Чёрные птицы

Волны тёмной магии проникали глубоко под кожу, напитывая каждую вену Гермионы. Некогда светлый паркет гостиной покрывали кровь и пепел. Грейнджер – не первая «гостья» мэнора, и ничто не указывало на то, что она станет последней, кого сюда притащили. – Грязнокровка! – эхо ругательства прокатилось по всей мрачной зале высоким визгливым голосом Пожирательницы смерти Беллатрисы Лестрейндж. Белла выводила клеймо на руке Грейнджер, изо всех сил нажимая на рукоять выкованного гоблинами кинжала. Гермиона устала кричать, и только слёзы катились одна за другой, как бусины с порванного ожерелья. Лестрейндж наслаждалась каждой крупицей боли, которую она причиняла ненавистной грязнокровке. Никто, кроме Пожирательницы смерти, не знал заклятия, поразившего Гермиону. Драко заиндевел от ужаса. То, что вытворяла его тётка, уничтожало его. В своей жестокости и безумии Беллатриса перешла все возможные грани. Она не считала, что она неправа, и истово верила в Тёмного лорда. Верила каждому его слову, внимала его речам даже тогда, когда здравомыслящих магов от них корёжило. Буквы на руке Гермионы Грейнджер кровоточили. Белла что-то прошептала, и острие кинжала накалилось докрасна. Она вдавила его поочерёдно в каждую букву, чтобы не просто вырезать, начертать их, но и выжечь на коже. Гермиона взвыла и изогнулась дугой, однако Лестрейндж удержала её на полу своими костлявыми, но сильными руками. Нарцисса вцепилась в сына мёртвой хваткой, лишь бы тот не прерывал Беллатрису и не заставил обратить внимание на себя. Драко сжал руки в кулаки. Вены на его руках вздулись, отчего уродливая Тёмная метка на запястье, казалось, начала пульсировать. Он заставлял себя дышать, толкая воздух диафрагмой. В какой-то момент Драко закашлялся, глотнув спёртый смрад поместья, но Нарцисса успела поставить вокруг неё и сына Заглушающее заклинание. Малфой, сцепив зубы, укрепил щиты окклюменции. Люциус побледнел и неимоверными усилиями сохранял нечитаемое выражение лица. Старшие Малфои следовали одному девизу: выжить. В любом месиве, при любом режиме и власти необходимо выкрутиться, продолжить род и удержаться на вершине. Неважно, что они думали или чувствовали на самом деле. На публику это семейство из числа Священных двадцати восьми показывало только то, что все от него ожидали. Маски вросли в них, став второй кожей, и этому же они с детства учили Драко: носить правдоподобно выглядящую холодную бездушную маску. Гермиона Грейнджер перестала видеть высокий потолок некогда красивой комнаты. Её глаза подёрнулись пеленой из-за непрекращающегося потока слёз. Она не замечала безумной Беллатрисы и боли, которую та причиняла. Мятущаяся измученная душа Гермионы практически покинула тело, а Лестрейндж всё упивалась и упивалась пытками и не замечала изменений, которые происходили с грязнокровкой. Сердце Грейнджер отстукивало удары и замедлялось.    От холода мэнора, пропитанного страданиями и болью многих магов и магглов, которых здесь пытали, которые нашли здесь свою смерть, и тёмной магии Гермиону лихорадило изнутри. Её тело при этом не шевелилось, застыв в оцепенении. Над ней закружили чёрные птицы. Их острые клювы щёлкали, жаждая отведать крови и плоти, и одна лишь Гермиона видела их. Она хотела мотнуть головой, как будто это могло их не то отпугнуть, не то прогнать, но её сил не осталось даже для такого простого движения. Когти впивались в нежную кожу так же глубоко, как кинжал. Возможно, это всё ещё было острие клинка, но Гермиона чувствовала только когти зловещих чёрных птиц. Птицы предвещали скорую смерть, как её вечные, мрачные жнецы. Они призывали её, хлопая и размахивая крыльями с ужасным громким клёкотом. Птицы хлестали Гермиону Грейнджер по лицу, и её щёки горели, словно от пощёчин. Когда тёмная магия проникла в каждую клеточку Гермионы Грейнджер, её веки распахнулись. Цвет её тёплых карих глаз изменился, как и размеры её радужек. Обсидиановые глаза без малейшего намёка на белки или зрачки окинули комнату, прежде чем сфокусировались на Беллатрисе Лестрейндж. Покрытые запёкшейся кровью губы растянулись в злобной нечеловеческой ухмылке. Пожирательница, накладывающая неизвестно какой уже по счёту Круциатус, почти выдохлась. – Белла, ты заигралась, – послышался потусторонний голос Гермионы Грейнджер. – От твоих жалких заклинаний мне ни тепло, ни холодно. Голос Гермионы звучал так, словно Грейнджер побывала на том свете и вернулась, принеся с собой бесконечную тьму. И никто – ни Малфои, ни Белла – не догадывались, чем это всё для них обернётся. Гермиона не сделала попытки вырваться. Наоборот, она схватила Беллатрису за запястья, вывернув руки под невероятным углом. Ногти на пальцах Грейнджер почернели, удлинились и заострились, удерживая руки Лестрейндж стальной хваткой. Безумная Белла слишком поздно осознала, что всё пошло совсем не по её плану. Из грудной клетки Грейнджер вырвался клок черноты. Он устремился к лицу Пожирательницы смерти, преображаясь в крупную птицу с иссиня-чёрными перьями. Птица впилась когтями в веки Беллы, и та закричала, замотала головой, пытаясь одновременно скинуть руки грязнокровки и отбиться от ужасной птицы. – Люциус, не стой! – завизжала Беллатриса Лестрейндж. – Сделай что-нибудь, драккл тебя раздери! Люциус Малфой попытался отлевитировать Пожирательницу смерти подальше от грязнокровки. Со второй попытки это удалось: послышался хруст костей, и Грейнджер разжала пальцы, высвободив из своей хватки Беллу. Как вдруг тело Гермионы выгнулось и выпустило целую стаю чёрных птиц, которые в два счёта облепили Беллатрису живой агрессивной массой. Палочка Пожирательницы давно укатилась к ногам Гермионы, и Белле приходилось скидывать надоедливых птиц руками. Перья с них летели клочьями, и всё равно раз за разом они возвращались, чтобы рвать и клевать Лестрейндж, не оставляя на ней ни одного живого места. – Нет, пусть это прекратится! Не хочу! – визжала Белла. Птицы ранили её физически и принимали облики тех, кого мучила и убивала Пожирательница. Фрэнк и Алиса смеялись над её болью так же, как и она, когда целилась в них Круциатусом. И не только они. Все, кого когда-либо мучила и убивала Беллатриса Лестрейндж, сновали перед её взором тяжёлыми тёмными тенями. Люциус оголил предплечье, чтобы коснуться метки и вызвать Лорда. Он не успел: хватило лишь быстрого взгляда обсидиановых глаз грязнокровки и резкого взмаха её изогнутой руки со страшными чёрными когтями, чтобы отправить Малфоя-старшего в полёт через всю комнату. Он стукнулся об стену и упал на пол уже без сознания. Нарцисса ещё крепче сжала плечи Драко, оставляя на них синяки сквозь ткань рубашки. Она кричала безмолвным криком, потому что её Заглушающее заклинание всё ещё действовало. – Ты должна искренне захотеть, чтобы всё закончилось, – издевательски-нежным голосом произнесла Грейнджер. Гермиона стояла на ногах. Выжженое, с остатками запёкшейся крови клеймо «грязнокровка» на её левой руке окаймляли потемневшие вены. В правой она держала палочку Беллатрисы.      – Но есть такие вещи, которые остановить уже невозможно. Я плыву по течению, и оно снесёт кого угодно, только не меня. Грейнджер взмахнула руками как крыльями. Птицы разлетелись в стороны и исчезли, а Беллу объяло малахитовое пламя. Всё, что от неё осталось, – это пепел на окровавленном паркете. Гермиона Грейнджер перестала быть той гриффиндоркой, которую Драко знал с первого курса. И всё это произошло из-за его грёбанной сумасшедшей злобной тётки. Гермиона подошла к Нарциссе, и та сжалась в комочек. Но Грейнджер всего лишь провела рукой по нежной щеке, оставляя на ней чернильный след. Драко охватила тоска. Он пытался поймать взгляд Грейнджер, но она игнорировала Малфоя. – Гермиона! – закричали Гарри и Рон, возникшие в этот миг гостиной вместе с Добби. Отчего-то они не различили её истинный облик, и это поселило в Драко Малфое крупицу надежды, что для Гермионы Грейнджер не всё потеряно. Уголок рта Гермионы пополз вверх. Она уставилась прямо в глаза Добби, внушая, чтобы он забрал из мэнора её друзей. Повинуясь её мысленному приказу, домовик аппарировал, схватив Поттера и Уизли за руки. Гермиону же облепила тьма, в которой она растворилась и исчезла из гостиной, оставив всех трёх Малфоев в живых. Но у Драко оставалось стойкое ощущение, что всё это – только начало.