II

«Человек смертен, и его единственная возможность стать бессмертным состоит в том, чтобы оставить после себя нечто бессмертное»

— У. Фолкнер

Дата: 2 ноября 1922 года.

Местоположение: СССР, Люблинский посёлок, где-то на вечерних улицах.

— Уж никак, милочка, ребёночек будет? — теплым, слегка визгливым голосом спрашивает Тамара, которую, впрочем, все называют не иначе, как «Тамарка» или «Тонька». Второе прозвище с именем вовсе не сочеталось, но именно так однажды прозвал её соседский мальчик на сером велосипеде, крикнув: «Тёть Тонь, матушка пригласила сегодня на чай с булками!», да укатил к старшим товарищам на озеро. Вот в посёлке и повелось называть. Тамара — темноволосая пухловатая женщина, с извечной улыбкой на маслянистых губах. Добрая и простодушная, она быстро завоевала симпатию жителей небольшой посёлка, когда перебралась сюда из Москвы. «Дорого, да и надобно ли мне там жить?» отвечала она на бесконечные вопросы о столице и вытирала лоб платочком с вытканными на нем цветами. Она часто печет блины, всегда немного перебарщивая с сахаром да оставляя размазанную по переднику муку. Гора хоть и сладких, но таких вкусных пышных блинов разлеталась за минуты, стоило Тамаре выйти на улицу в солнечный полдень и своим звонким голосом позвать соседских детей на полдник с любимым угощением. Так уж пошло, что ни имени, ни фамилии доброй Тамарки люди не знали, а на нескончаемые расспросы о семье и личном отвечала лишь фырканьем и восклицала: «куда мне, старой деве, замуж-то! Аль не видишь, что кольца на пальце нет-то?». Всплескивала руками на редкие ухаживания, прогоняя взашей, хотя, без всякой злости. «Сегодня вторник… Пойдешь к тёть Тоне, захвати нам с отцом блины» обязательно наказывали матери своим чадам, пока нетерпеливые дети переминались с ноги на ногу, торопясь скорее вернуться к играм. — Будет-будет! — весело отзывается русая молоденькая девушка. — Здрасьте, Теть Тонь! Уж с Петькой имя малышке придумали! Тамара озорно щурится, подкрашенные свёклой губы расплываются в лукавой простоватой улыбке. — А если парниша? — спрашивает она, склонив голову к плечу. Девушка отмахивается, тонкая белая ручонка поправляет непослушные волосы. Густые локоны доходят ей до самого пояса и пару лет назад она была самой завидной невестой во всем поселке, пока не выскочила замуж по молодости за юношу, что с первого взгляда положил глаз на красавицу да стал обхаживать её, принося то букеты из ромашек, то зычным голосом распевая песни под окнами её дома так, что не давал спать всем вокруг. Любовь молодых поддержали родители обеих сторон, те сыграли скромную свадьбу, а после молодожены узнали о скором рождении первенца. — Ты смотри, Мариша, мальчик родится, девкам проходу не даст, — смеётся Тамарка, обнажая белоснежные крупные зубы. — Отец у него красавец, мать тоже не промах, юнец заберёт всё лучшее, ой заберёт! — Петька уж больно сильно девочку хочет, — отвечает девушка, что ласково называют Маришей за её «маленькость» и хрупкость. Кожа её, как бархат, мягкая, улыбка невинная, кажется, сейчас улыбнется и осветит весь посёлок вторым солнцем, одаривая жителей теплом и уютом. Стоило Марише начать двигаться и танцевать в такт мелодии, сыгранной на единственной в поселке балалайке, как все тут же затаивали дыхание, чтобы не сбить и не лишиться той редкой красоты, которую можно было повидать на танцах девушки. Плавность движений бёдер завораживала, русые волосы разметались слегка в сторону, пока Мариша, прикрывши глаза, двигалась, вырисовывая руками незамысловатые фигуры в воздухе. Длинные ресницы трепыхалась, с лица не спадала умиротворенная улыбка, будто вот она — и мира вокруг не существует. Мужики вокруг глядели, замерев, и перешептывались потом тихо: «Пётр, удачливый сукин сын, ну и девицу отхватил!». И зависть та была не больше, чем просто частыми подкалываниями насчет влюбленного взгляда и чрезмерным лелеянием молодой жены. — Посмотрим-посмотрим, — Тамара цокает языком, ухмыляясь себе, да идет себе дальше вразвалочку, бормоча что-то о жизни молодожен.

═════ ◈ ═════

Дата: 27 апреля 1923 года.

Местоположение: СССР, Люблинский посёлок, родильный дом.

— Красивая девочка, — ласково произносит девушка-акушер, аккуратно держа небольшой сверточек в руках. Тяжелое дыхание Мариши почти стихло, и на лице проявилась вымученная, но счастливая улыбка. Она поворачивает голову в сторону закрытого плотно окна и видит силуэт в серой рубашке, что маячит на улице, прыгая на месте и что-то крича, активно махая руками с цветами. — Ох, ваш-ли? — спрашивает девушка по возвращении в палату, относя новорожденного младенца в специально оборудованное для того помещение. — Клянусь, если бы не ваши крики, дорогая, слышал бы наш родильный дом вопли вашего мужа. Кладя руку на сердце: все восемь часов здесь, ромашки, и те бедные истрепал. — она совсем по-доброму смотрит на роженицу. — Повезло вам, Мариша. Редко какой мужчина будет в сие манере любимую ждать, да кричать так, что наш Михаил Иваныч, и тот потерял терпение… Она выдохнула, перевела взгляд на маячившего в окне мужчину, который теперь улыбался во все тридцать два. — Родила, родила! — кричит она ему, раскрыв окно нараспашку. — Девочка, здоровая! И не дав Петру возможности крикнуть что-то в ответ, закрыла окно, повернув ручку вниз. Снаружи послышались радостные вопли и сестра не сомневается: скоро будет ломиться в родильный дом. — Уже придумали имя для девочки? Мариша улыбается и кивает. Они обсуждали это с мужем много раз. Впервые они подняли эту тему морозный декабрьским вечером, когда на улице была пурга и тихо подвывал ветер, а Пётр лежал рядом, гладя супругу по животу. — А если всё-таки мальчик? — спрашивает Мариша сонно и зевает, прикрыв маленькой ладошкой рот. Отяжелевшие веки так и норовят закрыться и унести в долину грёз, где только лёгкость и умиротворение… — Девочка, — мягко настаивает Пётр и удобнее устраивается на подушке, подпирая голову мускулистой рукой, а второй продолжая нежно гладить жену по едва заметно выросшему животу. — Но если всё же мальчик… На ум идёт только Алёша. Алексей. — Да уж? — бормочет она и усмехается. — Алексей, потому что дядьку твоего так зовут? — Потому что это имя значит «защитник», — отвечает он с короткой ухмылкой. — И немного потому, что моего дядьку так зовут. — А если девочка то… — Маргарита. — без раздумий произносит Пётр. — Потому что «жемчуг»… «Жемчужина…» — Маргарита… — повторяет Мариша, словно эхо. Имя приятно и правильно оседает на языке и в сердце разливается тёплое чувство; что-то внутри будто подсказывает, что это самое верное, самое лучшее. — Рита. — говорит Мариша уверенно. — Девочка будет Маргаритой.

═════ ◈ ═════

Девочка росла на удивление спокойной, мало плакала, не впадала в безудержные истерики, крича «хочу, дай», и в целом показывала себя смышлёным ребёнком. Семья, погруженная в заботы о своём чаде, совсем потеряла счёт времени, и когда девочка впервые встала на трясущиеся ножки и сделала шажок в сторону Мариши, та со слезами на глазах отметила, как быстро идут месяцы. Отсутствие истерии сопровождались также невероятной тягой девочки ко всему, что двигалось и не двигалось, а потому тащилось сначала в рот, а потом по всей комнате небольшого дома. Первым большим открытием стал сначала подол матери, а потом деревянная кухонная ложка, которую она тут утащила в уголок и отказывалась отдавать. Игрушки в посёлке достать было тяжело, разве что Пётр, окрыленный счастьем иметь прекрасную дочь, часто мастерил ей маленький деревянные фигурки, будь то кошечки, собачки, или даже небольшой меч и щит. Девочка охотно играла со всем этим и бережно раскладывала по местам перед сном и непременно гладила малюсенькими пальцами, бормоча себе и им что-то непонятное. Детей в посёлке не было, лишь старухи да старики, что рьяно любили родной посёлок и мыслей о переезде в город даже слышать не хотели — зачем да и кому там нужны старые люди, что живут лишь на то, что удаётся продать? Играть Маргарите было особо не с кем. Девочка вобрала в себя лучшие внешние черты своих родителей: темные, почти чёрные волосы Петра, прямой нос с небольшой горбинкой Мариши, материны карие глаза. Длинные пальцы, проявившиеся в более позднем возрасте, однозначно принадлежат отцу. Маргарите на каждый день заплетали одну косу, что болталась вдоль спины, пока сама она бегала по окрестностям, исследуя большой новый мир. Мир, ограниченный поселком в пару сотен человек, девочку полюбил и всякий раз, когда малютка выбегала за калитку, люди звали её ласковыми прозвищами и гладили по голове. К маленькой Маргарите почти сразу прицепились прозвище «мальчик в юбке», данное ей Тамаркой, что любила захаживать в гости к Марише и Петру. Озорница любила не только бегать по посёлку, но и также забираться по веткам деревьев и где-то посередине устраивать себе небольшой ночлег, ловко расположившись спиной на переплетенные ветви растения. Такой своего рода гамак встречался чаще всего на огромном столетнем дубе, что рос неподалёку от церкви на «главной площади» посёлка. Там Рита уже присмотрела себе место и почти каждый день залазила, чтобы тихо понаблюдать за людьми, притворяясь дикой кошкой. Приучить к религии её оказалось на удивление сложно. Неугомонная как юла пятилетняя Маргарита заскучала на первой же службе у батюшки и дёрнула тогда Маришу за платье, шепнув «Когда это уже закончится?» не то нарочито громко, не то случайно. Мариша тогда покраснела за дочь и отругала позднее за несносное поведение в церкви. Бесчисленное количество попыток обратить девочку к Богу посредством учения молитв оказались столь же бесполезными — Маргарита смотрела на текста с невинным равнодушием, а потом переводила на мать и отца большие тёмные глаза, словно спрашивая «Зачем это?». Сидела на кровати и болтала ногами, бездумно повторяя слова из тонкой книжечки, данной матерью, думая только о том, как поскорее хочет оказаться в удобном гамаке высоко на дубе, разлечься там да понежиться под тёплыми июльскими лучиками. Мариша охала-вздыхала, но больше на служение не брала — понимала, что толку совсем нет. Для девочки это большой потерей не стало и о церкви она забыла почти сразу, будто и не было таковой в её жизни. Тогда Мариша принялась читать ей историю вместо сказок на ночь, дабы «хоть немного образумить дочку». Маргарита же принимала это за своеобразную игру: она слушала мать, смотря на неё своими большими глазами, впитывая большинство информации, а после начинала сама что-то рассказывать, уже перевернув всё услышанное ранее от матери. От таких россказней округлялись глаза даже у Петра. Когда Мариша впервые увидела свою Маргариту высоко на дубе, она уронила бутыль молока, запричитав, да давай звать свою дочку вниз. Пётр тогда успокоил супругу, показывая, как удобно устроилась девочка на ветках и может позаботиться о своей безопасности. Тем не менее, разок Маргарита всё же упала с дуба, когда случайно заснула-таки на ветках, а потом на закате поспешила домой и шлепнулась вниз, разодрав нежную кожу на коленках и новые штаны, совсем недавно купленные матерью в городе. Обидно было до ужаса не только за порванные штанишки, но и за несправедливое (по мнению самой девочки) наказание матери стоять в углу целый час, который тянулся бесконечно медленно. Что-что, а закаты в посёлке особенно красивые, особенно, если наблюдать за ними с гамака юной Маргариты. Часто золотые, с красноватым проблеском, они разливались поздно вечером, пленяя своей красотой. Воздух вокруг тогда казался другим, будто свежее, чище, словно вдыхаешь запах моря или леса, и в голове всё проясняется, заботы пропадают и совсем не хочется уходить. Иногда на небе смешивались розовые и голубой и Маргарита часто представляла это битвой бравого рыцаря за принцессу. И вот он мчится на бравом коне, ведя за собой верное войско, и бьёт он врага да в самое сердце, и глаза заточенной в башне принцессы вновь горят, чувствуя прибытие любимого. Солнце опускалось как назло быстро, уводя за собой краски и сменяя тёплый день прохладной ночью. Тогда на небосводе появлялись крохотульки звезды, за которыми девочка наблюдала уже из окон дома, уперев тонкие локоточки в ободранный подоконник и большими тёмными глазами рассматривая движущийся наверху маленький мир, во главе которого стоял изогнутый месяц. После долгих посиделок Рита сползала на кровать, натягивала одеяло до носа и засыпала мирно, мечтая о своём принце… По утрам бежала к отцу и матери, прыгая по кухне и рассказывая, как славно провела ночь, как во сне её украли добрые феи и угощали «чем-то вкусным». Цеплялась в руку отцу, спрашивая, могут ли они отправиться туда и как скоро отец принесет ей те вкусности Её фантазии иногда доходили до абсурда, но были до того смешными, что веселили не только отца с матерью, но и Тамару. Тоня всегда приносила угощения «любимой внученьке», как она называла Маргариту, хотя кровными родственниками они не являлись. Тем не менее, девочка обожала свою «бабушку» и зачастую именно ей рассказывала о своих похождениях во снах в тридевятые королевства и приключениях на дубе, а Тамара всегда внимательно слушала, изредка протирая вспотевший лоб цветастым платочком.

═════ ◈ ═════

Решение переехать в столицу пришло само собой внезапно. Подрастающая Маргарита всё чаще убегала в лес под предлогом «скучно», возвращалась поздними вечерами, когда Пётр был уже вне себя от ярости, а Мариша извелась вся, плача не прекращая на маленькой кухоньке. Посёлок становился всё теснее для активной девочки. На шестом году жизни Маргариты, Пётр получил приглашение о переезде в Москву от председателя. Короткий диалог на пару минут, врученный конверт с условиями, короткая улыбка и фраза «нечего здесь ребёнку делать» — и вот они пакуют свои пожитки, пока девочка вертится под ногами, заглядывая в сумки и после очередного нагоняя побежавшая собирать любимые игрушки, спихивая их туда же, где лежат её вещи. Тамара, охая и ахая что-то о скором отъезде «дорогой внучки», всучила Маргарите завернутые в салфетку блинчики по «особому рецепту» и долго-долго обнимала девочки, прижимая к пышной груди так крепко, что дышать приходилось только её духами (…воспоминание повреждено…)

(из письма, помеченного знаком ‘срочно’)

По данным от 21.12.1942 доставленный на базу образец отнесен в категорию «D» и рекомендуется к полному устранению согласно протокола от 04.11.1939

Последовавший после этого приказ Герр Малера расценен, как противоречие установленным правилам, однако, после пересмотра образца дважды, категория была изменена на «В» и допустима к экспериментам в лаборатории (зачеркнуто) НАПОМИНАНИЕ: допускается состав в восемнадцать человек, подробный список приложен ниже. Доклад о состоянии проводить один раз в тридцать часов с момента получения данного документа.

ИЗМЕНЕНО: согласно приказа от 11.02.1943 проект отныне помечен ‘СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО’. Любая попытка распространения наказуемо в соответствии с п.4

Служебная квартира, которую дали отцу, располагалась на третьем этаже пятиэтажного дома на улице Горького. Входная дверь, крепкая, с массивной металлической ручкой, вела в небольшой коридор, выложенный тёмно-серым линолеумом, уже порядком потёртым за годы службы. Стены коридора были окрашены масляной краской бледно-жёлтого цвета, на котором заметны были следы времени — царапины, сколы и потемнения от постоянного соприкосновения с одеждой и сумками бывших жильцов. Квартира была не новой. В углу стоял узкий деревянный шкаф, похожий на буфет, в котором хранили обувь и различные хозяйственные мелочи. Первая комната, куда пошла Маргарита по приезде, была гостиная. Пол покрывал дощатый паркет, выцветший от времени и частично затёртый. Когда девочка впервые ступила по нему, он заскрипел так, что стало даже жутко. На стенах — оклеенные светлыми обоями, с мелким цветочным узором, почти полностью выгоревшими на солнце. Центром комнаты был массивный дубовый стол, за которым можно было бы ужинать и заниматься разными делами. Стол был покрыт несколько выцветшей скатертью из грубого льна. Рядом стояли два стула из того же дуба, с выцветшей краской на сиденьях. У стены стоял старый радиоприёмник в деревянном корпусе, из которого вечерами доносились голоса дикторов и звуки музыки. Однако, было принято решение этот стол распилить надвое, поставить кровать для Маргариты, а вторую часть кровати унести в спальню. На стенах висели несколько фотографий природы в простых рамках, а также портрет Серго Орджоникидзе. В углу комнаты стоял высокая этажерка, заставленная книгами в потемневших переплётах — классическая литература, толстые тома советской поэзии и несколько учебников. Девочка долго рассматривала книги с радостью в тёмных глазах: там, в посёлке, у неё не было такого разнообразия, лишь парочка старых книжонок. Вторая комната, спальня, была меньше. Здесь стояла большая деревянная кровать с высоким изголовьем, застеленная простым хлопчатобумажным постельным бельём. Рядом с кроватью стоял небольшой туалетный столик с зеркалом в простой рамке и несколькими баночками с косметикой. У стены висел шкаф из тёмного дерева, в котором можно было хранить одежду. Пол в спальне был такой же, как и в гостиной — дощатый паркет, но в ещё более затёртом состоянии. Стены были оклеены более тёмными обоями, с необъяснимым геометрическим узором. В кухне стояла старая чугунная плита, на которой готовилась еда. Стол был маленький, деревянный, покрытый олифой. На стенах висели полки для посуды, а в углу ютился небольшой холодильник, что был чуть выше самой Маргариты. Ванная была совмещена с туалетом и представляла собой маленькое пространство с чугунным умывальником и туалетом. Их предупредили, что вода хоть и подавалась по расписанию, но иногда её было недостаточно. Несмотря на скромность, квартира была уютной и наполненной духом домашнего тепла. Здесь жизнь текла каким-то своим спокойным ходом. И хотя в ней не было роскоши, она была наполнена любовью и взаимопониманием. Это была не просто квартира, а дом. Маргарита несколько раз тихонько обошла жилище прежде, чем присоединиться к отцу и матери, которые разбирали вещи. Здесь было не сильно просторнее, чем в их доме в посёлке, но с первых минут квартирка приглянулась девочке, и переезд уже не казался таким страшным. Москва была непривычной и девочка снова заскучала, но на сей раз от слишком активного города и быстрых людей. Она абсолютно вымотана не только тем, что теперь добросовестно посещает школу, но и тем, что, оказывается, столичные дети совсем не разделяют интересов лазать по деревьям. Девочка не понимала, почему так высокомерно смотрит на неё та девочка с голубым бантом — Маргарита всего лишь предложила искупаться в озере вв десяти минутах ходьбы. А тот мальчик в отглаженной рубашке с красным галстуком? Он скривил свои губы, стоило ей обмолвиться о неудобстве этой юбки. Совсем скоро она осознала, что не может прибиться к какой-либо группе в классе: те слишком заносчивые, другие только и могут, что о платьицах говорить, а вон те вообще странные, сами себе на уме да бормочут что-то себе под нос постоянно. Тогда Маргарита просто уселась за четвертую парту и через раз слушала учителя, всё больше витая в своих мыслях. Поэтому часто приносила матери и отцу очередную лебединую «два» с потрепанном дневнике. Она скучала по деревне. Там всё казалось родным, спокойным, тёплым. Даже зимы там были теплее, чем здесь осень. Люди там тоже добрее, а здесь злые, вечно нахмуренные или с такими серьёзными лицами, будто всё и везде понимают. В Москве не было своей Тоньки, которая пришла бы и угостила тёплыми блинчиками «с пылу, с жару», не было всего… Отец и мать тоже уставали, не успевали, стараясь мчать также, как неустанная столица, что семимильными шагами шла вперёд. Всё меньше времени оставалось на Маргариту, лишь только те заветные полчаса вечером, когда Мариша и Пётр оба возвращались с завода и вместе целовали в лоб полусонную дочку, которая только и делала, что боролась со сном. Годы шли, девочка росла и вместе с тем замыкалась в себе больше. Подруг она так и не нашла в школе, а пробовать знакомиться в каких-то объединениях, будь октябрята в возрасте помладше, или пионеры, когда Маргарита уже стала подростком. Все дети искали друг в друге если не выгоду, то безопасный «‘плот», заручившись безоговорочной поддержкой. В её глазах это нельзя было назвать «дружбой», максимум сотрудничеством. Потому, всякий редкий раз, когда к Рите подбегали знакомиться девочки с восторженными лицами, она старалась мягко отказать, про себя прося больше никогда к ней не подходить. Жизнь в столице была совсем ей не по душе. Школа тоже не нравилась. Много информации — мало пользы и толку тоже. Маргарита наловчилась спать так, что даже самая строгая преподаватель по математике не замечала. Зато девочке нравились уроки физической культуры, когда была возможность продемонстрировать свои способности, когда она могла отжиматься и прыгать через козла наравне с мальчиками, пока девочки стояли в сторонке и играли в резиночки. (…воспоминание повреждено…) Осенью 1938 году рухнул маленький мир девочки и Мариши, когда по доносу соседа был расстрелян отец. Похорон не было, тело семье не вернули. Маргарита помнила только мать и её вдруг осунувшееся лицо, впалые щеки и тело, что похудело за пару дней до выпирающих костей. Глаза были безжизненные, словно потухла спичка, что держала женщину. Красивая мама превратилась в старую деву, чей мир сократился до страданий об ушедшем муже, скорби и бесконечной боли. Игрушки, сделанные отцом, были убраны в дальние полки и больше не доставались, его единственная фотография стояла в комнате матери. Установился строгий запрет на упоминание ушедшего. Маргарита прожила смерть в себе, не моргнув даже, когда руководство школы бегало вокруг неё, а чужие родители суетились, предлагая свою помощь и матери, и травмированной девочке. Дети же старались её обходить стороной и больше не звали её играть. Большие глаза больше не светились, Рита больше не ждала по вечерам папу, укутавшись с головой в одеяло. Больше не было раскатистого смеха, маму больше никто не носил на руках. Стало невозможно тихо в когда-то громкой квартире, душно и холодно. Воздух казался спёртым, он давил на легкие, душил в крепких тисках. Хотелось убежать. И Маргарита убегала. Дальше от матери, что теперь проводила целые дни в постели, свернувшись в худой бледный клубок, что лежала неподвижно часами, словно забыв о подрастающей девочке. Дальше от пыльной квартиры, от немытых полов, от «двоек», от пустующего холодильника. Часто она сидела на берегу небольшого озера под дубом, вперившись своими карими глазами на бесцветную воду, в которой отражались ветки с увядающими листьями, где расходились мелкие круги от падающих мошек, где пахло застоялой травой и ещё чем-то пряным, что тяжело оседало внутри и клонило в сон всякий раз, стоило здесь посидеть. Интерес лазать по деревьям отшибло со смертью отца. Некому более лелеять девочку за «недевичьи» поступки, плохо скрывая свое отцовское восхищение шутливой руганью и мягким поглаживанием по голове. Никто больше не дул на разбитые коленки и не стирал тонкие соленые слезы с лица крохи, нашептывая «ну ничего-ничего, заживет… У собачки боли, у кошечки боли, а у Маргариты не боли…» Школа отошла на второй план. Девочка минимально закрывала пропуски, чтобы избежать вызова матери в школу. — Моя мама не пойдёт — упрямо повторяет девочка, перебирая небрежно заплетенную косичку длинными пальцами с короткими ноготками. — Маме плохо. Она лежит и не встает… Нет, не надо никого к нам домой вызывать, мама идёт на поправку, ей просто очень грустно… С горем пополам девочка избежала специализированных органов, вызов на педсовет и прочих «взрослых» проблем, изредка упрашивая маму проводить её до школы, чтобы другие видели — она здорова и на ногах. Но сколько бы она не врала остальным, врать себе откровенно не получалось. Маргарита не сильно понимала состояние матери, но именно фраза «лежит и не встает» подходила лучше всего. Глубокая депрессия отнимала у Мариши последние жизненные силы. Свет проникал в её комнату через пыльные окна, окрашивая стены мягким нежным светом, но даже это свечение выглядело мрачным. Мариша лежала на засаленных простынях, подтянув колени к груди. Она разлепила тяжелые веки и потянула к себе старую фоторамку. На черно-белой фотографии её и Петра, его широкая улыбка, беззаботный взгляд. Он всегда умел заставить её смеяться, даже когда жизнь бросала ей вызовы. Резкая боль вспыхнула в груди, и она зажмурилась, пытаясь прогнать образ. Но он не уходил. Пётр всегда был рядом, всегда удерживал её в реальности. Теперь же она чувствовала себя как будто в каком-то странном, сером зазеркалье, где каждый звук словно заканчивался эхом бездонной тоски. Каждый раз, когда она закрывала глаза, её охватывала волна воспоминаний. Он улыбался, учил её кататься на велосипеде, настойчиво поддерживая, когда она падала, смеясь и шутя. Пётр верил в неё всегда, а теперь она оставалась в одиночестве, погруженная в мрак, и единственным её спутником стала эта невыносимая тоска, и даже дочка не могла этому помочь. Глаза её ослепили слёзы, словно граничащие с берущей верх над разумом тёмной бурей. Она закрыла лицо руками, сжимая пальцы, чтобы удержать разбивающееся сердце. Печальные мысли будто обволакивали её тело, наркотическим опьянением размывая границы, как будто душа хотела вырваться на свободу, но не сумела. На её губах замерла тихая молитва — она не знала, к кому обращается. Каждый день она искала утешение, но не могла найти. Благо хоть вошли в их семейное положение и не стали выселять из квартиры. Ранней весной приехала Тамара, к которой Маргарита написала телеграмму с кучей клякс. В школе она выспросила у учителей, как отправить телеграмму и сколько это должно стоить. Настрочив короткое «Тётя Тоня, приезжайте, маме совсем плохо. Папа умер» на огрызке бумаги, чтобы не забыть, девочка побежала по холодным февральским улицам, прихватив из дома пару рублей из материной заначки. На почте уставшие телефонистки к девочке отнеслись несерьёзно, и только когда Маргарита расплакалась от страха и беспомощности на всю почту, упрашивая женщин передать телеграмму «тёте Тоне из Люблинки», на неё наконец обратили должное внимание. — Фамилию, имя, отчество отправителя заполняем… и получателя… — громким голосом говорит полная женщина в узких очках. — А деньги-то у тебя есть? Маргарита несколько раз моргнула, посмотрев на женщину, достала смятый листочек, с трудом вспомнила своё ФИО, а потом и вовсе загрустила. — Я не знаю фамилию тёти Тамары… — бормочет она. — Тогда пойди узнай у родителей и возвращайся, не задерживай очередь. Следующий! Маргариту начали отталкивать от стойки, но девочка лишь сильнее сжала клочок бумаги в руках, не давая другим сдвинуть её с места. — Помогите мне, тётя! У меня маме совсем плохо, папа умер, в школе хотят опеку вызывать.! Помогите! Тётя Тоня, то есть, Тамара, живет в Люблинском поселке, она одна там такая, темненькая и… И у неё ещё дом такой, маленький с синими ставнями, на крыше черепица осыпалась и собака у нее Амур, лает вечно на всех… Помогите! (…воспоминание повреждено…) Когда Тамара добралась до любимой «внучки», стало немного попроще. Тоня стала хлопотать по дому, превратив некогда грязную, запущенную квартиру в хоть какое-то подобие комфортного жилища. Ковры были почищены, вещи постираны, белье поглажены и, приготовлена новая порция блинчиков для увядающей матери и девочки, что вцепилась намертво в тетушку, спрятав лицо у неё в груди и подрагивая от страха и ужаса сложившейся ситуации. Тоня научила девочку поминать отца, протянув ей толстый блинчик и потом ещё долго беседуя о несправедливо ушедшем Петре и бедной Маришке. Мать, к слову, отказались забирать в больницу, ведь те были «переполнены» и душевнобольные без явных признаков девиации не допускались к госпитализации. Тем более, у женщины не наблюдалось жара или иных признаков тяжелой физической болезни, что стало ещё одним предлогом отказать забирать её. Тамара поселилась в комнате с Маришей и спала на небольшой серой раскладушке. Теперь в доме стало немного уютнее, немного теплее. Словно тише стали редкие стоны матери по ночам и уже не казался таким страшным большой деревянный шкаф в коридоре, а старая кровать вроде и не скрипела так пронзительно. Во снах часто приходил отец. Обнимал маленькую девочку и ерошил и без того пушистые волосы, говоря ей что-то неразборчиво, но очевидно нечто теплое и трогательное. Рита просыпалась тогда рано, крепко прижав к груди пуховое одеяло за неимением плюшевых игрушек. В первые секунды казалось, что вот он, папа, совсем близко, протяни руку и коснешься его… Однако потом наступало осознание суровой реальности и оставалось лишь лечь обратно на рассвете, спрятавшись под подушку и тихо-тихо плакать, чтобы не потревожить редкий сон матери. Дни тянулись долго. Лето не радовало яркими лучами и каникулами, состояние Мариши ухудшалось с каждым днем, но Маргарита продолжала повторять себе слова Тони «Всё пройдет и станет легче, просто сейчас так тяжело…»

═════ ◈ ═════

Через месяц после восемнадцатилетия Маргариты умерла мать, так и не придя в сознание после тщетных попыток приходящего на дом врача и Тамары спасти женщину. И уже в конце августе 1941 года девочка ушла на фронт добровольцем.

25.08.1941 Товарищ Военком, прошу зачислить Савицкую Маргариту Петровну от 27.04.1923 г. рождения. в ряды действующей Красной армии. В настоящем прошу зачислить меня в (неразборчиво) добровольческий артиллерийский корпус. Доверенным мне оружием буду беспощадно уничтожать врагов родины, гитлеровских собак и обещаю, что доверие родины я оправдаю. В чем и прошу не отказать моей просьбы…