I

«Инстинкт мести в конечном счете есть не что иное,

как инстинкт самосохранения»

— Эмиль Дюркгейм

Холод 1950-го года не щадит. Пронзало до самых костей, ледяное дыхание нынче крайне снежной зимы забиралось под одежду, колючими лапами царапая кожу. В носу неприятно, до слез, щипало каждый раз, стоило высунуть нос за пределы базы без надобности, поэтому перекуривали втихомолку по углам, отвернувшись к бетонным стенам. Чеканный глухой стук по коридорам базы неприятно бьёт по ушам. Уходя всё дальше и дальше, вглубь, ближе к обители страха, крови и насилия, тело окутывает странноватой дымкой, от которой слабовато пахнет канализацией и ещё чем-то разъедающим и мерзким, что оседает в носу и на языке липким нечто, в ответ на которую выделяется сухая желчная слюна. Запах сырости стал привычным и более не ощущался. Передовые технологии пускай и способствовали настоящему прорыву в вооружении и изобретению дюжины способов подрыва империи изнутри, но банальные вопросы какой-никакой гигиены решить не смогли. К ногам раздражительно медленно подтекает тёмная лужица — неопределенная субстанция, на вид невязкая, но от того не менее противная. За спиной — тяжёлые шаги. Ровные, точные, с одинаковой периодичностью бьющие по полу, представляющему собой клеткоподобное пересечение металлических прутьев, звук которых особенно сильно долбит по мозгам при любом резком ударе. Дыхание тоже тяжёлое. Даже при выдержке идеально точного, словно вымеренного специально метра невольно чувствуется воображаемая исходящая теплота. Вдохи нарушаются слабой хрипотцой, выдохи — свистящим шёпотом невысказанных проклятий за боль и несправедливость. Дыхание через нос кажется куда агрессивнее привычных загнанных вздохов, быстро вырывающихся из груди. Угроза чувствуется не столько спиной, сколько всем телом, в первую очередь мозгом. Опрометчиво повернувшись спиной, Александр показывает свою смелость и обозначает свой авторитет, хотя в душе это называет это трусостью и боязнью посмотреть в пустые глаза, всегда глядящие ровно перед собой, оглянуться и ничего не увидеть в глазах человека. И пускай охрана всегда на подхвате, трое рослых мужчин, никогда не было гарантии полной защищенности от внезапного бзика. Картинка размазанных по стенке ошметков сама идет на ум и стоит больших усилий, чтобы от неё избавиться. Путь до отсека занимает несколько минут безмолвной разнобойной ходьбы. В голове много всего и хочется поскорее оказаться в кабинете, может и холодном, но в нем позволено находиться в полном одиночестве, в сопровождении лишь жёлтого света настольной лампы. Можно задернуть шторы, отвернуться от окна на кожаном пошарканном кресле, закрыть глаза и представить, что ты вовсе и не здесь, не в заснеженных горах у черта на куличках, а в теплом доме, где на кухне жена, а вокруг бегают дети… Мысли рассыпаются одна за одной пока Александр пробегается глазами по кратким характеристикам и показателям, любезно предоставленными техниками, что находились на полигоне. По сравнению с прошлыми цифрами, объект стал куда маневреннее, силовые показатели возросли в рекордные семь раз (и было бы глупо отрицать пробежавшие по спине мурашки), а скорость передвижения превысила даже самые завышенные ожидания. Не радовать это не может. Но подлый шёпоток где-то в голове неумолимо подкидывает покорёженные извращенным умом словечки, наговаривает страхов и переживаний. И к шепоту Александр прислушивается, потому что несмотря на всю стервозность и самобытность внутреннего голоса, доля правды ему однозначно причиталась. После тех семи часов, проведенных на полигоне, после смертельной усталости, будто пахал он, а не Солдат, Александр ничего не жаждет так сильно, как тишины. Уютной и спокойной, сопровождаемой желательно бокалом и бутылкой, расстегнутой формой, что вечно давит на шею, закрытыми глазами да сигаретным дымом. Но мысли не дают покоя, живя своей жизнью в его голове, со скоростью света рисуя картинки предстоящего. Небольшая, почти заброшенная лаборатория в конце коридора показалась в поле зрения, и внутри что-то сжалось. Воспоминания о неудачах здесь не чтили, да и неудачи как таковые не признавали. А если проколы всё же случались, то они заминались быстро и бесповоротно, а от ответственных за них избавлялись. Это в целом было тяжело назвать каким-либо вразумительным словом, кроме странных погонял, данных техниками и бойцами. Далеко не самый удачный эксперимент, но и от тотального провала тоже далековато. Невзрачность, забытость и почему-то грязь — эти слова идут на ум, когда Александр заходит в тёмную неосвещенную лабораторию и пропускает объект вперёд. Охрана-сопровождение встаёт позади, каменными лицами ограждая от путей отступления. Хлопок по включателю, треск лампочки и режущий глаза свет. Лабораторий представляет собой небольшое обветшалое помещение, ранее объявленное аварийным. Повсюду разбросан мусор, старые бумаги, виднелись даже осколки стекол и мутные пробирки, что чаще укатывались в пыльные углы. Высокий потолок, с которого висела туская лампочка, лишь добавлял месту заброшенность и слабое эхо. Единственной относительно новой вещью в лаборатории является криокамера, сделанная в те времена на быструю руку и адаптированная под длительное хранение человеческого организма и непосредственное поддержание оптимальных жизненных показателей. Криокамера сейчас лишь сливалась с общим фоном серости, на стекло налипла многолетняя пыль, а вверху немного заржавел металл. В эту лабораторию никто не приходил, сам Александр последний раз появлялся здесь только после пинков руководства, дабы проверить наличие хотя бы жизни этого. Это, к слову, расположилось на полу, где обычно и сидело всё время. Рядом неаккуратной стопкой составлены грязные тарелки. Еду сюда принесли по настоятельной рекомендации руководства сверху, которое после часа уговоров наконец пошло на поводу странным желаниям Александра. Это зыркнуло тёмными злыми глазками, слегка отняв голову от коленей, притянутых к груди. Чёрные пряди почти заслоняли лицо, в зрачках отражался свет лампочки и стало немного жутко. Успокаивающее присутствие шокера на ремне придавало уверенность, и погрязшая в очередную тишину, лаборатория содрогнулась от грубого голоса. — Встать. И это встает. Издевательски медленно, расправляя широкие плечи, но всё равно немного опуская голову в оборонительном жесте, встаёт существо, дело которого зажато в руках Александра. Смотря на это, Александр понимает, почему другие не уделяли должного внимания даже изучению. Высокая, хорошо слаженная, с выраженными мышцами, перед ним в нескольких метрах стоит девушка. Стриженная под каре, черноволосая девушка со злыми тёмными глазами, который мечущиеся между Александром и объектом. Чуть ссутулилась, кажется, ещё немного, и зарычит, что было бы даже менее удивительным, чем факт её полного молчания. В первую встречу с этим Александр столкнулся с крайне язвительным и упрямым характером, выражавшим открытое сопротивление всему тому, что в этом мире движется вопреки её мышлению. Во вторую и последнюю встречу после, собственно, сыворотки, он заметил лишь внешнюю разницу — из худой, даже щупловатой девушки в искусственно накаченную, но от того не менее сильную и мощную натуру. Её боялись и боятся до сих пор. До помутнения в глазах, до боли в голове и где-то внутри, чувствуя всю опасность исходящую от этого и её непредсказуемости. Несовершенное программирование 1942 года, к сожалению, повредили мозг этому, что повлекло за собой череду неудачных опытов по подчинению её сознания организации и парочку летальных исходов, когда она зверела и расчленяла подручными средствами тех, кто смел её трогать. Руководство тогда приняло решение идти до последнего. Её пытались переучить вручную, но повреждённый выжженный мозг отказывался даже принимать в обработку информацию о возможной тренировке. Александр помнит, как база стояла на ушах после первого полномасштабного опыта на ней после сыворотки, снующих туда-сюда ученых и техников, тонны бумажной волокиты и бесконечное множество экспериментов днем и ночью. Если не брать в учёт лужу кровищи, которая навсегда въелась в пол, то эксперимент даже таковым можно назвать с натягом. Это дёргалось в сдерживающих путах, рычало и всячески препятствовало работе техников, а потом и вовсе вырвалось, разметелив бедолаг по лаборатории, как кучку фарфоровых кукол. Тем не менее, поставленная задача была достигнута и в неё было введено пост-сывороточное вещество, разработанное на быстрое руку, дабы поскорее сломить её волю. Однако, результат оказался совершенно противоположным ожиданиям. Вместо слепого, пускай и временного, подчинения, они получили агрессивное полусознательное существо, которое, впрочем, поступило на удивление умно. После введения вещества и положенного ожидания, это притворилось потерявшим сознание тушканчиком, а когда один из руководящих проектом (далеко не последнее лицо в организации) приблизился, это проломило ему череп одним ударом, ломая кость с тошнотворным звуком. Проект после этого закрыли на пересмотр и, как говорили, от греха подальше. До поры, до времени, пока не придумают способ обуздать силу того монстра, которого сами и создали. Это сунули в криокамеру и забыли на несколько лет, откладывая на «потом», ведь работать с данным проектом никто не хотел даже под страхом наказания. Кто-то из техников однажды назвал её поломанной жертвой опытов славной организации, которая стала лишь одним из шагов на пути к истинному величию. Потом появился Он — проект Зимний Солдат. Кстати подвернулся новосозданный способ программирования сознания, и руководство всецело направило свое внимание на развитие в данной области. Усовершенствованная сыворотка сколотила человекоподобную машину, мощь, которой можно управлять, и это быстро сорвало крышу всем вышестоящим. Зимний Солдат стал центром внимания и развития, пока безвременно отложенный безымянный проект пылился тонким файлом и холодным телом в стенах криокамеры. Александр смотрит на неё и вспоминает тот ужас, который его пронзал, когда он впервые посмотрел на неё после сыворотки. Это действительно было страшным, заставляющим дрожать глубоко внутри и невольно сглотнуть ком в горле. Сейчас подопытная крыса организации стоит в оборонительной позиции, явно чувствуя угрозу со стороны объекта. Солдат стоит, замерев на месте и буравя взглядом девушку. Мозг автоматически отнёс её к категории угрозы, оставалось лишь дождаться должной команды от руководства и избавиться. Пластины металлической руки мерно перекатываются, нарушаю царящую оглушительную тишину. Отрицать факт извращенного наслаждения происходящим бессмысленно. После унизительных просьб разморозить давно забытый и закрытый проект, Александр чувствует себя едва ли не самым влиятельным человеком. Потому что тема неудачного проекта щепетильна, поднималась она крайне редко и с особой осторожностью, боясь лишний раз задеть оголенный нерв. Однако бодрые убеждения сделали своё дело, и вот Александр стоит меж двух мощных сил, предвкушая то, на что способны только они. Это глазеет на внушительных размеров шокер, всем своим видом показывая враждебность и затаённую злобу, что норовили перерасти в очередную вспышку агрессии. Ведь совладать с её натурой так и не получилось и утихомирить рвущееся наружу острое желание раскатать их всех тонким слоем по полу тоже не удалось. Жертва великой организации заскучала в тот момент, когда Александр поймал себя на мысли, что сегодня ему возможно сделают выговор за смерть пусть и не самого успешного, но от того не менее дорогостоящего первого крупного проекта на живом человеке. Но зрелище этого явно стоит. Она чем-то похожа на его тёщу: такой же прямой нос с едва заметной горбинкой, темно-карие глаза и немного схожий оскал. Александра передёрнуло от неприятных воспоминаний. Не похожа густая челка тёмных волос этого, что нависла на брови, и он удивлялся, как она вообще что-то видит сквозь спадающие на глаза пряди. Не похожи были резкие короткие подергивания мышц под темной одеждой — старой дырявой рубашкой и штанами явно ей не подходящими. После её разморозки пришлось в срочном порядке искать одежду, поскольку Александр хоть и был не прочь посмотреть на красивых девушек, но от вида этого только становилось плохо. Он крепко сжимает тонкий картонный файл в руках и открывает его, читая скудные данные по последнему исследованию этого. Стандартные записи физических показателей уже не удивляют ненормальными цифрами, взгляд привлекает сложенный вчетверо пожелтевший листок. Развернув его, Александр видит здоровый текст мелким шрифтом, написанный на русском вполне аккуратным почерком. Не особо вчитываясь в изложенный текст, он выхватывает глазами отдельные фразы, чтобы быстрее понять смысл. «Девятнадцать», «1942», «предварительные опыты» — в единое целое ничего не клеилось. Александр думает, что после уничтожения этого, он может поподробнее изучит дело. А потом выбросит и забудет, как страшный сон. Объект не шевелится и в целом не проявляет какие-либо признаки жизни, молча вперившись взглядом в недосягаемое это, ожидая лишь пары слов, слова хотя бы, чтобы сорваться, напасть, сокрушить, уничтожить. Ему нет равных, и он это хорошо знает. Знает по боязливым взглядам техников и обсуживающего персонала, которые всё вьются вокруг него, замеряя все возможные показатели, неровным голосом переговариваясь меж собой. Знает по тихим перешёптываниям, когда он идёт по коридорам в сопровождении Александра или любого другого вышестоящего лица, а крысы забиваются по углам, сплевывая тихое «здравия желаю» и пряча подлые глаза-пуговки. Знает по кличкам, бросаемым ему спину, по шипящим причитаниям и по набожным бормотаниям свято верующих. Он их не помнит. Знает, что нельзя трогать, а в остальном это лишь горстка смазанных во тьме сознания лиц, периодически мелькающих перед его глазами. Дрожащие боязливые ученые, сошедшие с пути истинного, теперь служащие на благо отечества, у которых нет дома и морали, что теперь за родину принимают четыре холодные стены заснеженной базы высоко в Альпах. Объект переминается с ноги на ногу. Мышцы требуют нагрузки, просят-стонут о том злом вибрирующем теле в нескольких метрах, чтобы размозжить, истребить, стереть, как ошибку, как несостоявшегося конкурента. Мозг не делит цели на мужские и женские, взрослые и детские. Цель есть цель, она должна быть уничтожена и неважно, что цель и сама готова ринуться, как сорвавшийся с цепи пёс, вцепиться острыми клыками в шею и перегрызть толстую кость, хрустнув ею напоследок. Свет назойливо моргает и потрескивает. «Сейчас лопнет», — думает Александр несколько раздраженно и поднимает глаза, смотря на подвешенную лампочку. Сейчас он вдруг задумался, что и зачем он делает. В порыве желаний и русского азарта, он настоял на разморозке обоих проектов сразу, слегка приукрасив истинный замысел сия действия. Для руководства Солдат проходит плановое обследование, кое происходит раз в три месяца посредством вывода из криогенного сна и прогона по сконструированной полосе препятствий как на территории, так и за пределами базы. У этого же они тестируют общую работоспособность и вообще наличие существенных причин для продолжения содержания её в навороченной и дорогостоящей криокамере. Александр честно надеялся, что это подохнет в полумертвом сне после стольких лет заморозки. Да и знал, что руководство в тайне надеялось на то же. Ведь убивать свой «шедевр» собственными руками было обидно и даже позорно. Великая организация ошибок не признает. Потому свято верили, что это не протянет долго в камере, тогда можно было бы развести руками, поскорее выбросить дело, забыть, забыть, забыть… Она стоит напротив. Кажется, даже не моргает. Смотрит на несокрушимую мощь Солдата, знает, к чему это всё ведёт. Страха нет, есть только забитая в далёкий угол обида, нескрываемая злость и желание, гноящиеся где-то на задворках прожженных больных мозгов. Темные глаза буравят фигуру, смеряя взглядом презрительным, с каплей немого почтения столь сильному объекту и даже долей энтузиазма. Александр решает больше не тянуть. Складывает пожелтевший листок, доселе зажатый в руке, обратно в папку, дело отбрасывает на стоявший рядом деревянный старый стол. Папка падает с глуховатым звуком, поднимая столб полупрозрачной густой пыли. — Солдат. — обращается Александр, и объект едва заметно дергает головой, сигнализируя, что слышит, но не спускает глаз с неё. — Устранить. Александр готов поклясться, что до его ушей донёсся едва слышный гортанный рык, больше напоминающий рычание зверя, в лапы которого наконец попала желанная добыча. Солдат весь напрягся на секунду, металлические пальцы сжались в плотный смертоносный кулак, пластины тихо заскрежетали. Но ни единая мышца на лице не дрогнула, оно осталось таким же безразличным с парой холодных голубых глаз. Повторять идеальному оружию дважды не надо. Ему приказы не отдаются дважды. Солдат двинулся в её сторону, но совсем не медленно, будто загоняя жертву в угол, а быстрыми расчетливыми шагами. Александр смотрит ему в широкую спину зверю и предвкушает хруст, боль, может даже крик и вой. Ему доводились как-то наблюдать за работой Солдата: чистая, тихая и по-своему красивая. Солдат не сильно любит кровь и предпочитает душить, ломать кости и забивать до смерти в рукопашном бою. Огнестрельное оружие он тоже любит, пускай и не так сильно, как собственные кулаки, но за орудие убийства однозначно признаёт. Больно сильно ему приглянулся пистолет-пулемёт Шпагина, активно применяемый пару лет назад на фронтах во времена Второй мировой войны. Свою ППШ-40 Солдат таскал даже себе в каморку, что изрядно позабавило техников, обеспечивающих вооружение объекта. И пускай в арсенале есть и более продвинутое оружие, заметно мощнее и мобильнее, Солдат в приоритет ставил старую-добрую ППШ-40 и буквально сросся с ней, пропуская мимо ушей все слова, идущие в расход с его мнением. Ножи Солдат забраковал сразу. Мол, неудобно, муторно и всё свёл к огромному количеству крови, которое будет получаться при ножевом ранении. Носил их только для галочки, но нередко вяло огрызался с техниками о ненадобности бесполезных железок, распиханных по карманам да ремням. Только однажды он взялся за нож, когда жертва уж сильно проворная была. Солдат не любил, когда что-то шло не по его желаниям. Забил тогда мужчину, измазавшись в крови с ног до головы, а на базе в ответ на подтрунивание лишь зло зыркнул холодными глазами да ушел на разэкипировку. Из ярых отличий бойни Солдата, помимо его очевидного физического превосходства над всеми врагами, можно выделить взгляд. С капелькой азарта, скрытой ярости и желанием обладать, крушить, уничтожать. Бил всегда быстро, оставляя цель в состоянии, не способном сопротивляться, а потом долго рассматривал бьющееся в агонии тело, немного наклонив патлатую голову к левому плечу так, что пряди темных волос спадали на безэмоциональное лицо. Добивал обязательно после пары минут внимательных наблюдений, а после отпускал мешок с костями и скрывался из виду. Если времени на такие смотры не хватало по причине больших рисков или скопления людей неподалеку, Солдат непременно возвращался раздраженным, плюхаясь в кресло и нервно покачивая металлической рукой. Это не создаёт впечатления большой угрозы для него, и объект не сильно задумывается о тактиках ведения боя. Даже сомневается, что будет какой-то бой. Стандартно: подойти — задушить — отчитаться и на покой. Можно сломать горло для уверенности или выломать плечевой сустав, который по его мнению ломается с особенно приятным звуком. Или не портить внешний вид и сдать, как куклу для своеобразной коллекции великой организации. Так или иначе, план примитивный, эффективный и простой в реализации. Первое, что его удивило: сопротивление. Яростное, с ответным и несдержанным рычанием. Доселе замершая, словно оцепеневшая, она дрогнула и метнулась в сторону от тяжелого железного кулака со скоростью и реакцией поразительными. В ответ на атаку набрасывается сама, внезапно разглядев в Солдате всех тех, кто когда-то давно мучил, убивал и выжигал внутри клеймо отброса. Бьет ногой по незащищенному колену, угождая по больной слабой точке, слыша сдавленный вздох, и почти моментально после получает ощутимый удар в челюсть. Она стремится удержать его на расстоянии пока Солдат неумолимо движется вперед, снова замахиваясь. Удары сыплются один за другим, и он всё больше и больше выходит из себя, замечая малое воздействие его силы на это. Она отталкивает его к темному стеклу криокамеры. Сила — второе, что заставило Солдата напрячься. Немного. Прижимает его, хватая за грудки, разбивая его спиной старое стекло резким ощутимым толчком. Оно сыпется на голову, спадая на пол с оглушительным звоном. Может и недооценил. Слегка. Солдат высвобождается из захвата, блокирует её выпад и ударяет по лицу наотмашь. Сваливает с ног, более не скрывая откровенной злобы от её попытки унизить его столь жалким методом. Лицо его едва заметно искажается гримасой явно недоброй, когда Солдат берёт её в удушающий захват, мощной конечностью перекрывая доступ к кислороду. Держит одной лишь левой металлической рукой, как куклу, демонстрируя лишний раз Александру: ничто не сравнится с ним. Она дергается и бьется, впившись острыми когтями в пластины с мерзким скрежетом, утробно рыча. Пересохшие губы открылись в немом крике. Солдату хочется сказать «Хайль Гидра» и сломать горло, когда она вдруг намертво цепляется за его запястье, сжимает и начинает медленно оттягивать от шеи. Хруст металлических пластин, что противятся насильственному сдвигу, нарастает с каждой секундой. Александр распрямляется, отлепляясь от стены, на которую до этого облокотился. Охрана позади затаила дыхание. Солдат почти неверяще смотрит на неё, но не теряется, пытаясь перехватить её правой рукой. Но она, создав себе минимальное пространство, бьет затылком ему в лицо, угождая в нос и моментально тот разбивая. Солдат отшатывается назад на пару шагов, живая рука инстинктивно касается лица, чувствуя струящуюся по губам и подбородку бордовую кровь. Обычно не тратит на это время, сразу идет в атаку, рана-то не смертельная, по факту, просто отпугивающая, но он просто не верит. Не верит и Александр, и двое охранников-недотёп, что стоят с лицом глупого ребячества, наблюдая, как противостоят две мощные силы, как великий кулак Гидры уступает лабораторному отродью, как самая большая надежда организации сдаёт позиции. И от того почти улюлюкали, совсем по-русски наслаждаясь бойней двух поехавших. «Жаль без оружия» мелькает в голове, когда Солдат вновь яростно надвигается на неё, четко зная, что разорвет на части. Уворачивается, оглушает ударом по солнечному сплетению, заставив согнуться, тут же бьет коленом по лицу, и это непроизвольно отшвыривает её назад. Она сшибает обветшалый стол с грохотом неимоверным, спиной падая на куски разбитого стекла. Он двигается вперёд, не давая времени и возможности даже привстать. Хватает за плечи, прижимая к полу, и давит предплечьем металлической руки на беззащитное горло, пока с носа не переставая капает кровь, теперь уже на её столь же окровавленное лицо. Это утыкается коленями ему подмышки, силясь вытолкнуть соперника, не дать задушить, убить, сипит-рычит, когда он склоняется и давит на горло сильнее, плотно сжав металлический кулак. — Отставить. Все пятеро замерли. Солдат ощетинился, плотно сжав зубы, хотя хватка не ослабла и единственный звук, нарушающий вдруг наступившую тишину это её сдавленный полухрип, полурык. Охрана покорно умолкает, прекращая свои увеселения над открывшимся им представлением. Вытянулись по стойке смирно, не смев сразу повернуть головы на знакомый голос. Александр лишь оторопел на мгновение, но тоже выпрямился, шустро поправив одежду и мимоходом проведя слегка дрожащими пальцами по вспотевшей шее. — Отставить! — гаркнули во второй раз и Солдат нехотя поднимается с пола, давая этому вздохнуть грязного воздуха. Позади высокого темноволосого мужчины трое вооруженных бойцов группы особо сопровождения, о чем свидетельствует аббревиатура «ГОС», вышитая красными толстыми нитями на правых плечах. Мужчина что-то быстро шепнул бойцами и те без промедлений направились к этому, что лишь из-за заливающей глаза крови из рассеченной брови не заметила бесшумно подбирающихся к ней людей. И как только подняла голову, взглянув темными глазами сквозь кровавую пелену и спадающий черные пряди, бойцы схватили её, стянув по рукам и ногам. Силы покидали быстро, учитывая недавнюю бойню. Ко всему был добавлен удар шокера в посиневшую шею, и Александр невольно вздрагивает, касаясь собственного шокера на ремне. Она зарычала страшно, задёргавшись в хватке, и её едва уложили мордой в пол под дружное кряхтение, насилу придавив втроем. Мужчина подходит к ним, минуя тяжелого дышавшего Солдата, и вкалывает этому мутный раствор звериной дозы. Спустя мгновения всё снова смолкает, она обессиленно падает лбом в бетон, и глаза закатываются, когда она закрывает отяжелевшие разом веки. — Это в Центральную. — говорит мужчина, фыркая, и вновь проявившийся акцент режет уши. Александр смотрит на мужчину, смерив взглядом несколько пренебрежительным, но тут же одёрнув себя. Немецкий выговор был ему не по душе. Да и немец сам был тоже неприятный. С залысиной, волосами часто немытыми и жирными, всегда жеманный и с дурной улыбкой, больше похожей на оскал. Грубоватый голос нередко прерывался срывами на высокие восклицания, когда связки несчастного не выдерживали, и прорезался голосочек тоненький, почти визжащий. Глубоко посаженные глаза всегда хитро бегали, так и норовя выскользнуть из глазницы. Александр не был уверен в цвете радужки из-за вечного прищура. Мужчина дёргано достал платок из кармана, протирая мокрый лоб и засовывая огрызок назад в безвкусный пиджак явно не советского кроя. На полном теле пиджак сидел ужасно, топорщится в стороны на отъеденных боках, а пуговицы вот-вот оторвутся, ведь петельки не выдерживают столь огромного давления от располневшего за последние пару лет хозяина. — Солдат, на покой. — более почтительно произносит мужчина, обтерев руки о засаленные штаны. Но объект не трогается с места, наблюдая, как это выволакивают из разрушенной лаборатории. Победил ли? Однозначно. Но не убил. Плохо. Кровь из носа течь перестала, высыхая на коже неприятными корками, в ноздрях тянет. Губы сомкнулись в плотную сухую линию, а темные волосы растрепались, непослушно развеявшись в разные стороны и кое-где скатавшись в колтуны, которые как-то придется прочесывать. Александр, заметив крайне неподобающую реакцию (а точнее её отсутствие) Солдата, поспешил выдворить за двери двоих охранников-недотеп и шикнуть на объект, привлекая внимание. Тот откликнулся почти сразу, переведя холодные глаза на него. Злость. Это Александр почувствовал в его взоре, стараясь не ежиться под тяжелым поблекшим взглядом. «На покой» говорит он одними губами, играя желваками, и надеется на благоразумие Солдата. Связываться с немцем не хочется. Не сейчас. Солдат зыркает на полного мужчину и кивает дежурно, чеканным шагом покидая помещение. Его топот растворяется в бесконечных коридорах базы, оставляя Александра наедине с неприятным человеком. Тот неспешно обходит лабораторию, будто осматриваясь и что-то непременно бормоча под нос на своем скрипучем грубом языке, обязательно добавляя русский мат, так горячо им обожаемый. — Laborratte! Dreckiger Abschaum! Разбила дорогую криокамеру! Александр кривится, тяжело вздыхая. Ужасное шепелявое произношение буквы «р» прямо-таки выводит его из себя и приходится сделать несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы не плюнуть в него да не съязвить ненароком. Тем временем мужчина отпинывает обломки ветхого стола, что развалился под весом этого. Ножка стола отправляется в другой конец лаборатории, задевая осколки от криокамеры, и немец раздраженно фыркает, вновь осыпая её всевозможными оскорблениями, среди которых чаще всего мелькали Hure и Armleuchter и русское «сука», произносимое, впрочем, с тем же мерзким выговором. Мужчина поправляет на переносице очки-тишейды, которые, кажется, приросли к масляной пористой коже. Снова достает платок, стирая невидимый пот, хмуря густые брови, часто напоминающие Александру совиные, так, что на лбу проступают линии морщин. — Александр! — громко говорит он, с особым упоением проговаривая звук «с», перешедший в «з». — Это и есть ваше тестирование общей работоспособности замороженного проекта? Никакие «товарищ командир» не следовало даже ожидать. Всё же этот немец, будь он неладен, выше по должности и не считает нужным обращаться официально. Пойманный с поличным, Александр сжимает губы, отводя глаза немного и в тайне надеясь, что это сойдет с рук, учитывая всю ситуацию вокруг проекта. Он решает промолчать, поскольку по тону голоса можно несмело предположить, что вопрос сугубо риторический. — Александр? Вздох. Не риторический. — Виноват, герр Малер. Малер лишь ухмыльнулся, удовлетворенно кивнув, продолжая мерить шагами заброшенную и теперь разрушенную лабораторию. Пару раз останавливается, разглядывая что-то на пыльному полу, шкрябая острым носком тонкий слой грязи, словно нет ничего интереснее рисования ботинком узоров на скрипучем полу. — Девчонка сильна. Сильнее, чем восемь лет назад, когда она только появилась здесь. — Разумеется. — терпеливо отвечает Александр. — Тогда это был просто человек. Немец щурится сильнее, переводя хитрые глаза на него. «Если ему закрыть нижнюю часть лица и заставить не щуриться» думает Александр, «То сойдет за откормленного мамашкой ребенка, наблюдающего за ребятнёй, что не хочет с ним играть из-за мерзких прыщей…» Пришлось помотать головой, чтобы выбросить из мыслей сравнение, и закусить внутреннюю сторону щеки, дабы не засмеяться ему в глаза прямо так. Малер долго всматривается в лицо Александра, рассматривая не то разлохматившиеся волосы, не то серые глаза и круги под ними, а может и вовсе смотрит сквозь него, предавшись каким-то своим больным думам… Время идет, а внутри всё громче и громче голосок настойчиво твердит бежать, куда глаза глядят, не слушать свихнувшегося немца, которому все предпочитают лишь кивать, мчаться дальше и дальше от заброшенной лаборатории, оставить всё к черту, пока не случилось нечто необратимое… — Александр. По спине пробежал холодок. — Да? Малер кряхтит, наклоняясь к грязному полу, и пиджак едва ли не скрипит, нитки трескаются. Не с первого раза подцепляя отросшими грубыми ногтями картонную папку и поднимая её, держа двумя пальцами, он протягивает бумаги о безымянном проекте Александру, пыхтя и обливаясь потом. — Возобновить проект. Это приказ. Мир померк. Приказ.