Часть 3. Картофельные очистки.

Боль делает из женщины воина.

      Октябрь начался с проливных дождей и кусающего за щёки ветра. День был почти таким же тёмным, как ночь, и холодным, как в январскую вьюгу. Тёплую форму командывание ещё не выдало, поэтому Армину пришлось бежать до кухни, кутаясь в тонкую летнюю куртку. Зайдя на кухню, он подышал на покрасневшие руки в попытке согреть их и не сразу заметил своего напарника по дежурству. Все мысли кадета были заняты горячим чаем и жаром огня из камина, возле которого можно немного погреться. Лишь когда металлическое ведро с тяжёлым стуком опустилось на пол, Армин, наконец, посмотрел на Энни Леонхарт. От неожиданности его мальчишеское сердце дёрнулось в груди.       — П-привет, Энни!       Девушка чуть поморщилась от его громкого возгласа и поздоровалась с ним в ответ, медленно и лениво растягивая слова. Порой складывалось чувство, что ей не нравится с кем-то разговаривать в принципе, а порой, что именно с ним. Природная доброжелательность юноши искренне не понимала, почему общение с Энни напоминало минное поле, где на каждый его шаг приходилось два взрыва.       На кухню заглянула старшая повариха и грозно пробасила: — Чего прохлаждаемся? Ставьте кашу варить.       Армин мотнул головой, прогоняя мысли об Энни Леонхарт, которых с каждым днём становилось всё больше. Он понимал, что его интерес немного… странный, что, вероятно, девушка всего лишь не хочет заводить друзей, и стоит от неё всё же отстать… Но за завтраком Энни подсаживается к Бертольду и Райнеру и даже о чём-то беседует с ними, что наводит Армина на определённые мысли: дело всё же в нём.       — Ты какой-то задумчивый, — говорит Эрен, прячась под козырьком крыши, с которого шумно капает вода.       — Мне кажется, что один человек не хочет со мной разговаривать.       — Ты его чем-то обидел?       — Вроде нет, — Армин нахмурился, подставляя вытянутую ладонь под упругие струи дождя.       Эрен задумчиво почесал голову.       — Может, у этого человека плохой день? Или плохая жизнь. Вот он и сторонится тебя. Боится.       — Боится? — удивлённо повторил Армин.       — Ага. Боится, что ты сделаешь ему больно.       — Больно?       Арлерт всё никак не мог уловить суть разговора. Как он может сделать кому-нибудь больно, если по силе он был на одном уровне с Кристой?        — Дурак ты, — Эрен недовольно поджал губы. — Больно можно сделать не только физически.       Армин удручённо посмотрел на пять ведёр с картошкой, которые ему стоило почистить, а затем на Энни, ловко орудующую маленьким ножиком. Его взгляд прикипел к её длинным и тонким пальцам, к тонкому ободку железа на указательном. Интересно, кто подарил ей это кольцо?       — Что?       Армин сглотнул, понимая, что его поймали за непристойным подглядыванием за чужими пальцами. Лезвие ножа опасно блеснуло в свете керосиновой лампы, длинная полоса картофельной кожуры оглушительно громко плюхнулась в пустое ведро.       — Я не умею чистить картошку!       — А?       Энни посмотрела на него, как на идиота, что было почти правдой. Армин почувствовал, как жар смущения расползается по шее и тянется к щекам. В своё оправдание он мог сказать лишь, что действительно не так хорошо чистит картошку, так что…       — Ты слишком сильно нажимаешь на нож и вонзаешь его слишком глубоко, — ответила девушка, возвращаясь к картофелине. Лезвие её ножа плавно заскользило по кожуре.       Армин понял.       Нет, он так и не понял, как правильно чистить картошку, ведь его очистками всё ещё можно было накормить десяток кадет… Он понял, что ему пытался донести Эрен.       Возможно, у Энни Леонхарт было тяжелое прошлое, настолько тяжёлое, что она добровольно заточила себя в броню и раскидала вокруг мины. А он, как дурак, пошёл напролом, вместо того, чтобы аккуратно срезать кожуру.

***

      Армин резко вынырнул из потока воспоминаний и сел, свесив ноги с койки. Он много раз прокручивал в голове совместные воспоминания с Энни в попытке понять свою болезнь и, возможно, найти лекарство.       Лекарства нет.       Но память каждый раз подкидывала одни и те же картинки, что калейдоскопом взрывались в мозгу. И только сегодня Армин почему-то вспомнил своё первое дежурство с Энни: совсем непримечательное и справедливо забытое. Его губы тронула горькая улыбка.       Эрен во всём был прав.       Энни Леонхарт безумно боялась боли, которую этот мир мог ей принести. И он, Армин, стал тем самым ножиком, что воткнулся ей в грудь.       — ...это так больно... Армин, с каких же пор ты стал смотреть на меня таким взглядом?