Со Чанбин. «Туманность синевы»

      Песок городов под ногами волнами бушующего океана шуршит. Дождь с вязкостью смывает усталость. Конец — это ведь всегда новое начало? Да и солнце всегда светит ярко, вот только сияние луны тебя больше привлекает. На двоих одиночество. Трепета молчание. И вы совершенно одни на этом безлюдном поприще.       Мироздания может в любую минуту не стать, — лишь в теории, конечно, — но он продолжит рядом стоять и крепко за руку держать. Со Чанбин. Он дышит туманностью синевы, выдыхая паром и разорванным дыханием — оно рябит звёздами в млечности пути. И во мраке мира он будет серпом луны, разрезая мглу собственными шрамами, что таятся в широкой груди.       Обломки найдут друг друга, чтобы дополнить недостающим пазлом и исцелить. Устремятся друг к другу с отчаянием и изломом, прямиком изнутри. Холод. Ритм капель. И тактильный голод. Чанбин с полна его утолит.       Промёрзшие пальцы — льда глыбы. В непонятой всеми красоте неприглядные уродцы и два души оборванца, с навязанным чувством вины. Исчезли бы…       Сомнения. Озлобленные люди. Следы грязи их слов и достоинства пыли. Сожаления. Боль, грусть и отчаяние. И остались только бы…       Фантомы тепла. Нежности очертания его губ и тела. Его прямой, полный любви взгляд. И одиноко стоящая машина посреди пляжа.       Запотевшие окна. Пальцы, не знающие, где остановиться, зарываются глубже так чутко и медленно, будто каждый миллиметр кожи — святилище. Свет от фонаря распадается искрами через дождевые полосы, касаясь дрожащих ресниц и полутонами ложась на его пропитанные насквозь румянцем щёки.       Ты не знаешь, кто первый приблизился. Кажется — оба. Среди шторма отрешённости вы нашли в друг друге ковчег тепла и стабильности, устав от озноба.       Чанбин дотрагивается затылка, совсем осторожно. Пальцы путаются в мокрых волосах. Его лоб касается твоего — и в этом соприкосновении больше честности, чем во всех ранее услышанных чужих словах. Он не говорит. Только дышит — влажно, чуть сбивчиво. Его грудь вздымается выше. Пальцы на твоём лице — такие тёплые, что хочется растаять.       И ты целуешь его первой. Просто — губами к губам. Несмело. Он откликается сразу. Плавно и вязко. Углубляясь с напором, будто этот поцелуй — не что-то лёгкое, а единственная форма дыхания, которой его тело ещё способно подчиняться.       Ты скользишь ладонью под его чёрную футболку — он дрожит. От тепла и тебя. А ты от него — от того, как он ласково ведёт пальцами по твоей скуле к очертаниям шеи. Как касается через ткань, а после — под ней, — прямиком израненного сердца и осколков души.       Он опускается, чуть меняя наклона угол, целует шею — по линии пульса. Вздрагиваешь. В машине становится жарко. Тесно. И так правильно, что хочется раствориться без остатка.       Ты садишься к нему на колени, не спеша. Твои пальцы срывают на себе пуговицы рубашки — под ней затянувшиеся спустя время шрамы. Изломы. История. Он проводишь по ним ладонью. Медленно. Не молвит. Не отвернёт головы. Только выдыхает. И тянется снова к губам твоим.       Ночь дышит вами. Окна давно уже запотели. Снаружи — шум города, стираемый дождя пеленой. А внутри — спокойствие и отпечатки любви, оставленные мягкими губами. Из ощущений — только ласкающие пальцы по телу и рванное дыхание в унисон. Только он — под тобой, и ты — на нём, где каждое движение не про страсть, а про возвращение к истинному себе и домой.       Ночь. Луна. Дождь. Со Чанбин. Любовь. Откровение чувств. И его туманность синевы.