LIII. Сладко

Свет в комнате был мутным, серо-тёплым — ленивым, как вода в чашке, забытая на подоконнике. Ха Джун открыл глаза под потолок, на котором отражалось еле заметное движение теней от уличных листьев. Где-то далеко, за окном, шумела улица, но здесь, в их квартире, было тихо и вязко, как во сне. Парень лежал на спине, чувствуя, как рядом, вжавшись в его бок, мирно сопит Джи Ён. Она была тёплой и лёгкой, но с каким-то напряжением внутри, словно не позволяя себе расслабиться до конца даже во сне. Девичьи длинные волосы щекотали ему подбородок, но Джокер не шевелился. Просто слушал её дыхание, угадывая: спит — или уже нет. Пахло чем-то домашним: мужским гелем для душа, вчерашним рисом, теплом простыней. Джи Ён снова надела его старую футболку — синюю, без надписей, растянутую в плечах. Он давно не носил её, она — почти не снимала. Вчерашняя приветственная вечеринка осталась только тягучей тяжестью под кожей: слишком шумно и душно. Ядовитые разговоры, обрывки музыки, сигаретный дым, пальцы чужих людей — всё было лишним. Джи Ён после отмалчивалась, а Джокер просто был рядом. Всегда немного позади, будто прикрывая. А теперь было утро. Вернее — день. Поздний. Но они не спешили. Ха Джун медленно откинул одеяло, поднялся и ушёл в душ, оставив девушку спящей. Вода била холодно, почти обжигающе, но в теле стало как-то легче, да и мысли почистились. Когда он вышел, Джи Ён уже сидела на краю кровати. Волосы спутались, под глазами тени, лицо хмурое. Она зевнула в кулак и скривилась так, будто была недовольна самим фактом пробуждения. Но — всё же поднялась и медленно, тяжело, как будто борясь с гравитацией, вышла на кухню. Он хотел было перехватить её, но она лишь отмахнулась — лениво, но упрямо. Подошла к плите, сняла крышку со сковороды, и на автопилоте принялась за готовку завтрака. Хотя — обеда, в их случае. — Я сделаю, — пробурчал Джокер. А Джи Ён ничего не ответила, лишь сунула вилку в бекон, проверяя свежесть. Парень вздохнул. Подошёл. Мягко, но уверенно — отобрал у неё сковороду. Джи Ён моментально насупилась, губы её чуть поджались. Она хотела что-то сказать, но даже не успела. Джокер поставил посуду на плиту, убавил огонь и молча подошел. Он не спорил. Просто взял её за плечи — осторожно, будто боясь надавить — и мягко развернул её недовольным лицом к себе. Джи Ён глянула на него снизу вверх, чуть прищурившись, но всё же сдалась и промолчала. Он мигом повёл её к дивану. Не грубо, а совсем аккуратно, как бы говоря: «Не нужно. Отдохни. Я всё сделаю сам». И она пошла. Села. Оперлась локтем о колено, кулак к губам. Только взгляд её скользнул по широкой спине Джокера, когда он снова вернулся к плите. На кухне зашипел чеснок. Потом бекон. Потом — кимчи. А в их молчании — что-то изменилось. Что-то, что нельзя было назвать вслух, но оно уже началось.

***

Когда они поели, Джи Ён настояла на том, чтобы самостоятельно вымыть посуду в благодарность за приготовленную еду — с тихим ворчанием и тяжёлым взглядом, будто так и пригрожала: «я не раненая, мне можно». Джокер же молча наблюдал, стоя в дверях, с хмуро сдвинутыми бровями и опущенными руками: он не любил, когда она напрягалась. Но спорить с ней — всё равно что говорить со стеной. Китаянка пошумела на кухне, вымещая остатки утренней пассивной злости, а потом скрылась в ванной. Из душа вышла уже совершенно другой — с влажными волосами, снова в его футболке, со слегка опухшими веками и тем выражением лица, когда тело вроде бы отдохнуло, но душа ещё догоняет. Она молча подошла и улеглась на диван, устроив голову у Ха Джуна на коленях. Её ладони скользнули к нему сразу, будто ей вдруг стало прохладно, и она тут же свернулась немного ближе — парень мысленно сравнил её со свирепым, чёрным котом. Он не шевелился. Лишь скосил взгляд вниз — и очень медленно, с почти неслышным выдохом, просунул руку под тонкую ткань её футболки. Его пальцы нащупали знакомую линию позвоночника, тёплую, прямую, почти остро выраженную на её хрупком теле. Он гладил её нежно и ласково. Не ради возбуждения. Не ради ласки. А просто… чтобы она знала — он здесь. Иногда пальцы скользили к уязвимости — к тем местам, где кожа была другой. Где начинались тонкие, рваные следы. Шрамы. И каждый раз, когда он невольно касался их — Джи Ён чуть хмурилась. Не в голос, не вслух, но мускулы на её лице напрягались, словно она инстинктивно сдерживала дыхание. Девушка ненавидела эти рубцы. Ненавидела до боли, до обиды, до ощущения, что они забрали у неё всё, что могло быть красивым, женственным и даже «нормальным». Но Джокер не останавливался — и не торопился. Он касался их с такой бережностью, будто гладил не изуродованную кожу, а что-то очень хрупкое, что можно согреть. Никакой неловкости, ни капли брезгливости и никаких слов. Он будто знал — нельзя делать из этого трагедию. Нельзя подчеркивать, нельзя восклицать. Просто быть, принять. И он делал именно это, ведь слишком её понимал.  Дыхание Джи Ён наконец выровнялось. Она снова прикрыла глаза, уткнувшись лбом в край его бедра, пока пальцы Джокера продолжали двигаться по спине — то выше, то ниже. Иногда они замирали, иногда возвращались. И этом было всё. Его спокойствие. Её напряжённое доверие. И общее молчание, в котором происходило нечто большее, чем просто прикосновение. Джокер чувствовал, как дышит её тело — такое уставшее и хрупкое. И он не думал, что испугается. Но страх поднимался изнутри — уверенно, холодно, как вода, которой наполняется комната, в которой ты заперт. Сначала по щиколотки, потом по грудь, а потом ты начинаешь захлёбываться. Джи Ён. Он смотрел на неё — её закрытые глаза, мягкую линию губ, длинные ресницы. И он правда любил её. Не вслух, а просто — любил, потому что не мог иначе. Но вместе с этим чувством внутри него всегда жила тень. Тень его матери. Он не хотел вспоминать, но не мог забыть. Тот вечер, когда он сидел в темноте за дверью, держал на руках своего младшего брата и крепко прижимал ладони к его ушам. А из комнаты — доносились зверские крики и отчаянные стоны. Мамины. Надорванные, срывающиеся, полные ужаса. "Н-не надо… пожалуйста! Я не хочу!" И отцовский голос — грубый, невозмутимый. "Это твой супружеский долг, паршивая сука!" Шорохи. Треск одежды. Звуки ударов. Лязг ремня. Вязкое дыхание. Маленький Ха Джун тогда не плакал, пытаясь сосредоточиться на чем-то другом, но… он всё равно слышал. Слышал и тяжелые глотки, а затем рваный кашель, и плески тел друг о друга, и мужское сбившееся дыхание, и женский плачь с мольбами о пощаде. Каждый звук въелся под кожу, под ногти, в кости. И остался там навсегда. С тех пор… Джокер боялся быть мужчиной. По-настоящему. Боялся, что в нём живёт что-то такое же — дикое, тёмное, способное причинить боль. Даже случайно. Даже из любви. Он смотрел на Джи Ён — и не мог не сравнивать. Неосознанно. До тошноты отвратительно. Мать — и она. Та же миниатюрность, те же сжатые пальцы, то же сдержанное дыхание и даже одинаковая болезнь. Парень моргнул, отгоняя воспоминания, чувствуя как сжимается сердце, рука замирает на девичьей спине. Он хотел продолжить гладить, но внутри всё кричало: «остановись, не навреди». Он знал, что их отношения меняются, что она уже не отстраняется, как раньше. Что она уже не прячет израненные руки, когда он касается их губами. Что она уже смотрит на него иначе. И всё же… Он вспомнил и тех двух девушек. Случайных, громких и заливисто смеющихся. Они тогда сами тащили его в туалет клуба, в темноту, где пахло алкоголем и потом. Джокер не хотел — но не отказался. И не потому что хотел секса, а потому что так было проще. Быстрее и без слов. Ведь, может… ему стало бы лучше? Но после… Он лишь стоял, опершись о раковину, смотрел на себя в зеркало — и чувствовал, что это было… отвратительно. Пусто и грязно. Будто он что-то забрал и  не вернул. Будто унизил их. И, главное, себя. Ха Джун те два раза ушёл, не попрощавшись. Стер всё из памяти, словно ничего и не было. Но ощущение мерзкого холода внутри осталось. Парень поймал себя на мысли, что не хотел этого с Джи Ён. Никогда. Он не желал, чтобы губы её дрожали от страха. Чтобы она замерзала под ним, как замерзала его мама под тяжестью отца. Чтобы сиреневые глаза, которые только начали открываться, снова отвернулись — от боли. Он хотел… Любить её. Медленно. Чисто. Так, как она заслуживает. Чтобы каждое прикосновение говорило: «ты в безопасности». Чтобы она была не его слабостью — а его светом. Чтобы он сам перестал бояться себя. И тут… гром прокатился по небу, будто кто-то тащил по крышам тяжёлую железную цепь. Почти сразу вслед за ним хлынул дождь — сильный, густой, с хлёсткими каплями, что ударились о стекло и заскользили вниз, сливаясь в размытые дорожки. Комната погрузилась в мягкий полумрак. Жёлтый свет над кухонной стойкой отразился в каплях на окне, растекаясь теплом по стенам. Снаружи бушевала гроза, а внутри было тихо, по-домашнему — словно этот уголок мира остался нетронутым. На диване по-прежнему лежала Джи Ён, устроившись головой у Ха Джуна на коленях. Она уже почти задремала, пока его пальцы медленно скользили по её спине. Но в какой-то момент движения прекратились, а воздух словно чуть потяжелел. Ничего не изменилось явно — но тело всё почувствовало. Девушка приоткрыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. Он не смотрел в ответ — взгляд был направлен куда-то в сторону, за пределы квартиры, как будто мысли унесли его слишком далеко. Медленно, без слов, Джи Ён приподнялась и села рядом. — Ты думаешь о чём-то плохом? — спросила она негромко. Голос был её слегка хриплым — будто не до конца проснувшимся. Ха Джун вздохнул, и плечи его чуть дрогнули. — Бывает, — коротко ответил, не желая выдавать свои переживания.  Она не стала расспрашивать, лишь сидела рядом, слушая, как за окном барабанит дождь, и чувствовала — между ними не пустота, а пространство, в котором можно быть честными. — Я же вижу, — вдруг сказала Джи Ён, — как тебя что-то тревожит. Ха Джун опустил взгляд. Уголки его губ чуть дёрнулись — даже не в усмешке, а как отражение её противоположности. — Ты всё замечаешь, — пробормотал он. Она кивнула. Не в подтверждение — скорее, просто чтобы не разрушать тишину. И уже через несколько секунд Джи Ён неспешно скользнула ближе, и аккуратно устроилась верхом у Джокера на коленях. Почти как всегда, осторожно, будто проверяя, можно ли ей быть так близко. Но он не отстранился — наоборот, его ладони на автомате легли ей на бёдра, словно тело уже знало само, что делать. — Я не умею утешать, — сказала она, не глядя ему в глаза. — Но могу быть рядом. И медленно потянулась вперёд, оставив влажный поцелуй на его губах. Мягко, несмело — не как в фильмах, а как-то по-своему просто. Без желания доказать, без попытки перевесить на себя его боль. Просто тёплое прикосновение, словно: «Я знаю, каково это — быть тенью. Но сейчас ты не один». И Ха Джун ответил, его пальцы скользнули к её талии, сжали чуть крепче. Поцелуй был медленным, спокойным, без напряжения. Они будто встретились где-то в центре — без громких чувств, но с такой настоящей нежностью, от которой по телу прошла лёгкая дрожь. Джи Ён отстранилась первой и устроилась в объятиях парня, уткнувшись лбом в его шею. Он же держал её совсем бережно, и в этой тишине ему стало легче дышать. А дождь всё не утихал. Он бил по стеклу с упорством — направляемый грозовым июньским ветром, что успевал и чёрные тучи над столицей сгущать. В квартире становилось темнее, и казалось, запретно интимнее.  Ха Джун не знал, в какой момент его рука вновь начала скользить под её футболку, к спине, медленнее — не только чтобы утешить, а словно чтобы почувствовать: здесь ли она, настоящая, живая. И парень снова потянулся к ней. Осторожно, почти нерешительно. И снова — поцелуй. Джи Ён слегка переместилась, чуть подалась вперёд — и оказалась ближе, чем раньше. Их тела соприкоснулись, и это было как маленькая вспышка: кожа к коже, размеренное дыхание, запах — родной и невыносимо близкий. Джокер провёл рукой по её лицу — костяшками пальцев, по щеке, вдоль скулы. Потом откинул прядь черных волос за ухо. Она же тихо выдохнула, будто внутри неё что-то расправилось. — Всё хорошо? — спросил он едва слышно. Она лишь скромно кивнула, не сразу отводя взгляда. Но уголки её губ всё же дрогнули — и на лице появилась легкая, сдержанная улыбка. Щёки чуть порозовели, а сиреневые глаза, которые когда-то казались Джокеру недоступными, непроницаемыми, словно льдинки, теперь светились изнутри. В них не было прежней настороженности — только ясный, глубокий огонь. Там жила любовь. Таилась нежность. И то самое желание — не дикое, не обжигающее, а настоящее. — Я спокойна, когда ты рядом, — прошептала она в ответ. И, не давая ему времени ответить, Джи Ён снова потянулась к его губам — осторожно, почти робко, будто это было её единственным способом сказать: «Я готова идти за тобой дальше». Поцелуй стал длиннее. Глубже. Джи Ён чуть подалась вперёд, устроившись у него на коленях, бедра её начали медленно, почти неуловимо двигаться, в попытке найти точку равновесия… но получилось иначе. В этом было что-то горячее, телесное, — что-то, что исходило не из головы, а из глубины тела. Почти соблазн, игра — естественное притяжение, от которого не хотелось прятаться. Ха Джун почувствовал, как дрожь проходит по его рукам, как голове — шум, тяжёлый и обволакивающий, словно белый туман. Он касался Джи Ён — медленно, осознанно, будто каждый миллиметр её кожи был чем-то священным. Он хотел целовать и кусать её шею. Хотел провести ладонью по спине, скользнуть вниз, сжать её полные бёдра, чувствовать, как она дышит — быстро, слегка нервно. Хотел прижать её ближе, чтобы ни одного пустого пространства между ними не осталось. И искренне желал, чтобы всё было… правильно. Чисто. Без страха и боли. Но в тот самый момент, когда её руки чуть смелее легли ему на грудь, перед светлыми очами — как вспышка, без предупреждения — вынырнуло то. Темнота. Крик. Мамины руки, сжимающие пижаму у горла. Лязг ремня. Маленький Тэхун, спрятавшийся у плеча и собственное дыхание — резкое, загнанное острой болью в легких. "Это твой супружеский долг, паршивая сука!” Голос отца прорвался сквозь годы и отозвался в груди, как удар в грудную клетку. Ха Джун задохнулся — его пальцы сжались, а взгляд помутнел. Он резко взял Джи Ён за плечи и отстранил от себя — не грубо, но слишком резко, чтобы не заметить. Девушка замерла и сразу почувствовала неладное. Джокер опустил голову, закрыл глаза, стараясь поймать себя снова. Сделать вдох. Вернуться в тело, вернуться сюда, к ней. Но что-то внутри треснуло, и он снова испугался самого себя. Джи Ён медленно слезла с его коленей  и села рядом, больше не касаясь. Губы её дрогнули, как будто она хотела спросить, но не решалась. — Ты… я тебе не нравлюсь? — шепнула она чуть слышно. И в её голосе было не отчаяние, нет. Там был стыд. Будто она уже знала ответ. Будто в этот момент шрамы на её теле вспыхнули снова, и каждый — закричал: «Ты некрасива. Ты неженственна. Ты недостаточна». Она отвела взгляд, плечи чуть опустились. «Конечно… он же видел других. Симпатичных. Громких. Таких, в которых не нужно копаться. Таких, которые не дёргаются, когда к ним прикасаются. А я? Я вся из лоскутков. И даже если я научусь не бояться — разве я буду желанной?» Не выдержав тишины, Джи Ён всё же решилась добавить: — Если я… тебя отталкиваю — ты можешь сказать. Я пойму. В голосе не сквозила обида, но там было ощущение, как будто она снова стояла перед зеркалом — обнажённая, уязвимая — и искала там хоть что-нибудь чистое, не находя. Ха Джун застыл, словно её слова прошли сквозь него не сразу, а с задержкой. Его взгляд метнулся к её глазам, которые теперь были опущены, к сжатым пальцам, к дрожи её губ — и всё внутри рухнуло. Он всё ещё слышал собственный пульс в ушах, всё ещё ощущал тепло её тела в ладонях, и эта мысль — «Я тебе не нравлюсь?» — прозвучала для него чужеродно, будто из другой реальности. Не нравится? Да он тонул в её образе с первого дня. В голове сразу всплыла картина — её тонкая шея с россыпью родинок, которые он считал искусным рисунком, её сильные плечи и изящные кисти, которые сжимались в кулаки, когда ей было трудно. Её живот — плоский, чуть напряжённый под пальцами, её широкие бедра, ноги, мягкая грудь, которую он уже сжимал в своих ладонях с таким трепетом, будто боясь навредить.  Каждый изгиб её тела для него был личной фарфоровой статуей, которую он бы разглядывал без устали. Джокер выдохнул — неровно, с болью в груди. И, всё ещё глядя на лицо Джи Ён, осторожно притянул её обратно. Его пальцы чуть сжались — твёрдо, но без излишней силы. — Джи Ён… — голос прозвучал низко, с той самой честной глубиной, которую он редко позволял слышать другим, — ты для меня… красивая. Очень. Ты мне не просто нравишься… — парень замялся, чувствуя, как заливается краской от нервов и смущения. — Я тебя хочу. И это меня пугает… потому что я слишком дорожу тобой, чтобы сделать хоть что-то не так. Он поднял её руку, приложил к своей груди — туда, где гулко билось сердце, всё ещё сбитое её близостью. — Это всё — из-за тебя.  Ведь снаружи Джокер был опасным зверем, а в душе — всё тем же безобидным щенком.  Внезапно, с резким щелчком, свет в квартире погас — типичное для Сеула при сильных июньских грозах отключение. Комнату окутала плотная темнота, а за окном всё ярче вспыхивали молнии. В одной из таких вспышек он увидел её лицо — немного грустное, очень серьёзное, с тенью беспокойства в сиреневых глазах. Это зрелище пронзило его насквозь. Сердце сжалось. Ха Джун не хотел, чтобы эти сомнения затягивали её в свою пустоту. Парень медленно наклонился вперёд, осторожно сжал её плечи — а затем, решительно, с заботливой силой повалил её на спину. Джи Ён удивлённо приоткрыла губы, её распущенные волосы разметались веером по подушке. Он навис над ней, позволяя ещё одному мерцанию молнии осветить её лицо — всё такое настоящее, уязвимое и… очень красивое. Больше не сдерживаясь, Джокер накрыл её губы жадным поцелуем — не грубым, а горячим, полным того, что он не мог выразить словами. Его широкое, сильное тело прижалось к её маленькому — он уместился между коленей, приподняв женское бедро ладонью. Пальцы другой руки скользнули уже к талии, крепко сжали плавный изгиб — он хотел, чтобы она почувствовала каждую каплю его желания, каждую клеточку его уверенности в том, что эта близость предназначена именно для них двоих. А стихия за окном бушевала всё яростнее, но в маленьком тёплом мирке их квартиры всё замирало — кроме сбитого дыхания и горячих касаний, в которых исчезали последние капли страха. Ха Джун не спешил. Его губы легко соскальзывали с её губ вниз по линии челюсти, оставляя горячие, влажные следы на нежной шее. Он прикасался к ней с благоговением — каждое движение было бережным и полным заботы. Целуя девичью ключицу, он приподнял край её футболки, и пальцы осторожно скользнули по гладкой коже живота, поднимаясь всё выше, пока не нашли большую, полную грудь. Джи Ён едва слышно всхлипнула, прикрыла глаза и выгнулась в пояснице — тело словно само тянулось навстречу этим ласкам, бедра прижались к парню сильнее. Запретные, влажные чмоки, которые он оставлял на её перси, заставляли щеки девушки розоветь, а губы приоткрываться в смущённой растерянности. Она никогда прежде не чувствовала таких бережных, почти трепетных ласок. Прошлое в Инчхоне — грубые замечания, жестокие домогательства, унижения — будто исчезали в эти минуты под его пальцами, под его горячим дыханием. Словно в её жизни появилось что-то честное, сильное и безопасное — сами действия Ха Джуна говорили об этом громче любых слов. И пока разум Джи Ён тонул в этом омуте новых ощущений, парень приподнялся, легко стянул с себя домашнюю футболку и отбросил её в сторону. Теперь он был нагим по пояс — сильный рельеф плеч, крепкие руки, идеально очерченный корпус с уходящими вниз кубиками стального пресса. На коже — причудливая мозаика чернильных демонов óни, змеи и черепа, вьющаяся по правой руке и груди. Всё это выглядело одновременно красиво и опасно, под стать ему самому. Китаянка слегка приоткрыла затуманенные глаза, скользя взглядом по его телу. Сердце её застучало быстрее, на сердце стало тесно, а щёки вспыхнули усиленным жаром. Она не впервые видела его таким — всё же они частенько зависали у него дома — но ещё никогда не видела вот так. В этом интимном свете, с этими ласками, с теми эмоциями, которые плескались в его светлых очах. Смущённо отвернув голову в бок, будто боясь собственной дерзости, Джи Ён всё равно не могла сдержать дрожи, прошедшей по телу при одном только виде Джокера — её мужчины, её защитника, её первого настоящего желания. Ха Джун медленно приподнялся, нависая над её хрупким телом, и взгляд его стал чуть более сосредоточенным — заботливым, почти спрашивающим. — Можно снять? — смущенно пробормотал он, едва слышно, кивнув на её футболку. Джи Ён, заливаясь горячим румянцем, прикусила губу и слабо кивнула, опуская ресницы. Сердце билось в груди с таким волнением, что, казалось, её услышат даже сквозь беспощадную зливу за окном.   Парень аккуратно приподнял девушку, ловя её спину своей сильной рукой, другой — медленно стянул футболку через голову, оставляя Джи Ён совсем обнажённой сверху. На мгновение она даже растерялась, прикрыла грудь руками, прижимая локти к телу — так беззащитно и застенчиво, — но Джокер, наклонившись к её уху, почти выдохнул эти слова: — Оставь. Хочу разглядеть. Голос прозвучал спокойно, хотя внутри парень весь дрожал — каждое слово давалось с трудом, словно он боялся спугнуть, разрушить это тонкое, драгоценное доверие. Он ласково коснулся её запястий, разводя их в стороны, прижал к дивану, а затем, всё ещё держа её руки, снова наклонился — губами к её груди. Джи Ён ощутила влажное тепло его поцелуев, и от этих касаний её кожа покрылась мурашками, а дыхание сбилось. И когда Джокер не сдержался, прикусил её грудь, с губ сорвался деликатный, приглушённый стон — настолько чувственный, что у Ха Джуна слегка дрогнул. Он начал спускаться ниже, ведя влажную дорожку уже по женскому животу, пока пальцы Джи Ён сами потянулись к его волосам. Она гладила их медленно, зарывалась в пряди, скользила по напряженной шее, по широким плечам, сжимая их всё сильнее — в этих движениях была готовность, согласие и нежность. Она хотела быть с ним. Хотела чувствовать его ближе. И он, почувствовав её ответ, снова приник губами к фарфоровой коже, оставляя поцелуи всё ниже — с трепетом в груди, с дрожью в пальцах, с мыслью не подвести её ни на миг. Медленно скользнул пальцами по её бокам, осторожно цепляясь за резинку домашних шорт, и стянул их вниз. Ткань с лёгким шелестом легла на пол, и он наклонился, коснулся губами её щеки — легко, невесомо — и почти беззвучно выдохнул: — Я сейчас вернусь. Джи Ён прижалась затылком к подушке, провожая взглядом его широкую спину, пока Ха Джун не скрылся в дверях спальни. Сердце билось всё быстрее, пока её мысли сгорали в сладком предвкушении. Она понимала, зачем он пошёл, — эта мысль обожгла румянцем. Но с другой стороны… убегать ей не хотелось. Наоборот, её тело уже давно всё решило. Вернулся Джокер быстро — в его руке блеснул квадратный конвертик. — Не хочешь… перейти на кровать? — спросил он негромко, скользнув взглядом по её лицу. Джи Ён слабо улыбнулась, отводя взгляд в сторону, её пальцы сжали тонкую ткань белья на бедре. — Мне… и тут хорошо. Но если тебе будет удобнее… Диван был совсем мягким, хотя и нешироким. Но ей это даже нравилось — здесь некуда спрятаться, зато Ха Джун рядом. Она ведь хотела быть к нему ближе. Хотела, чтобы он накрывал её, оберегал, полностью заслоняя от внешнего мира. Джокер коротко кивнул, опускаясь на колени между её ног. Презерватив он осторожно положил рядом, а сам замер — на мгновение забыв, к чему же всё идёт. Его кадык нервно дёрнулся, пока прищуренный взгляд любовался телом Джи Ён, будто видя её по-настоящему впервые. Девичьи влажные губы приоткрыты от сбитого дыхания, щеки руманы, глаза — блестящие, полузакрытые, словно затуманенные сладким ожиданием. Волосы растрепались по плечам, делая Джи Ён ещё беззащитнее. Ха Джун любовался её тонкой шеей с россыпью родинок, её левой рукой, затянутой в рукав татуировок, её крупной грудью, качающейся при каждом тихом вздохе, гибким животом, полными бедрами и ногами — стройными, с манящей округлостью. В груди у парня сжалось от чувства, которого он не мог выразить словами. Эта женщина — сильная, своенравная, с её упрямым взглядом — теперь лежала перед ним такой открытой и ранимой. И Джокер точно знал: сегодня он станет для неё всем, и с этого дня будет беречь её ещё сильнее, с трепетом, с той неутолимой любовью, которую он пока даже боялся назвать вслух. Бледные отблески личных фонарей плавали по стенам, смешиваясь со светом молний. Звуки дождя окутывали квартиру, создавая почти интимный, убаюкивающий фон. Ха Джун наклонился ближе, задерживаясь на её очах — спрашивал без слов, готова ли она. Джи Ён, едва слышно выдохнув, робко кивнула. Он медленно, очень бережно стянул с неё последний тонкий слой одежды. Девушка содрогнулась от прохладного воздуха, хотя в груди у неё всё пылало. Теперь она лежала перед ним абсолютно обнажённая, видя в его глазах только тепло и желание — без тени осуждения. Её пальцы нервно сжимали край пледа, что валялся сбоку, пока Ха Джун, слегка наклонившись над ней, начал касаться. Его сильная, но удивительно ласковая рука прошлась по её боку, по внутренней части бедра, спускаясь всё глубже — всё с той же бережной неторопливостью. Он целовал её плечо, шею, позволяя губам неспешно скользить по разгоряченной коже в знаке поддержки и успокоения. Каждый его поцелуй отзывался в Джи Ён волной дрожи. Ей было и страшно, и невероятно хорошо. Тело просилось податься навстречу, но робость сковывала — всё-таки это для неё впервые. Она инстинктивно приподняла руки, прикрывая лицо ладонями, пряча алые щеки, а пальцы всё слабо сжимались каждый раз, когда парень касался её клитора.  Ха Джун замечал каждую реакцию девушки — как сбивается её дыхание, как напрягаются мышцы под его касаниями, как её руки то хватают его за плечи, то сжимаются на его запястье, будто спрашивая поддержки. И он не торопился, давая ей время привыкнуть к этому новому чувству. Его губы, горячие, неспешно перемещались всё ниже — к её груди, к животу, пока умелые пальцы осторожно скользили меж бедер, расслабляя её. Джи Ён не могла сдержать лёгкие, почти неслышные стоны, которые так и рвались, хотя ей всё ещё было неловко. Она боялась своей бурной реакции, будто этим покажет неопытность, поэтому ей только и оставалось закусывать губы и тихо выгибаться под нежными ласками. А сердце ведь… оно колотилось с такой силой, что, казалось, слышно было даже сквозь раскаты грома. Но Ха Джун был рядом, всё понимал без слов. Его прикосновения говорили за него — он здесь, с ней, он никуда не спешит. И в этом спокойном, убаюкивающем уюте полумрака, окутанном шелестом дождя, Джи Ён понемногу расслаблялась, позволяя себе просто чувствовать — чувствовать всё сильнее, всё глубже, всё ближе к нему. Парень был бережен — двигался едва ощутимо, словно спрашивая разрешения. А потом, почувствовав её тепло, очень осторожно ввёл первый палец. Джи Ён мигом прикусила губу, ресницы затрепетали, а рука сама сжалась на его плече. И всё же её тело поддалось легко — без боли, без сопротивления. Ха Джун чуть выдохнул с облегчением и медленно добавил второй, скользя с той же неторопливой нежностью. Девушка оказалась такой податливой, горячей и влажной, что в груди у него затеплилось спокойствие — значит, он делает всё правильно.  Он начал очень аккуратно растягивать промежность, помогая привыкнуть. Его губы всё это время ласкали шею Джи Ён, сначала прикасались к линии скул, а затем вновь накрывая в медленном, успокаивающем поцелуе. Его пальцы двигались в ней всё увереннее — подгибаясь в нужный момент, прижимая там, где её тело отзывалось особенно чутко. Джи Ён терялась в этом чувстве. Сердце колотилось, а в голове стоял туман — от волн удовольствия по коже бегали мурашки. Она с трудом сдерживалась, чтобы не застонать слишком громко, хваталась за его спину, позволяя этим жестом понять, что ей нравится больше и больше. Её бёдра сами приподнимались навстречу, прося ещё, хотя сама девушка всё прятала смущенное лицо в сгиб локтя, стесняясь собственных звуков. Ха Джун с удивлением и некой радостью ощутил, какой отзывчивой становится тело его девушки, как легко пальцы проникают всё глубже. Он ласково поцеловал её в висок, чувствуя на своей шее горячее дыхание, и, осознав, что теперь она готова, с неохотой отстранился. Джокер приподнялся на колени между её ног, отодвинулся, медленно стянул с себя домашние шорты, а за ними — боксёры. Его взгляд всё это время был прикован к девичьему лицу — к её приоткрытым губам, затуманенным очам, алому румянцу на щеках. А ещё — к женскому телу, такому желанному и открытому для него в полумраке квартиры, пока за окном бушевала гроза, и редкие пятна света от фонарей ласково скользили по их силуэтам. Джи Ён невольно вцепилась взглядом в его накаченное тело — от резко очерченного кадыка, по линии сильной груди, к рельефу пресса, пока, наконец, её глаза не оказались там, где парень медленно водил рукой по своему напряжённому члену. Девушка видела, какой он… по-мужски изысканный — длинный, плотный, с аккуратной капелькой влаги на розовой головке. Ха Джун сосредоточенно вскрыл упаковку презерватива и начал натягивать его, а Джи Ён, наблюдая за этим, вдруг словно очнулась. В голове у неё всё завертелось с такой скоростью, что сердце заколотилось быстрее ветра за окном. «Боже, он такой огромный… Как он вообще туда поместится?!» — бегло пронеслось в мыслях. Сама того не осознавая, Джи Ён резко сжала колени и прикрыла лицо ладонями, чувствуя, как горячий румянец поднимается к ушам. Ей стало неловко, и в груди затрепетало от волнения. Ха Джун тут же насторожился — он заметил её внезапное движение, сжатые ноги и скованность. — Ты в порядке? — спросил он c некой тревогой. Джи Ён, всё ещё прячась за ладонями, мотнула головой, дрожащим от стыда голосом пробормотав: — Он… он слишком большой… Ха Джун застыл, на мгновение потеряв дар речи. Он вдруг почувствовал, как уши сами начинают гореть, а сердце сжимается от смеси заботы и неимоверного смущения. В голове у него пронеслась мысль: «Я ведь даже ничего ещё не начал, а она уже так волнуется…» Оба ощутили этот момент с какой-то комичной неловкостью — он, всё ещё стоя перед ней на коленях, не до конца натянув защиту, она, прижимая ладони к глазам, явно в смятении. И всё это было настолько по-человечески мило, что даже в их молчании скрывалась тёплая близость, готовая перерасти во нечто большее. Джокер бережно умостил свои сильные руки на её бедрах и медленно, очень осторожно, притянул Джи Ён ближе к себе. Сердце её стучало всё быстрее — девушка будто сжалась в ожидании, ведь в голове её раз за разом проносились сбивчивые мысли: «Он меня порвёт… боже, это не поместится…» — эти страхи вызывали лёгкую дрожь в теле, хотя её кожа всё ещё пылала от неистового возбуждения. Парень, напротив, оставался сосредоточенным, с поразительно серьёзным выражением лица. Он пообещал себе, что ни за что не сделает ей больно — ни при каких условиях. Он и раньше пальцами ощутил, какие у неё тесные и чувствительные стенки влагалища, и теперь был готов сдерживаться до последнего, чтобы всё прошло без травм. Он наклонился ниже, придерживая её бедра, и очень медленно провёл головкой члена по её влажности. Там было настолько мокро, что он легко скользил, растирая прозрачные соки по нежной коже её половых губ. От этих неспешных движений Джи Ён невольно прикусывала губу и выгибалась поясницей, подаваясь навстречу плавным движениям. И каждый раз, когда член чуть прижимался у самого входа, её тело будто цепенело в трепетной судороге, готовое принять его — хотя разум всё ещё боялся неизвестности. А Джокер всё водил им по её горячей, подрагивающей плоти, очень бережно, словно лаская, чувствуя, какой она податливой становится с каждым движением. Взгляд светлых очей был прикован к её лицу, к пухлым приоткрытым губам и дрожащим ресницам — он чутко ловил каждую эмоцию, готовый замедлиться при малейшем её беспокойстве.  Атмосфера вокруг — приглушённый свет фонарей на стенах, шорох дождя за окном — сливалась в интимную паузу, предвкушением их первого настоящего сближения. С легким шелестом грозы за окном, в приглушенном свете, их мир сузился до единственного момента. Ха Джун осторожно приподнялся над Джи Ён, локти по обе стороны от её головы, взгляд встретился с её очами — сиреневыми, доверчивыми. Его голос прозвучал низко и негромко, почти касаясь её губ: — Джи Ён… я могу?.. Девушка, прикусив губу, сдавленно прошептала: — Да. Она попыталась улыбнуться, чуть стыдливо, и руки скользнули по его широким плечам. Парень склонился ближе, чувствуя, как сердце в груди бьет сильнее с каждой секундой: Джи Ён всё ещё немного боялась — не боли, а новых ощущений, — но в то же время ей было тепло и спокойно под его крупным телом, словно за каменной стеной. Джокер снова прижался губами к её, окутывая девушку нежным поцелуем. Одной рукой бережно направил свой член ко входу. Короткий, еле ощутимый толчок — и он стал медленно входить, чувствуя сопротивление её узкого лона, горячего и податливого. Джи Ён всхлипнула, приподнявшись навстречу, её ноготки слегка впились в его спину. Внизу живота появилось странное давление — резкое, плотное, почти обжигающее. Она уткнулась лицом в его шею, прикрыла глаза, ловя каждый вдох. Ха Джун тут же застыл, сердце его ухнуло куда-то вниз, и он обеспокоенно приподнял голову, пытаясь заглянуть ей в лицо. — Тебе очень больно? — прошептал он сдавленно, с искренним волнением.  Девушка уткнулась в его шею сильнее, прижимаясь губами к горячей коже, а потом тихо выдохнула, стараясь унять дрожь: — Всё в порядке… продолжай. Эти слова прозвучали решительно, с оттенком робкого доверия. Ха Джун с облегчением прикрыл глаза, сосредоточенно закусил губу и чуть приподнял её бедра, продолжая двигаться плавно, осторожно, позволяя её телу привыкнуть к размерам. Каждый миллиметр сближения отзывался в нём жаркой дрожью — он чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг его ствола, как её пальцы оставляют отпечатки на его спине, а горячее дыхание щекочет где-то под ухом. Он склонился ещё ниже и шепнул ей на ухо срывающимся от волнения голосом: — Я рядом, Джи Ён. Не бойся. Девушка слабо кивнула, её губы приоткрылись в полувздохе. И теперь, прижатые друг к другу в теплой полутени квартиры, они чувствовали, как их сердца начинают биться в унисон — в этом первом, таком важном для них обоих моменте. Джи Ён слабо ахнула, прижимаясь к нему сильнее, когда почувствовала, как он углубился только до середины. Резкая, колющая боль пронзила низ живота, а напряжённое лоно плотно сжало внушительного размера плоть. Её ногти невольно впились в его плечи, а губы приоткрылись в сдавленном, дрожащем стоне: — П-подожди… — выдохнула она, замирая. Ха Джун остановился сразу, слегка приподнялся. Сердце сжалось от беспокойства, и он наклонился к её щеке, начал бережно покрывать её поцелуями — медленными, нежными — губами касался и её подбородка, скул, лба, шепча низко, очень осторожно: — Я никуда не спешу… буду ждать, сколько понадобится, — пальцы ласково пробежали по её растрепанным волосам. Джи Ён всхлипывала, уткнувшись в его шею и чувствуя, как жар окутывает её полностью. Постепенно боль начала стихать, уступая место сладким волнам возбуждения, что перекатывались по телу с каждым движением парня. Девичьи пальцы осторожно разжались на его плечах, дыхание выровнялось, а дыхание слегка выравнилось. Она медленно приподняла лицо, посмотрела ему в глаза, всё ещё с капельками слёз на ресницах, и слабо кивнула — решительно, доверчиво, так и говоря: «Продолжай». Ха Джун выдохнул с облегчением, вновь прижался к её губам коротким, чувственным поцелуем — словно забирая все страхи — и начал медленно, очень бережно двигаться вперёд, позволяя телу Джи Ён принять его полностью. Она ощутила, как член плавно заполнил её до конца. Сначала ещё ныло, плотно и жарко, словно её с силой сжали в кулак. Китаянка сдавленно заскулила, уткнувшись в его ключицу, прижалась грудью к его груди. Однако с каждой плавной, неспешной волной Джокер помогал её телу расслабиться всё больше — он не спешил, прислушивался к её дыханию, ласково целовал её виски, шею, шептал, что всё хорошо. Постепенно боль начала таять, сменяясь тягучим, глубоким удовольствием. С каждым осторожным движением Джи Ён всё сильнее терялась в чувствах — тело отзывалось на каждый сантиметр, ласкающий её изнутри. И теперь, когда Ха Джун начал двигаться чуть увереннее, её губы приоткрылись в сладком, дрожащем стоне. Пальцы вцепились в мужскую спину, бедра приподнялись навстречу. Каждый толчок Ха Джуна затрагивал всё больше тех сокровенных мест, от которых Джи Ён бросало в дрожь, — сладкая, горячая пульсация в её лоне разливалась настойчивее и смелее. Она чувствовала, как большой член входит всё глубже, задевая самые чувствительные точки. Звуки её сдавленных стонов наполняли полумрак, а хрупкое тело сотрясали горячие, приятные волны, подталкивая Джи Ён всё ближе к краю. Она прижималась к Джокеру, ласково гладила его затылок, шептала сбивчиво: — Ещё… пожалуйста… Ха Джун… Ха Джун же, прикусив губу, чувствовал, как горячие стенки сжимаются вокруг него всё сильнее, горячее, мокрее с каждым движением. Он осторожно ускорил ритм, крепко сжимая её бедра своими сильными ладонями, и таял от того, с какой готовностью её тело раскрывало для него эти новые, трепетные ощущения. Наконец, с особенно глубоким толчком, Джи Ён затрепетала в его руках — её спина выгнулась, пальцы стиснулись твёрже, и горячий, очень сладостный стон срывался с приоткрытых губ: — Мха… ага… Ха Джу-ун…  Душа сотряслась в ярком, пульсирующем удовольствии — таком насыщенном и сильном, словно сама гроза за окном вплела свои раскаты в её собственное сердце. Ха Джун прижал девушку к себе ближе, продолжая двигаться — бережно, глубоко, пока волна её оргазма стихала, позволяя раствориться в этом моменте, наполненном доверием и любовью. Джи Ён правда не ожидала, что первые минуты боли постепенно растворятся в чём-то настолько сладком. Сначала это было теплым, затягивающим чувством, словно волна накрывала её с каждой новой осторожной подачей Джокера. С каждым толчком с её приоткрытых губ срывался то сдавленный хнык, то протяжный стон — звуки, которые удивляли её саму своей откровенностью. Хрупкое тело дрожало под парнем, выгибалось навстречу, а пальцы сжимали его затылок всё крепче, притягивая к себе. Джи Ён инстинктивно обвила ногами его торс, теснее прижимаясь, ведь внизу так и просило большего — глубже, быстрее, сильнее. Она впилась губами в его, прерывисто простанывая прямо в поцелуй, пока Ха Джун не сбавлял ритма. Парень чувствовал всё: каждый её спазм, каждый горячий выдох, каждый чувственный всхлип, которые срывались с её губ при каждом резвом движении. Его разум затуманился от того, как послушно её тело принимало его — податливо, не сопротивляясь ни капли. Он всё это время сдерживал себя, опасаясь переступить тонкую грань, но теперь позволил запретным чувствам взять верх. Ощутив, что приближается к пику, он сжал бедра Джи Ён страстнее, приподнял голову, а затем с горячим, низким выдохом резко вышел. Его тело содрогнулось, мышцы напряглись, пока он кончал, удерживая томный взгляд на её раскрасневшемся лице. Джокер избавился от презерватива — ловко снял, завязал в узел и без лишних мыслей откинул на пол. Потом медленно навалился на Джи Ён, чуть боком, чтобы ненароком не придавить её своим весом. А девушка всё ещё пыталась отдышаться и удержать свои подрагивающие ноги. Её нежная кожа была тёплой, слегка розоватой, а взгляд — затуманенным. Ха Джун обнял её крепко и прижал к груди, позволяя почувствовать, как сильно он дорожит этим моментом. Тут же поцеловал её в лоб и с еле заметной улыбкой и легкой хрипотцой в голосе сказал:  — Ты умница. Джи Ён же смущённо прижалась носом к его плечу, всё ещё чувствуя приятную слабость в теле. Джокер натянул на них плед, бережно провёл рукой по длинным волосам девушки, затем скользнул к её спине, убаюкивая. Веки её медленно слипались, хоть снаружи и гремело, раз за разом терзая молниями тёмный полумрак квартиры. Но даже стихия за окном больше не пугала Джи Ён — здесь, в его сильных, уютных объятиях, было спокойно. Сквозь сонливость она прошептала: — Нужно будет потом забрать малых… как они доберутся домой в такую непогоду?.. Ха Джун притянул её ближе, голосом глубоким и спокойным ответил: — Они после школы ещё в спортивном клубе зависнут. Ки Мён тоже там будет… Времени хватит. Спи. Джи Ён слабо усмехнулась, зевнула, умостилась в крепких руках парня и едва слышно пробормотала, пока за окном снова вспыхнула молния: — Я люблю тебя, Ха Джун. Очень. Спасибо тебе за всё. Джокер на миг даже растерялся от этих слов — сердце будто пропустило удар. Он осторожно наклонился и ласково поцеловал её в макушку, стараясь не потревожить мирный дрём: — И я тебя, Дзэн Мэй, — прошептал в ответ, обнимая её ещё крепче. Гроза снаружи всё продолжала свой шумный разговор со столицей, но их это больше не касалось. Ха Джун чувствовал на своей шее ровное дыхание, чувствовал, как тело Джи Ён становится всё мягче и невесомее в его руках, пока сон уносит её всё дальше. Стук дождя сливался с их сердцами, с уютной полутьмой квартиры, с ласковым теплом пледа — и всё вокруг будто теряло свои очертания. Только их тепло, шёпот дождя за окном и сладкая, безмятежная тишина.