеи занялись сельским хозяйством, их фермы, разбросанные по всей стране, процветали; Окделлы так или иначе оказывались связаны с горами; а в политику ударились как раз Карлионы. Льюиса это все не очень интересовало, но его жена Мэри обожала кухонные пересуды и, получив новый «Найтонский вечерний листок», за какие-то полчаса проглатывала его от корки до корки, а потом всю неделю обсуждала с подружками, кто на ком женится, кто кому готов дать развод, кого застукала полиция нравов, кого заметили в салоне у такой-то, в таком-то театре с той-то, кто вывел в свет новую протеже, и так далее, и так далее — а прочитав особенно возмутительные новости, вываливала их и на мужа. Вот и в тот раз, когда в листке появилась заметка о Савиньяках, чопорно поджав губы, она с осуждением говорила: «Он ведь совсем старик! Отвратительно! Нет — ты подумай, как можно: бедная девочка! Ты знаешь, как это называется: снохачество!» — Нет, нет, — Савиньяк поднял руку, словно отметая извинения, которые были уже готовы сорваться у Льюиса с губ («простите, ваш сын… совсем не хотел вас расстроить»). — Это совершенно гражданское предприятие, далеко от военных действий — на границе с Алатом, в районе Каделы. У Алата, как вы знаете, тоже нейтралитет: его театры и курорты славятся на все Золотые Земли, а удобного сообщения до сих пор нет. При слове «Кадела» у Льюиса отчего-то неприятно заныло сердце, хотя было как будто не с чего: у Гайифы, Талига и Алата была общая граница, но война действительно шла в другой стороне. Кстати, может быть, у самого Савиньяка было поблизости имение: эпинэйцы ведь даже умудрились вернуть своим дворянам часть земель. У Льюиса же не было ни замка, ни поместья, но заработков как раз хватало, чтобы прикупить себе небольшой участок и построить там собственный дом. — Что же, — сказал он. — Раз так, нужно подумать: давайте обсудим детали.