Ян Чонин. «Невинная ядовитость»

      В затхлости почвы практически чёрной, под ливня пеленой молочною, в искрящегося воздуха сырости — зарождается в чреве гниющего мира нечто невинное. Соцветия виновника — горькие слёзы Девы Марии, оплакивающей распятие любимого сына.       Ландыш, от тонких нитей стебля до колокольчиков белых, сполна жестокостью и болью пропитан. Опасен уже в границе соприкосновения. Его простота и неприглядность обманчивы. Нужно выдирать корень проблемы до её цветения, но как, если всё слепо и так неоднозначно?       Ботинки вязнут в трясине. Не убежать. Не сдвинуться. Лишь шаткое терпение в укор твоей безоговорочной веры, которое глухо скребёт на подкорке сознания о проигрыше и скорой погибели.       Уже проиграла. Вы оба — пропащие. Ваши размывающиеся силуэты тонут под плотной стеной ливня. Колющая влага забивается в лёгкие и пазухи, как под ломкими ногтями перегной из почвы неплодородной и совершенно пустой. И всё же, он — вопреки, а не на зло, — даже так расцвёл.       Чонин смотрит столь проникновенно и интимно, что растворяется опора под ногами и сбивается дыхание. Безумно холодно. Везде. В любом ошмётке мира. Но он согревает, как не способен никто другой, и вызывает до дрожи тела трепет.       Он льнёт лбом к плечу, становится ближе. Этого не хватает. Отчаянно хочется большего. Его обжигающее дыхание у изгиба шеи: — Я хочу тебя касаться. Очень.       Губы. Едва трепещут по поверхности кожи, посылая мурашек табун, но он не двигается дальше без разрешения.       Среди всего разнообразия цветов быть неприглядным ландышем. Простым в сложности. Белым среди яркости. Выделяться в кривизне и в неидеальности, в уродстве среди красоты. Быть чужим и лишним везде и долгожданным нигде.       Поэтому он ядовит и опасен. В этой многогранной грязи Чонин настолько прекрасен, что не хватит всех существующих языков, чтобы вымолвить об этом словами. Их навсегда жалко недостаточно.       Дрожащими пальцами в его волосы влажные. Притянуть. Дать давно ненужное согласие. Растворится добровольно в его яде. Умереть, чтобы начать жить и оборвать порочный круг гнусного существования. Среди правильности и норм выбрать специально неправильное. В поголовном стремлении быть чёрным или белым, стереть границы, глупое «или» и стать серым, а лучше кричаще красным. Опасным. Ядовитыми ягодами ландыша.       Рванный вдох. Чонин быстро ловит его зубами, оттягивая ими нижнюю губу перед тем, как слиться в поцелуе страстном. Проникает внутрь длинным языком. Он пробует тебя на вкус, дополняя собственным. Вязко. Сладко. Хочется ещё. Не оторваться. Плевать на дыхание и ненужный кислород, теперь ты будешь только в нём нуждаться.       Рукой от шеи с осторожной неопытностью ведёт. Дальше. Ниже. Касается груди, но почему-то именно на сердце чувствуется его широкая ладонь. Сжимает, тянет ткань, оголяет. Ты ему в этом ни на секунду не уступаешь.       Хочется взобраться под его разгорячённую кожу пальцами. Он доверчиво не останавливает. Даёт беспрекословное и полное право. Чонин обнажён перед тобой не только буквально. Отдаёт себя безвозмездно и безвозвратно.       Больше, чем тел близость. Их границы давно уже растворились под напором дождя капель и чувств. Невинная ядовитость. Именно этот на кончике языка сладковатый вкус.