Ян Чонин. «Священное чудовище»

      Тьма здесь не скрывает — она подчёркивает. Затаённо ластится в подступе по выжженной земле в колыбельном полушёпоте, в кровавом океане алых флагов сгорает до смрада и гари, что хочется затаить дыхание и молиться до горьких слёз истинного покаяния. И здесь, — на поприще, — воздух смолист и тяжёл, как исповедь перед последним глотком жизни в неистовстве жажды смерти самой. Глотку пепел жжёт, практически выгладывает до хребта основания и по нему глухо шкребёт. Церковь нового культа возносится острых копий шипами, пронзающими небо, чьи облака багровы от огня и смрада.       Ни молвит. Молчит всё: и земля, и небеса, и даже сам Бог, словно уступая сцену ему — тому, кто его волю несёт.       Из мрака, окутанного запахом сгоревшей кожи и маслянистого ладана, он выходит шаг за шагом. Гулко. Будто звон колоколов в самих недрах дрожащего от страха разума. Звук железа, скребущийся по камню, звенит как карание. Его доспехи — не просто броня, — приговор: покрытые гравировками молитв, залитых кровью от десятка пыток давно. На груди — эмблема креста, выгравированного будто прямиком в саму плоть.       Он — Чонин. Инквизитор. Несущий новое имя Господне через страдание и боль.       Каждое его движение — кара. Каждый вдох — искупление. На алтаре из обломков тел и икон обгоревших он становится чудовищем священным. Его руки — не знают жалости. Его рот — немая молитва. Его глаза — кромешного гнева веры слепость.       Но даже в этом аду, где плоть трещит от жара, где кровь разливается багровым океаном, он колени преклоняет.       Перед тобой.       Его Госпожа. Не перед Богом. Не перед церковью. Ты — слабость, пугающая его самого. Его личное святотатственное искушение. И твой голос звучит в его голове вместо литургий к его стыду и принижению. Твоя кожа — его запретный ковчег. И в каждом акте очищения, в каждой сожжённой ведьме он ищет твоё отражение — чтобы доказать тебе свою верность.       Он убивает ради тебя. Молится тебе. Истязает в твоё имя.       Огонь за спиной ревёт, словно зверь в последней агонии, но для него всё замирает, когда ты приближаешься.       Доспехи с лязгом в пыль опускаются, колени в ранах перед твоей тенью склоняются, и металл его тела трещит от натуги — но он не дрогнет. Никогда, если смотришь. Никогда, если видишь его. Никогда, если ты рядом.       Чонин поднимает лицо, и в этой суровой, искажённой кровью и верой маске — нежность. Извращённая, чудовищная, но истинная. Губы, до этого в пугающей улыбке искажающиеся, теперь дрожат в молчаливой мольбе искренности.       Ты протягиваешь руку. Он трепещет, как если бы коснуться — значило бы приобщиться к божеству. И только потом — очень медленно — тянет руку, чтобы обхватить ладонь своими окровавленными перчатками, словно боится обжечь святость твою. Замирает.       Снимает их. Пальцы — ссадины, ожоги, ран следы. Но прикосновение его — трепетное, почти детское.       И он, склоняясь, кожи твоей касается губами. Поцелуй выходит долгим, униженным, одержимым. Не ласкающим, нет — молящим.       И когда он, залитый кровью, в огненном свете костра склоняется ещё ниже, его голос шепчет: — Darlin mea… Госпожа моя… не отрекись. Не отвернись. Я сожгу весь мир — только бы видеть твою тень.       Он держит твою руку у губ, как святыню, и дрожит, нет, не от холода. И чем сильнее дрожь в голосе, тем жестче сталь его тела. — Ты — моё святое и проклятое. Твоё имя — в каждом ударе сердца. Твоя воля — в каждом выдохе. И если скажешь: "Убей", — я не дрогну. Если шепнёшь: "Сожги", — я запалю их алтари и обрушу их веру. И я создам тебе океан, если захочешь крови.       Пауза. Только пламя потрескивает за его спиной. Слова застывают на губах, словно молитва на изломе — и всё же он продолжает. — Я — клинок в твоих руках. Сломанный, выверенный, беспощадный. Мне не нужна милость. Мне не нужна слава. Лишь ты. Ты — мой ад и рай. Моя цель. Моё искупление. И мой личный и запечатанный в самом сердце грех.       И, отпуская твою руку, он замирает в поклоне. Щека касается камня у ног твоих. — Прикажи.