7. Кровавые полосы

      Вскоре на стенах Хогвартса начали появляться надписи. «Армия Дамблдора жива», «Сопротивляйтесь», «Надежда не потеряна» — они возникали даже в подземельях Слизерина. Их стирали, но они появлялись снова.       Многие студенты шарахались от этих надписей, словно те были заражены страшной болезнью, другие останавливались, завороженные написанным, и в их глазах загоралась надежда, а все еще учащиеся в школе члены Армии Дамблдора переглядывались с воодушевлением. Большинство профессоров делали вид, что не замечают надписей, но МакГонагалл и Флитвик смотрели на них со смесью тревоги и гордости.       Увидев на стене напротив входа в их гостиную «Трепещите, враги Ордена Феникса» Дафна оценила и изящество формулировки — явную отсылку на угрозы в период открытия Тайной Комнаты, и храбрость того, кто это написал. Быть пойманным здесь, во владениях Слизерина, значило получить еще большее наказание, и все же Невилла это не остановило. Именно Невилла; почерк старались изменить и изменили хорошо, никто бы не догадался, кроме Дафны, но она видела, как он пишет, и запомнила это.       Значит, той ночью он не просто бродил по замку. Значит, он действительно не собирался мириться с новым режимом, и, скорее всего, не он один, а и другие. Джинни и Луна, например, и кто-то еще из тех, что состояли в Армии Дамблдора. Значит, теперь им снова угрожала опасность, и Дафне должно было быть все равно… но не было. Только что она могла? Сказать, чтобы он этого не делал? Он ее не послушает. Помочь ему? Точно нет, это подставит под удар и Асторию, и всю семью Гринграссов, Дафна и так рисковала, общаясь с Лонгботтомом теснее, чем следовало.       И думала она о нем больше, чем следовало. Даже до того Мабона, а после — тем более; поцелуй вспоминался часто, неважно, что целовала его Дафна, когда сознание ее заволокла пелена, все равно она помнила все. Помнила тепло его губ, помнила их вкус, помнила, как он ответил ей — он ответил, не отстранился, не оттолкнул, оцепенел и то только на мгновение, а потом ответил. Значит, он хотел ее поцеловать.       Кто бы на его месте не хотел? Дафна знала, что она красива, что вслед ей оборачиваются парни, что она была красивой с первого курса — обычно ей было все равно, внимание льстило, но ни один из тех, кому она нравилась, не нравился ей. Никто не вызывал таких чувств, как чертов Лонгботтом.

***

      Октябрь подходил к середине. Большой Зал словно потускнел под бременем страха. Высокие стрельчатые окна казались затянутыми невидимой пеленой тревоги. Свет от факелов тускло мерцал, отбрасывая на каменные стены длинные, дрожащие тени. Потолок, заколдованный под небо, был дождливым и свинцово-серым, словно отражал состояние школы. Призраки вели себя тихо и встревоженно — даже Пивз проказничал намного реже.       С первого же дня ученики ели молча, опустив глаза, стараясь не привлекать внимания — даже слизеринцы, даже те, которых более чем устраивало, как ведут себя Кэрроу. Дафна всегда садилась рядом с Асторией, пристально вглядывалась в лицо сестры, иногда видела на ее глазах следы слез, и всегда — страх. Тори стала еще более бледной, почти прозрачной, ела только потому, что Даф ее заставляла, а приближение Самайна только ухудшало ее состояние.       Самайн нависал в воздухе незримой грозой. Еще вчера никаких украшений не было, а на следующее утро в Большом Зале парили резные тыквы-фонари с жуткими зубастыми ухмылками, а столы факультетов украсили багряными и золотыми осенними листьями. Среди блюд, поданных на завтрак, было печенье в форме летучих мышей, тыквенный хлеб, тыквенные кексы, печеные яблоки и прочие угощения, свойственные времени Самайна. Дафна невольно вспомнила, что когда на Миссис Норрис совершили нападение и начались слухи о том, что Тайная Комната снова открыта — это было как раз на Самайн. Годом ранее в этот же день в школу пробрался тролль, который чуть не убил Гермиону Грейнджер. Именно на Самайн в Хогвартс проник Сириус Блэк, и на Самайн объявили имя четвертого чемпиона в Турнире Трех Волшебников — последнее событие не было страшным, но третий чемпион вскорости погиб. Самайн нес опасность, Самайн требовал жертв…       Дафна боялась представить, что случится в этом году.       Сначала завтрак проходил, как обычно. Дафна положила себе овсянки — на самом деле терпеть ее не могла, но ее приучили, что это полезно — проследила, чтобы тарелка Тори была полной, и принялась за еду, не глядя по сторонам. Первым уроком были Прорицания — сейчас они стали одним из самых безопасных предметов. После второго курса Дафна выбрала их и Изучение Древних Рун; ей было интересно и Маггловедение, но если бы она решила его изучать, это набросило бы тень на семейство Гринграссов. Впрочем, она и так неплохо знала магглов, по крайней мере, их искусство. Уход за магическими существами Даф не выбрала, и об этом ни разу не пожалела — Хагрид казался ей забавным, но преподаватель из него был… гораздо хуже, чем лесничий. Нумерология же Дафну не интересовала. В Прорицаниях она не разочаровалась; хотя профессор Трелони явно не владела тем же даром, что ее знаменитая прабабушка, все-таки преподавала свой предмет она неплохо.       Дафна искренне надеялась, что завтрак пройдет в тишине, пусть и гнетущей, а потом они разойдутся на уроки, но вдруг на весь Большой Зал прогремел голос Амикуса Кэрроу:       — Лонгботтом! Встань!       Невилл, сидящий за столом Гриффиндора рядом с Шеймусом и Дином, медленно поднялся.       — В ходе расследования были выявлены факты, указывающие на твою причастность к актам вандализма на территории школы, — проговорил Амикус.       Вот оно. Дафна похолодела, сжав руку Астории — сама не осознавала, как крепко стиснула ладонь сестры.       Амикус хотел продолжить, но в повисшей тишине за его спиной прозвучал ледяной голос:       — Кэрроу, позвольте напомнить вам, что директор этой школы — я. Порядок — моя ответственность.       Северус Снейп хмурился. Дафна взмолилась ко всем известным богам, чтобы он поставил Амикуса на место — она прекрасно видела и понимала, что Снейпу не нравится происходящее, не нравятся Кэрроу и даже то, что он занимает место директора. В на первый взгляд безэмоциональном лице бывшего декана для нее была очевидна целая буря чувств, сильных, противоречивых, среди которых выделялось чувство вины, тоска и отвращение.       — Да, ваша… — нехотя согласился Амикус. — Но разве вы не согласны, что порча школьного имущества — это серьезное нарушение правил, которое требует соответствующего наказания?       — Согласен, — признал Снейп. — Только впредь, Кэрроу, не смейте предъявлять ученикам публичные обвинения, не посоветовавшись со мной. Лонгботтом, — он перевел взгляд на Невилла. — Что вам известно об этих надписях? Их действительно делали вы?       Невилл молчал — напряженный, как струна. Его кулаки сжались так, что Дафна подумала — ногти впиваются в ладони.       — Молчание — знак согласия, — хмыкнул Кэрроу. — Во всяком случае, мальчишка что-то знает. Лонгботтом, немедленно пройдите за мной. Мадам Спраут, — он развернулся к сидящей чуть дальше за столом преподавательнице Травологии и галантно ей поклонился, — прошу прощения, но Лонгботтом пропустит ваш урок.       — Какое вы имеете право! — возмутилась профессор МакГонагалл. — Мистер Лонгботтом — ученик моего факультета, и если он виноват в чем-то, то должна разбираться я, как его декан!       — Ах, профессор МакГонагалл, — пропела Алекто, — Как трогательно ваше беспокойство о своих учениках… Но боюсь, времена изменились. Видите ли, мы здесь также для того, чтобы обеспечить порядок, и когда мы видим явное нарушение, мы действуем незамедлительно, поэтому ваша традиционная роль декана факультета сейчас несколько ограничена.       МакГонагалл не нашла, что ответить. Ее глаза полыхали от ненависти, но она промолчала, сжав губы в тонкую нить. Невилл двинулся с места, проходя через весь зал к преподавательскому столу, и удалился следом за Амикусом.       — Да-аф, — тихо пискнула Астория, и только тогда Дафна поняла, что вцепилась в руку сестры так крепко, что пальцы оставили следы на коже.

***

      Невилл не появился не только на Травологии — на уроке Трансфигурации, который был парным с Гриффиндором, его тоже не было. Не было и в Большом Зале за обедом, и за ужином тоже. Дафна ни на чем не могла сосредоточиться — все время думала, что с ним, и это ее злило. Какая ей разница, что с ним? Кто он такой? Симпатичный парень? Мало ли симпатичных парней на свете? Добрый? Таких меньше, но все равно это не повод, чтобы он занимал все ее мысли. Она его целовала — и что? Он ей помогал — и что?       Для нее важна только Астория. Одна только Астория. Близится страшное время Самайна, и почему-то ее волнует не сестра, а Невилл Лонгботтом?..       Чтобы успокоиться и побыть наедине с собой, вечером Дафна направилась в ванную для старост — инквизиторам теперь тоже было разрешено ею пользоваться. Фактически, инквизиторы получили все привилегии старост, сместив тех с пьедестала, и хотя старосты факультетов и школы все еще формально считались главными — это было только формально.       Дверь ванной закрылась за Дафной с тихим щелчком. Просторное помещение было освещено мягким сиянием множества свечей, стоящих в стенных нишах. Их огоньки отражались в блеске золотых кранов в форме лебедей. Мраморные нимфы и морские чудовища, изображенные на стенах, в этом призрачном свете будто следили за ней. Дафна перевела взгляд в центр, где была огромная ванна — и замерла.       Нет-нет-нет, этого не может быть…       Невилл стоял у ванны, спиной к ней. Он был обнажен по пояс. Его спина была исполосована — это были настоящие следы от плети. Длинные, пересекающиеся рубцы, одни свежие, другие уже подзажившие, темнеющие багрянцем. Некоторые еще кровоточили, другие покрылись струпьями, затягиваясь, но все равно выделялись на бледной коже.       С губ Дафны против ее воли слетел тихий вскрик, и Невилл обернулся — резко дернулся, но, увидев, что это она, густо покраснел.       — Прости, я… не думал, что ты здесь…       И он еще говорит ей «прости»?       Дафна старалась успокоиться, но не могла — хотелось заплакать, закричать, выругаться, броситься прочь, броситься к Невиллу… ни разу еще ее не переполняло столько чувств сразу.       — Дафна, — Невилл шагнул к ней. — Дафна, посмотри на меня. Все в порядке, слышишь?       В порядке?       Он еще говорит, что все в порядке?       Он ее… успокаивает?       Он — ее?       Дафну затрясло, но усилием воли она взяла себя в руки. Посмотрела на Невилла — на его губе виднелась ссадина, но больше повреждений не было. По груди стекали капли воды — по мускулам к прессу.       Боже, самое время думать о том, что у него мускулистая грудь. Дафна встряхнула головой, прогоняя наваждение.       — Это… — наконец выговорила она. — …они с тобой сделали… за надписи?       Всего лишь за проклятые слова на стенах? За слова, которые стирали, так что обвинение в вандализме было почти смешным — наказали… так? Не отработкой? Не лишением баллов? Его же пытали, с ужасом осознала Дафна, это была именно пытка…       — Дафна, — повторил Невилл ее имя, взяв ее лицо в ладони. — Неважно, за что. Успокойся, пожалуйста.       Успокоиться?!       Дафна понимала, что он прав, что нужно, черт побери, успокоиться, но получалось у нее плохо.       — Они не имели права… — беспомощно сказала она.       — Их это не волнует, — усмехнулся Невилл.       Действительно… если они были готовы запустить Круциатусом в одиннадцатилеток, то с чего им не разодрать в кровь спину совершеннолетнего ученика, выказавшего неприкрытое неповиновение?       В кровь… Дафна моргнула.       — Повернись, — сказала она. — Повернись ко мне спиной.       — Зачем?       — Просто повернись!       У него не было ни единой причины доверять ей, но Невилл выпустил ее лицо из ладоней и послушно повернулся. Дафна снова тихо ахнула, увидев его раны, но сдержалась и подняла ладони над его лопатками. Невилл вздрогнул, ощутив холодок.       — Что ты делаешь?..       — Неважно, — отрезала она. — Не шевелись.       Медленно следы от плетей сходили под ее ладонями, рубцевались, рубцы бледнели и сглаживались, кожа становилась обычной. Невилл стоял неподвижно, напряженный, но больше не задавал вопросов, пока Дафна не опустила руки и не сказала:       — Готово.       Шагнув к зеркалу, Невилл заглянул себе за плечо, рассматривая гладкую спину, и повернулся к Дафне, глядя неверяще и восхищенно.       — Что ты сделала?       — Я же сказала — неважно.       Она думала, он будет настаивать, но Невилл кивнул, взял ее руки в свои и поднес к губам. Дафна в который раз застыла, не зная, что делать — рассердиться или обнять его. В итоге приняла это, как должное, хотя все еще дрожала, как осиновый лист.       — Спасибо, — сказал Невилл. — Я… пойду?       Дафна кивнула. Он выпустил ее руки и вышел из ванной, и тогда она наконец-то расплакалась.