Ким Сынмин. «Родные трещины»

      Дрожащее пламя свеч в тусклости мироздания трепещет, языком очерчивая горизонты ваших силуэтов в колыбели чувств. Паутина тонких трещин — нити переплетений ваших судеб.       Громкое молчание. Такт, мелодия, ритм — рваное дыхание. Не высказанное отчаяние вспыхивает росчерком огня во взгляде ясной тенью понимания.       Дуэль без победителей, в ней — только проигравшие. И во взглядах нет добродетелей, лишь осознание, что вы — пропащие.       Секундное колебание, а за ним осторожное касание. Ласковых губ на устах содрогание, в нескрываемом желании откровенных касаний.       Божье искушение. Пылкости, томности, сладострастия сгущение — и осязаемо нарастающее возбуждение.       Пытливый ум петлёй ложится на шею в удушении, в страстном рвении контроля потери калейдоскопа мыслей о безоговорочной вере. В каждого из вас. В искренность намерений, чувств и в уникальной схожести трещин, ведь вы так в этом до тошноты похожи — уродливый узор на израненном сердце тот же.       И Сынмин улыбается теплом в поцелуе, ведя горячим языком по влажной от его напора губе, пальцами слои одежды минуя под наблюдением бледной луны.       Одиночество на двоих в равной пропорции, в несправедливости жизни — вы жестокости миротворцы. Утопленники неистовой жажды крови и послушные ищейки вечно ищущего голода, насквозь пропитанные густым мраком и колющим холодом.       Между жизнью и смертью вы предпочли вечность — отречение от человечности. И соприкосновения ваших судеб, мягкости губ и пылающих похотью холодных тел млечны в колыбели давно инородных увечий.       На острие клинка балансируя, ускоряется трение вашего возбуждения, пока клыки одновременно вторгаются в изгибы шеи. Черно-алая кровь — вашей любви подношение вместе с хрупкой души тлением.       Смесь пепла, влажности и твёрдости намерений, да и не только их, с бурлящей крови течением по выпирающей вене и растворением во взаимном вожделении.       Возбуждённые соски к его, из красных отметин ошейник страсти — разорванное рубиновое колье по коже. Алая капля за каплей стекает в плавности бёдер движения, сподвигая исступления приближение.       Ускорение. Переход плавности в резвости и резкости усиление для более глубокого проникновения. Сынмин в блеске пота сияет в твоём полном любви созерцании, чувствуя, как становишься внутри теснее в насмешку Господа порицания.       Изгнанники везде. В раю, в аду, в бушующем мире. Долгожданные гости нигде и странники с давно в прошлом оставленным именем. Нашедшие пристанище в друг друге с общим недугом смертной скуки и невыносимой муки. Сынмин перехватывает позади твои руки до изгиба поясницы в изящной дуге — и его толчки об твои бёдра более упруги.       Внутренние сокращения от громкого в стонах удовольствия, он — единственное для любви твоего сердца уязвимое допущение, как и ты для него.       Благодетели порока обвеянные прахом морока, осколками болезненного прошлого и цельного настоящего. И последние толчки вторгаются до дрожи по влажности скользяще, до выжженного пепелища кислородом в лёгких, пока ты оканчиваешь скуляще и Сынмин изливается внутрь со вздохом.       И в приятном бессилии ведёшь в ласковой осторожности рукой по его спины линиям трепещуще — по давно в забытом прошлом, настоящем и будущем родным трещинам.