Пролог

Этому даже не дали толковое название. Кто-то кликал «девятнадцать пятьдесят», нередко не договаривая даже второе слово, до того считали бессмысленным и безалаберным, другие обзывали коротким «ну тот», махая рукой в неопределенном направлении и обязательно кривя при этом масляные губы. Остальные предпочитали молчать, не придавая особого значения ещё одной неудаче в череде таких же неоправданно дорогих и столь же бесполезных. Это пылилось грязным забытым документом в стопке, обычно находящимся в левом дальнем углу стола, что непременно означало судьбу быть утилизированным. Несколько тонких бумажонок, неаккуратно завёрнутые в тонкий желтоватый картон с кофейным пятном посередине — пустая чашка покоилась поблизости — валялись пустым хламом, перевязанным белой непрочной нитью. Печатку «Засекречено» тратить не стали — краски нынче мало, а нерациональное потребление не то, чтобы приветствуется. Да и зачем, если сегодня отправится в мусорку груда бестолковых, растраченных зазря бумаг. Просто перечеркнули крестом. Тусклый кабинет, где только редкий свет луны пробивается сквозь старые темные шторы. Он тушит сигарету, выдыхая клубящийся серый дым, что растворяется за секунды. Трёт переносицу. В последнее время дела идут дурно, одно накладывается на другое, то там несчастный случай, то здесь что-то снова не получилось, и всё идёт кувырком. Фоном тикают часы, капая на мозги непрекращающимся зацикленным звуком, с каждым тиком унося мысли дальше и дальше, разгоняя их по тёмным углам. Шинель не греет. Приходится кутаться, чтобы было хоть немного теплее. Морозы ударили в этом году сильные, никто даже не ожидал таких низких температур, пока однажды не принесли солдаты посиневшего укутанного до носа новобранца. Щуплый парнишка, кстати, недолго продержался: худощавый, слабоватый, болезненный, он слёг с пневмонией да умер через пару дней. Родителей не было, родственников тоже, так и закопали в горных снегах в паре километров от базы. Окурок отправляется в мусорку плавным движением левой руки, вместе с тем сметая разнородную стопку сероватых бумаг, что шлепаются на бетонный пол и разлетаются тут же. Он устал за сегодня так, что бумаги хочется скомкать и выбросить сразу. Он весь день работал как проклятый, потом заснуть не мог, потому проводил часы здесь, перебирая безделушке на рабочем столе. Щелчок, жёлтый свет настольной лампы. От скуки перебрал упавшие бумаги, откинувшись на пошарканном кожаном кресле. То натужно заскрипело, словно противясь прогибаться под тяжелой тушей, но всё же повиновалось, послушно замерев в почти неестественном положении. Среди прочих устаревших отчетов, которые уже отправились в ведро, внимание привлекли крупные, немного стертые буквы «ДЕЛО» на желтом картоне с пятном. Далее номер сего дела отсутствует, зато внизу есть приписка c почерком скверным и размашистым, явно написанным в торопях. «Утилизировать. 1942-1950» свидетельствует она и внизу подпись, оставленная столь же небрежно — вон даже чернила смазались. Он откидывает документ на стол, хотя хочется в мусорку, чтобы с концами. Это то, что вспоминать неприятно, что мозолит глаза, и часто лезет в мысли, когда он лежит поздними ночами на засаленных простынях, под шинелью вместо одеяло и с рукой под головой. Это позор, не иначе. Столько средств, столько сил, надежд вложено в проект, а на выходе…! Он хочет было отправить это в помойное ведро вслед за остальным хламом, когда в дверь стучат. Безымянный проект едва слышным хлопком возвращается на стол, поднимая незаметные пылинки, и звучит громкое хрипловатое «Войдите». В кабинет проскальзывает невысокий мужчина, который тут же закрывает за собой дверь и вытягивается по стойке смирно так резко, что с головы соскальзывает пилотка набок. Мужичок нарочито подтягивает выпирающий живот и шмыгает носом, отдавая гаркающее приветствие, сливая «товарищ командир, разрешите обратиться» в один неясный звук с хлюпанием. Рука прикладывается к виску под таким идеальным углом, что хочется закатить глаза. — Довольно. — говорит он, поморщившись от заискивания младшего по званию. — Что хотел? — Разморозка прошла успешно! — гаркает мужичок, не нарочно плюнув слюной вперёд и аж подпрыгнув на носочках, с старательно натянутой серьёзностью на лице. «Не ори» хочется сказать, но он благоразумно молчит. Он встает с кресла и то с благодарностью возвращается в исходное положение, не преминув скрипнуть. Достает ключ из кармана, открывая выдвижной ящик и вытаскивая оттуда незамысловатый красный блокнот, который обычно хранится в более надежном месте. Но сегодня ожидалась разморозка, так что блокнот при нём. Разглядывает его с пару мгновений, думая, а нужно ли это всё. Руки сами сгребают безымянное дело со стола и он выходит из надоевшего кабинета, ни разу не обернувшись на мужика.

***

Дикий вопль слышен издалека. Пока он идёт по холодным коридорам, техники опускают голову, бормоча невнятные реплики, отдавая честь почти неумело. Классифицированные просвещенные инженеры встречают его ближе к лаборатории, обращаясь на привычное и даже приятное «Александр», вместе заезженного «товарищкомандирразрешитеобратиться», которое, честно говоря, надоело. Чем дольше они идут вглубь базы, тем четче становится отчаянный безудержный вой, впрочем, уже понемногу смолкающий. Впервые услышав этот рёв, Александр испугался, что объект умрёт от остановки сердца, а по спине пробежали мурашки. Впоследствии выяснилось, что умереть объект не умрет, а вот некрасивые следы на висках так и остались, выжженные током, болью и криком. Впрочем, об эстетике мало, кто действительно задумывался. Объект, тяжело дышащий и хрипящий, прикован к стулу, от его головы только-только отсоединились дугообразные приборы, скверчащие мелодию ужаса сквозь тишину громадной лаборатории. Ученые стыдливо отводят глаза, создавая эффект полной занятости, смотря куда угодно, лишь бы не на человека на стуле, что теперь лишь глубоко прерывисто дышал, смотря пустыми стеклянными глазами перед собой. Их до сих пор тошнит от вида монстра, что лишь секунды назад бился в агонии и кричал, срывая голос до сиплости. Некоторых молодняков рвёт и им услужливо предоставляют пакеты. Александр становится перед объектом. Раз разморожен, значит нужно проводить предварительные испытания, согласованные с высшим руководством и предусмотренные планом, дабы проверить работоспособность сия существа, чьё имя не называется на базе в целом, перейдя в обезличенное «Он». Этот проект стал самым громким и успешным. Этим они гордились, это было настоящим прорывом и новым достоянием на ближайшие лет так семьдесят точно. И пускай подавляющее большинство базы предпочитало обходить это самое достояние по самой широкой возможной дуге, но даже они признавали мощь этого создания, страшась и восхищаясь одновременно. Слова привычно осели на языке, когда Александр коротко откашлялся, зачитывая русские фразы, подходя всё ближе к объекту. Стоило признать, его мощь действительно поражала и заставляла волей-неволей бояться и на фоне этого вынужденно уважать. Литые мыщцы непроизвольно дёргались под смугловатой кожей, всё ещё отходя после сильного разряда. Широкая фигура, в узких кругах почтительно называемая рамой, сильные ноги, здоровая шея, и острые скулы объекта бросались в глаза, и хочется сказать «симпатичный», но позже наталкиваешься на холодный пронзительный взгляд, пускай немного бездумный, но от того не менее убийственный, и из головы вышибает всё. Ледяные глаза обычно не задерживаются на ком-либо, и не дай бог, молятся инженеры, чтобы изучающий взор был направлен на них. На сильные плечи спадают темные пряди, что, как ни странно, отнюдь не уродуют объект, наоборот, словно подчеркивая какую-то запретную и пугающую красоту. К слову, волосы в хвост никогда не собираются, хотя, должно быть, сильно мешают. Однако объект не жалуется, резинку девчачью не просит, и бог с ним. Тишину нарушает тихое жужжание пластин. Александр невольно ухмыляется, смотря на то, почему именно Он — особенный. Левая металлическая рука лежит тяжелым грузом на держателе. Смертоносное неумолимое оружие, намертво будто припаянное к плечу объекта. Это то, что определяет его, как убийцу, как грозного и жестокого, не щадящего никого и ничего. На плече красуется красная советская звезда, гордо переливаясь на свету ламп. Отблески на словно отполированном металле руки отнюдь не восхищают — пугают. Александр не знает, откуда взялся такой прочный сплав для отделки высокотехнологичной руки, ему это не интересно. Главное: Он, под их властью, такой смиренный и бесприципный, холодный и жесткий, готовый выполнить приказ. Взгляд падает на папку с безымянным делом в руках и Александр вдруг скалится, зная, как избавиться от этого раз и навсегда. — Доброе утро, Солдат. — говорит Александр, и объект поднимает голубые глаза.