LII. Команда

Прошло чуть больше недели с тех пор, как команда «Шаббат» познала пополнение. Казалось, дни пролетели незаметно — то тренировки, то бессонные ночи в гараже, то смены в Хондэ. И вот, наконец, у всех выдался долгожданный выходной. Ю У Ин решил, что надо устроить приветственную вечеринку в честь новенького — того самого красноволосого Ю Бина, который, несмотря на свой вид отшельника, всё же согласился прийти. Место выбрали не самое уютное — захудалую забегаловку в одном из старых улочок Каннама, где пахло сгоревшим маслом и дымом от жареного мяса. Заняли они небольшой стол, невысокий и круглый, стоявший прямо у окна, завешанного грязной шторкой. Джокер, громадный как гора, сидел молча, подперев щеку сбитым в мясо кулаком. Его сонный взор был устремлён куда-то в пустоту, будто он и не здесь вовсе. Рядом, с максимально каменной мордой, умостилась Джи Ён — маленькая и такая же уставшая, совсем непохожая на гонщицу. На ней была лишь простая светлая футболка и спортивные штаны — ничего лишнего, только практичность. Она тоже молчала, будто за неделю не нашлось ни единого слова для людей за столом. Квон Хёк, по обыкновению, сидел в тени и почти не дышал — его тёмные очи лишь иногда с любопытством скользили по Ю Бину, который расположился напротив, на таком же пластиковом стуле. Этот красноволосый одиночка казался чужаком среди «Шаббат» — волосы как пламя, взгляд слишком острый, губы сжаты в тонкую линию. А возле него уже вовсю язвил Ю У Ин — любимчик уличных тусовок и человек, который всегда находил способ раздражать каждого, кого встречал. Змей насмешливо ухмылялся и выжидал момент, когда же ему стоит прыснуть яда. Атмосфера за столом была как прогорклое масло — тягучая, с запахом недосказанности. Словно каждый из них понимал, что это только начало — и вечер обещает быть длинным. Гад наконец не выдержал молчаливой тяжести и, лениво откинувшись на спинку стула, закинул руки за голову и протянул с фальшивой заботой: — Боже-боже, Вэньчэн, что с лицом? Чего ты недовольная такая?  Джи Ён даже не посмотрела на него. Лишь зевнула и слегка подула на черные пряди, щекочущие нос.   — Да вот… — она всё же кинула ленивый взгляд в сторону чешуйчатого товарища, голос её прозвучал как ледяной ветерок, — один придурок позвал мяса поесть и никак заткнуться не может. Морда У Ина тут же скривилась, будто он подавился этой фразой. Очкастый зло хмыкнул и решил потомить с язвительным ответом. Джокер в это время сидел, глядя прямо перед собой, но в мыслях уже трепал свою девушку по макушке и едва слышно, в своей голове, причитал: «Молодец, Джи Ён. Туда этого урода». Но в реальности он промолчал, как обычно. У Ин, словно обидевшись, обвёл взглядом стол, будто выбирая следующую жертву для своей язвительной тирады. Его взгляд остановился на Ю Бине. — Ну а ты… красноголовый? — он прищурился, подбирая слова, как ядовитые стрелы. — Как там твои бывшие дружки из «Колибри»? Что, всех кинул, да? Слил команду и в «Шаббат» приполз? А ты хорош: мне даже понравилось то представление перед придурком Сан Хо. Хон Ю Бин резко вскинул голову, его разноцветные очи загорелись опасной яростью, а мышцы на шее напряглись. Он явно хотел что-то сказать, но резко вздохнул, сжал губы и отвернулся, будто пытаясь переварить в себе гнев. Вспомнил, как Рю Джу Вон буквально приказал ему: "Найди своё место в команде и уживись с теми ублюдками. Победа в финале важнее твоих обид". Ю Бин сцепил руки в замок, заставляя себя не сорваться. Молчание повисло над столом вновь, как дым от жареного мяса. Атмосфера в забегаловке стала вязкой, словно даже каждый вдох давался с трудом. Но напряжение с треском лопнуло, когда милая официантка, не переставая улыбаться, начала раз за разом выкладывать перед кислыми мордами гостей тарелки. Сначала аккуратно выложила пару мисок с кимчи, затем огромную тарелку с пулькоги — аппетитно дымящуюся мясную гору, посыпанную кунжутом. По бокам она расставила зелень и намуль (ассорти из маринованных овощей), а еще несколько соусниц с острым кочхуджаном и пастой самджанг. У Джи Ён потекли слюни. Последней на стол шлёпнулась громадная тарелка, на которой возвышалась горка самгёпсаля — сочные ломтики свиной грудинки, чуть хрустящие по краям. Следом девушка принесла несколько кружек холодного пива, а посередине поставила здоровую бутылку соджу. У Ин хищно облизнулся и потёр руки, а Хёк мигом воодушевился и протянул палочки, чтобы ухватить кусочек мяса первым — видно было, что этот парень не привык делиться едой и готов был защищать свою добычу даже локтями. Ю Бин эе насупился, будто не привык к такому количеству еды и людских эмоций за одним столом. Его взор блуждал от тарелки к тарелке, словно он искал путь к спасению. А вот Джокер и Джи Ён уставились на бутылку с настойкой. Парень слегка нахмурился и бросил взгляд на свою девушку, в котором читалась почти родительская строгость:  — «Ты не будешь пить», — его глаза словно говорили это без слов. Китаянка мигом надула щеки и сощурилась в ответ: — «Я пью, и точка», — будто прозвучало в воздухе. Все остальные словно и не заметили этой безмолвной перепалки: стол загудел, когда палочки защёлкали, мясо зашипело, а пиво зазвенело о керамические кружки. — Ну что, за новичка? — язвительно произнёс У Ин, подняв свой напиток. — И пусть у нас будет хоть один день без твоего вечно кислого лица, Вэньчэн, а? — он хищно улыбнулся Джи Ён, но та лишь отвернулась, сосредоточившись на холодном пиве. — Ха… давайте уже есть… — пробормотал Хёк, не скрывая довольного выражения лица, когда он затащил первый кусочек мяса в рот и зажмурился от удовольствия. За столом воцарилась шумная, чуть неловкая, но по-корейски уютная атмосфера: кто-то тянулся палочками к еде, кто-то щедро макал всё в острый соус, кто-то уже начал громко смеяться, а на улице за окнами начали мерцать первые огни вечернего Каннама.

***

Поздний вечер незаметно подкрался к забегаловке, и с каждой минутой она наполнялась всё громче и гуще. Местные компании, уставшие после длинной рабочей недели, стекались сюда целыми группами: кто-то с шумными коллегами, кто-то с друзьями детства, а кто-то в зависал одиночку за бедненькой барной стойкой. Пол был вытерт до блеска, но местами липковат, словно напитки в этом заведении лились рекой. Под потолком висели пыльные фонарики, мягко заливая помещение жёлтым светом, а стены украшались фотографиями улыбчивых гостей и пожелтевшими газетными вырезками с хвалебными отзывами о кухне. В углу же, на стареньком проигрывателе, крутилась музыка 90-х, то и дело прерываемая шумными выкриками поваров из окошка. С каждым новым заказом официанты сновали между столиками, неся тарелки с дымящейся едой, кувшины с макколли и пивные кружки. Запахи копчёного мяса, сладковатого соевого маринада и острого кимчи смешивались в воздухе, делая всё вокруг похожим на один большой, нетерпеливый аппетит. И вот среди этих пьяных воплей и разговоров прятался один странноватый столик у окна. Это было змеиное кодло "Шаббат", где ещё час назад висела напряжённая тишина. Но… сейчас что-то явно изменилось. Квон Хёк, набитый едой, выглядел слегка ошалевшим — он таращился на остатки мяса и утирал губы ребром кисти, словно не знал, радоваться ему или переживать за желудок. Джокер сидел чуть в стороне, краснолицый от выпивки и чуть потрёпанный. Он задумчиво крутил в пальцах зубочистку, время от времени бросая взгляды на Джи Ён, копошившуюся рядом. А вот Ю У Ин, обычно такой колкий и язвительный, в этот момент молчал. Он сидел с видом человека, который только что увидел привидение. Его взгляд метался между Джи Ён и Хон Ю Бином, и только рот дёргался, будто он вот-вот взорвётся каким-то ехидным комментарием. И правда: тихую до этого Джи Ён внезапно развезло от алкоголя — и не её одну. Ю Бин напротив тоже налился багровым цветом, и они оба уже не могли сдерживать эмоции, сидели, слегка раскачиваясь, волосы растрепанны, кривые морды налиты спиртом и раздражением. Между ними искрило — даже воздух казался натянутым, как перед грозой. — Ты всегда меня раздражал! — выкрикнула Джи Ён, стукнув ладонью по столу, как по гулкому барабану. — И если бы не мой брат… я бы тебе уже давно втащила! Она была зла до дрожи. Пьяная, но всё ещё держащаяся на грани — хоть и шаткой. Ю Бин же обнажил зубы в агрессивном оскале, его взгляд метался, как у разъярённого зверя. — А себя-то видела?! — огрызнулся сучеглазка. — Морда как у дохлой рыбы! На секунду стало тихо. Ха Джун, до этого спокойный, даже слегка отстранённый, резко изменился. Он нахмурил брови, двинул плечами, будто собирался встать, и медленно сощурился в сторону Ю Бина. Как большая, молчаливая гончая, ощутившая угрозу для своей хозяйки. Его светлые очи вспыхнули холодом. Джокер не сказал ни слова, но от одного лишь его взора стало не по себе. А вот Джи Ён, наоборот, сорвалась окончательно. Китаянка пыхтела, как чайник на грани взрыва, и с хриплым раздражением воскликнула: — Ва-а-ай!.. На себя бы посмотрел… — девушка морщится, откидываясь на спинку стула, а потом с ухмылкой бросает, уже по-китайски: — 傻逼。 — Что ты там на своём чинь-чонь трещишь?!  У Ин застыл с приподнятыми бровями, держа во рту не то кусок свинины, не то сигарету — никто уже не был уверен. Квон Хёк, как обычно, сидел с каменным лицом, но даже у него дёрнулся уголок губ. Он шепнул с интересом: — О… кажется, ему пиздец… Услышав за столом то издевательское «чинь-чонь», Джи Ён застыла. Пиво в её стакане даже чуть дрогнуло от того, как напряглась её рука.  Где-то глубоко внутри будто кольнуло старое, хорошо знакомое. Она вспомнила, как в детстве её кривили и дразнили — «чинь-чонь», «рисовая голова», как повторяли за ней, передразнивая её акцент, будто китайский язык был смешным, нелепым, чужим. Как одноклассники играли в то, кто изобразит её «китайский» лучше, как будто прошлая Дзэн Мэй — не человек, а шутка.  Но её тогда это не сломало: она была сильнее. Но воспоминания всплыли быстро и неожиданно, и теперь, уже взрослая, уже Джи Ён, тихо выдохнула, опустив голову, будто сбрасывая с себя тяжесть прошлого.  Джокер слишком внимательно смотрел на неё, будто чувствовал — что-то не так. Но китаянка вдруг резко выдохнула, до конца, расправила плечи — и уже другим голосом, холодным и оскаленным, рванула вперед: — Я назвала тебя тупым пиздюком, потому что ты таковым и являешься! — и, ткнув в сторону Ю Бина пальцем, добавила с особым нажимом: — Я вообще-то на три года тебя старше, так что имей уважение, сопляк! Пьянющий Ю Бин скорчил недовольную гримасу — то ли фыркнул, то ли всерьёз оскорбился. Его брови полезли вверх, словно хотели убежать с лица, а палец вскинулся в сторону Джи Ён так, будто указывал на предателя родины. — Уважение?… — протянул он с легким возмущением, чуть качнувшись на стуле. — Да ты в моей одежде сидишь! Это моя футболка… и мои, блядь, штаны! За столом воцарилась гробовая тишина. Не звякнула ни палочка, не скрипнул ни стул. Глаза Ю У Ина, и без того змеиные, вдруг запылали восхищённым блеском — он наклонился вперёд, точно вынюхивающая добычу кобра, и замер с приоткрытым ртом, наслаждаясь начавшимся шоу. Джокер же резко приподнял голову, обвёл свою девушку удивленным взглядом. Моргнул, сморщил нос и тихо пробормотал себе под нос: — Что за хрень?.. Квон Хёк, наоборот, выглядел почти счастливым. Парень подпер щеку ладонью и улыбнулся, словно смотрел старую любимую дораму. Его черные очи скользили от одного к другому, не пропуская ни одной детали: цвет лица, дрожь губ, как агрессивно пыхтит Джи Ён. А та — мигом залилась краской. Щёки с ушами вспыхнули алым. Она на миг опустила голову, словно хотела исчезнуть в собственную тень. Но быстро — почти зло — выдохнула через нос и аккуратно начала защищаться: — Ты чего такие многозначительные вещи говоришь, идиот? Она резко схватила пивной стакан, опрокинула в себя остатки до последней капли, бухнула им о стол с таким звуком, что официантка в углу вздрогнула. Потом, тяжело дыша, посмотрела на Ю Бина и продолжила: — Мне тётушка эти вещи отдала! Чего это ты мне нервы потрепать решил, напыщенный ребёнок?! Джокер вдруг ощутил, как у него будто гора с плеч свалилась. Он откинулся на спинку, чуть выдохнул и на мгновение закрыл глаза. Всё встало на свои места. Он вспомнил редкие разговоры с Джи Ён о прошлом. Как она вскользь рассказывала о своей милой соседке, у которой зависал её младший брат. Как та женщина отдавала пакеты с одеждой — «всё чистое, аккуратное, просто сын уже вырос». Тогда он и подумать не мог, что тем самым сынком окажется этот красноволосый гонщик из «Колибри». И тут же мимолётная мысль: «Да они, получается, давно друг другу в жизни путаются…» Ха Джун покосился на Ю Бина. Но вслух он, конечно, ничего не сказал. Просто потянулся за соджу и налил себе целую рюмку, чтобы не думать об этих ребяческих драмах. Тем временем Хон Ю Бин резко отклонился назад и с видом глубоко оскорблённого духа бросил: — Нахлебница. Джи Ён закатила глаза, перекривив соседа на родном шанхайском диалекте: — Да-да-да… жалкая китайская мигрантка. Знаю я. Ю У Ин откинулся на спинку стула и прыснул. Смех сорвался неожиданно, как чих, сдавленный рукой. Он начал буквально задыхаться от хохота: — Ох ты ж, божечки… — он хлопал себя по коленке, — давайте, давайте, говорите ещё! Кто в чьих трусах спит, у кого зубная щётка чья, я готов! Хёк, не переставая странно лыбиться, тихо хмыкнул: — Интересненько. Все, даже официантка, проходящая мимо, невольно глянула на их стол — уж очень громко змей сейчас вопил. Но только не Джи Ён. Она медленно, чуть сгорбленно, вытерла рукой пот со лба, села ровнее и буркнула: — Достали вы меня все… Хотя… нет, не все. Ха Джун меня не достал. Ха Джун хороший…  И на миг… всё стало легче. Словно мясо стало сочнее, воздух — теплее, пиво — вкуснее. Как будто вся тяжесть распалась в этом хаосе недопонимания, неподеленной одежды и взаимного раздражения. А в окне продолжал мерцать Каннам. Район, который знал всё — и никогда никому ничего не говорил. Но… Дверь забегаловки с грохотом распахнулась, и внутрь влетел ураган, пахнущий алкоголем, клубным парфюмом и липкой ночной жизнью Сеула. На пороге стояла она — Кан Боми. Вся сияющая, шумная, пробравшаяся вечеринками и скандалами. Высокая, раскованная, с хищным взглядом и грудью, нагло выглядывающей из короткого топа без бретелей, что в любую секунду могла вывалиться — но, чёрт возьми, этого сейчас почему-то никто не хотел. Выше лопаток — изящное тату, лёгкие завитки чёрных линий, ускользающие под волосы. Очи чуть смазаны подводкой, губы алые, как вишня. Щёки вспыхнули пьяным румянцем, волосы — спутанные, как будто её только что вынесли из танцпола. Девушка держалась на каблуках, как на подиуме, несмотря на то, что шаталась, как мачта в бурю. И вот — голос, прогремевший над залом, как петарда: — Чё вылупился?! Есть хочу! Сделай мне что-то вкусное и принеси две бутылки виноградного соджу! Пол забегаловки будто дрогнул. За соседними столами на миг стихли разговоры, и даже повар в окошке моргнул пару раз. У Ин уже начал мысленно молиться, а Джи Ён помедлила, потом — вскочила, пошатываясь, и пошла навстречу — с неожиданной для своей пьяной осанки стойкостью. Джокер чуть напрягся, всем телом готовясь её придержать, но остался на месте, слишком смущённый в душе, чтобы встать при всех. Головы шаббатовцев повернулись в сторону новой сцены. Боми уже собиралась рвануть в атаку — лицо злое, нахмуренное. Но тут… Она заметила Джи Ён. И в ту же секунду — лисья морда перевернулась с грозового фронта в тёплый морской бриз. — Джи Ён-и-и-и!.. Любимая! Ты что тут делаешь?! — с придурковатым восторгом Боми вытянула руки вперёд, темные глаза округлились, губы растянулись в нежнейшую пьяную улыбку. Агрессия слетела моментально — будто кто-то нажал кнопку «Soft Mode». Та же женщина, которая секунду назад орала на весь Каннам, теперь выглядела так, будто увидела своего домашнего котика.  Кан Боми бросилась к подруге с распростёртыми руками, слегка запнувшись об собственную шпильку, и смачно влепила ей поцелуй в щёку. — О, ты такая тёплая… ммм… пахнешь пивом… — выдохнула брюнетка, словно хмельной перегар был лучшим ароматом в мире. Квон Хёк слегка улыбнулся, а Джокер лишь скосил брови. Язва У Ин медленно, с нескрываемым интересом, отложил палочки. — Мда-а-а… — протянул он. — Гляди, Джокер… а то принцессу твою уведут ведь. Боми так-то непринципиально с кем трахаться. Кан Боми, всё еще повиснув на Джи Ён, шатающимся шагом потащилась к столику. Они выглядели как дуэт с вечеринки, которая давно вышла из-под контроля — одна с почти сползшим макияжем, другая с упрямым, но красным лицом, как помидор на сковородке. Все головы за столом повернулись к ним, как по команде. Даже Квон Хёк чуть пошевелился, лениво наблюдая за этим цирком с оттенком философского принятия. Боми с дерзкой самоуверенностью оглядела стол и сразу заметила, что для неё нет места. Щурясь, как обиженная королева, она не растерялась — уверенно протянулась через проход, схватила свободный пластиковый стул от соседнего, теперь очень недовольного столика, и волоком притащила его к шаббатовцам. — И чего это я должна стоять, — пробормотала она себе под нос, устраиваясь напротив Хёка, по диагонали от Ю Бина — поближе к объекту внезапного интереса. Ю У Ин ухмыльнулся, как кот, который только что увидел птичку, но пока не решил — съесть её или дать полетать: — Йо, Бомс. Как жизнь? Но Боми — в лучших традициях драматичных лис — проигнорировала его с такой нарочитой высокомерностью, что это было почти театрально. Она даже не моргнула в его сторону. Вместо этого её глаза уткнулись в Хон Ю Бина — и уже не отпускали. Красноволосый гонщик как раз поднес ко рту палочки, но замер: он почувствовал, как на него смотрят. Нет, вгрызаются глазами. Боми склонилась к столу, уперев локти в край, и грудь почти выпала из топа — будто это было оружием в её арсенале. Вокруг неё закружился духи с запахом ванили и ночной клубной жизни, а сама она с хитрой полуулыбкой наклонилась к бедолаге: — А ты откуда такой красивый, м? Раньше тебя тут не было, — её голос был сахарным и липким, как мед после жары. Ю Бин дернулся, будто ему кто-то плеснул в лицо холодной водой. Медленно отложил палочки и перевел на неё взгляд — острый, как лезвие. Пробежался глазами по её телу, потом снова вернулся к её хитрым, чёрным очам. Его губы скривились в почти злобной недоверчивости. — Угу, — буркнул он глухо и коротко, отодвигаясь на стуле, словно спасаясь от атаки в упор. Но Боми это только завело — она потянулась пальчиками к его руке, провела по столу чуть ближе… Ю Бин в ответ резко отдернул локоть и прищурился — будто хотел сказать: «ещё раз — и ты без пальцев». Молчал, но колкий взор говорил за него. Он не любил прикосновений, особенно от пьяных незнакомок. — Оууу, — выдохнула Боми, чуть обиженно. — Колючий такой… У Ин, сидящий рядом, закатил глаза и, откинувшись на спинку, процедил с сарказмом: — Ах, да, конечно же… Хёк, наблюдая за этим парадом страстей и отторжений, с ленивой ухмылкой подпер щеку и тихо кайфовал с этой драмы. Всё это было лучше любого сериала. Он не собирался вмешиваться — просто смотрел, будто на заваренный чайник, который вот-вот вскипит. А Боми… Боми будто и не замечала отказа. Она уже выпрямилась, откинулась чуть назад, расставила ноги и устроилась по-хозяйски, как будто пришла в дорогой ресторан, где она звезда, а не в вонючую забегаловку. И её глаза продолжали цепляться за Ю Бина вновь, будто тот — новый фаворит на одну ночь. У Ин сначала лишь хмыкнул, когда Боми проигнорировала его приветствие. Хмыкнул, как обычно — с налётом ленивого «да мне плевать». Только вот внутри это было совсем не похоже на безразличие. Она сидела слишком близко к Ю Бину. Смотрела на него слишком уж… заинтересованно. И когда её грудь почти касалась стола, а пальцы тянулись к чужой руке, У Ину захотелось взять эту руку и отшлёпать — не ради дисциплины, а чтобы напомнить, чья это женщина… хотя она никогда и не была его женщиной. У Ин знал Боми давно. Слишком давно, чтобы считать её просто очередной любовницей. Они были как порох и пламя — когда она была пьяной, её тянуло к нему словно магнитом: шепот в ухо, мокрые поцелуи в коридоре, быстрые ухмылки с подтекстом, слова вроде: «Убежим? Я знаю отель по пути». Он всегда знал, что стоит подыграть — и она рядом. Прямая, колкая, не прячущая желания за кокетством. Она не заигрывала — она хотела, и это было честно. Он привык к этому. К ней — такой. Но сейчас… Сейчас Боми вилась возле Ю Бина, будто тот — её новая игрушка. Она поворачивалась к нему всем телом, улыбалась, строила свой «под пьяную» флирт — тот, от которого раньше У Ину было позволено сходить с ума. И вот теперь — это всё происходило у него перед глазами, и явно не для него. Он почувствовал, как челюсть предательски сжалась, забитые тату пальцы скользнули под стол и медленно сжались в кулак. На лбу выступила едва заметная складка. Он ненавидел это. Он ненавидел само ощущение, что ревнует. Кто вообще дал ему право ревновать? Они ведь не были парой. Никогда. Она была раздражающей, дерзкой, пьяной, вульгарной — и чёрт возьми, привлекательной, именно поэтому он раз за разом возвращался к ней. А теперь… Он наблюдал за тем, как она вываливает своё очарование другому. Чужому. Не ему. — Да блядь, — выдохнул он себе под нос, едва слышно. Змей откинулся на стуле, закинул руку за спинку соседнего, будто хотел показать расслабленность, но всё тело выдавало напряжение.  Ю Бин даже не смотрел на Боми, а У Ин видел — видел каждую гримасу неловкости на лице сучеглазого гонщика, и… это было ещё обиднее. Она ластится, а тот — как будто под кожей ёжится от неё. А она всё равно лезет. И гаду от этого становилось только хуже. Это была не просто злость. Это была его территория, пусть даже никто не подписывался под этим вслух.  И кто дал право Ю Бину — этому новенькому, с красной башкой — так игнорировать её?  И кто дал право ей самой — так вольно вести себя? Где её шепот: «Пошли, я соскучилась»? Где привычная усмешка, что всегда была только для него? Парень отвернулся, будто чтобы взять салфетку со стола, но по сути — просто чтобы не видеть, как её пальцы почти касаются чужой руки. «Сука», — пронеслось в голове, коротко и со злостью. У Ин ненавидел проигрывать. И особенно — в своих собственных играх. В воздухе повисает напряжение, будто кто-то резко выключил музыку — но не смех, нет… Смех замирает на середине, превращаясь в удивлённое молчание. Квон Хёк, всё ещё подпирая щеку, весело прищуривается, откидывается чуть дальше на стуле и тянет из стакана: — Ну началось. А Ха Джун на этот цирк даже не смотрит. Он чинно откусывает от какой-то закуски, но бровь его дрожит — видит же, что его змеиный товарищ на взводе. Джи Ён же, чья румяная щека почти сливается с флагом её родной страны, чуть шатается, держась за бутылку соджу, и пьяно-протяжно тянет: — Боми-и-и… оставь его. Это ребёнок. В тот момент гримаса на лице Ю Бина становится чем-то между «бля, закопайте меня» и «ещё слово — и я взорвусь». Лицо слегка розовеет — то ли от алкоголя, то ли от ярости, то ли от стыда. Но Боми, вся такая лукавая, тёплая и пьяная, даже не думает отступать. Она улыбается, грудь всё ещё демонстративно прижата к краю стола, руки тянутся к Ю Бину… пока не доходит смысл сказанного. Бровь взлетает. — В смысле?.. — хрипло выдыхает лисица. Китаянка, не поднимая головы, заливается самодовольным, пьяненьким смешком и добавляет: — Он ещё в шко-о-ле учится… В этот момент с Боми слетает весь флер ночной богини, как с клубной Золушки, у которой пробило полночь. Она резко отстраняется, садится прямо и хватается за голову, глядя на Ю Бина с выражением донельзя потрясённой. — Мальчик… — тянет она в ужасе, — тебе девятнадцать хоть есть? Наступает второй акт тишины — но уже не напряжённой, а удивлённо-смешанной. У Ина скребёт по столу ногтем, закатывая глаза: — О боже… Квон Хёк просто начинает пускать неловкие смешки в ладонь: — Ну всё. Минус репутация. А Ю Бин… Он поднимается со стула. Сначала молча. Потом медленно выдыхает и слегка агрессивно бросает: — Да пошлы вы все. И уходит к выходу. Дверь хлопнула, и за столом стало особенно тихо. Даже слишком. Все остались сидеть на своих местах, как после взрыва петарды в тесном помещении. Квон Хёк цокнул языком и вяло потянулся.       — Ну всё, скучно стало, — пробурчал он, поднимаясь со стула. — Если кто подерётся — позвоните. Он кивнул, скорее в пространство, чем кому-то конкретно, и вышел в ночь — довольный своей дозой живого абсурда. Ха Джун же чуть сдвинулся на месте, уже предугадывая следующее. Он видел, как У Ин таращился на поверхность стола, ведь брюнетка ни разу на него и не взглянула с тех пор, как начала виться вокруг Ю Бина. Даже сейчас, после того, как парень ушёл, она сидела, закусив губу, грустно глядела в след закрывшейся двери. — Отойдем ненадолго, Джокер. У нас дела, — коротко бросил У Ин, поднимаясь. Ха Джун как по команде встал, но, как всегда, задержался на секунду. Посмотрел на Джи Ён — с мягкой тревогой. Всё ли нормально? Можно ли оставлять их с Боми вдвоём? — Мы… скоро, — сказал он ей тихо, почти извиняющимся тоном. Джи Ён, хоть и пьяна, кивнула с лёгким понимающим выражением — конечно же, она знала, какие это «дела».  Но… никаких поцелуев. Никаких «береги себя». Ни капли публичных чувств и переживаний. — Ты уверен, что нормально оставлять их? — вполголоса спросил Ха Джун, всё ещё на полшага позади. У Ин раздражённо фыркнул: — Это не им нужна защита. Это других посетителей надо будет спасать от этих двоих. И змей шагнул прочь, а Джокер, бросив последний взгляд на Джи Ён, без слов двинулся за ним.  Когда за парнями закрылась дверь, китаянка устало зевнула и уронила голову на стол. — Всё. Мы остались одни.

***

Каннам шумел. Гул ночной столицы был похож на клубный бит, который никогда не прекращался: — смех, такси, визг каблуков по асфальту, крики уличных зазывал, отдалённые хлопки байков и аромат перегретого масла от фудтраков. Всё это сплеталось в фон, который невозможно было выключить — он просто становился частью дыхания. Но внутри забегаловки на углу — той, что этим вечером стала «их местом» — было заметно тише. Люди разошлись, и никто уже не танцевал, не кричал и не вёл себя так, будто мир завтра исчезнет.  Свет над столиком слегка мерцал — старый, идеальной вписывающейся в это дряхлое помещение. На пластиковых стульях осталось только двое: Боми и Джи Ён. Почти пустая бутылка соджу стояла между подругами, как граница, которую никто не хотел пересекать. Рядом, у их кривых от перепитого лиц — слипшийся кимпаб, полурасплавленный сыр на токпокки и два стакана с пивом. Из колонок где-то над над стойкой едва слышно лилась старая песня Lee So Ra. Уголки заведения погружались в сумерки, будто и не было неона за окном. Джи Ён устало сгорбилась, подперев щёку рукой. Легко растрепанные из пучка волосы спадали на плечо, взгляд сиреневых очей расфокусирован. Она уже было потянулась за стаканом, как Боми резко перехватила её запястье. — Эй. Не забывай, почему я тебе запрещаю пить, — в её голосе мелькнуло что-то между раздражением и заботой. — Вот забудешь снова корейский… и как я тебя пойму?! Китаянка фыркнула, откидываясь на спинку стула. — Ну хоть глоточек… — Терпение, Джи Ён-и. Только терпение, — Боми усмехнулась, закатывая глаза. — Джокера хоть пожалей, а то прийдется ему до утра разгадывать твой шанхайский шифр.  Минута тишины. Усталый выдох. Песня сменяется на что-то электронное. Боми смотрит на подругу исподлобья и лениво, но с утаенной хитроцой тянет: — Кстати… а что там у тебя с ним? И будто кто-то щёлкнул пальцами — Джи Ён протрезвела за одну секунду. Никакого алкогольного тепла на лице — только вспышка паники, будто её поймали на чём-то слишком личном. Сиреневые глаза — такие узкие от генетики и вечерней сонливости — в тот момент резко распахнулись, точно у кошки, застигнутой врасплох. Щёки моментально вспыхнули алым. Джи Ён даже слегка дёрнулась, будто от горячего пара, и тут же отвернулась к окну — туда, где проносились мерцания фар.  — Ты о чём? — буркнула она, стараясь говорить ровно, но голос выдал её — чуть хриплый и слишком быстрый, будто он бежал вперёд слов. Джи Ён потянулась за стаканом с хмельным напитком — лишь бы занять руки, лишь бы отвести глаза. Но стоило сделать первый глоток, как следующий вопрос Боми прошёл прямо по горлу лезвием: — Ну-ну, — протянула та с игривой, почти лисьей усмешкой. — Подруга, ты покраснела как помидор. Не ври мне. Давай выкладывай — вы уже трахались?.. "Вы уже трахались?" Китаянка поперхнулась и испуганно закашлялась, спрятав румяное лицо в локоть. — Ой! — Боми громко захлопала в ладоши, подалась вперёд через стол и заговорила с азартом, словно раскусила преступника. — Что?.. Серьёзно?.. Я попала в точку? Джи Ён-и, почему ты мне не рассказала?! Лисьи очи горели — будто она поймала подругу на горячем. Та самая довольная ухмылка расползлась по лицу, пока Джи Ён, яростно пыталась отдышаться и прийти в себя.  Она тут же неловко опустила голову, словно что-то уронила себе в тарелку. — Не было у нас ничего… такого, — тихо пробормотала Джи Ён, почти шёпотом, так, что Боми едва расслышала. — Ага, — вытянула лиса, с подозрением прищурившись. — Ничего «такого» — это как? Ты постоянно у него в койке с ночёвками! Хочешь и дальше меня кормить своим «ничего такого»?! Боми ткнула пальцем в воздух, рисуя невидимые кавычки. — Признавайся, маленькая грешница… Иначе я устрою тебе серьезный допрос с фонарём и дубинкой! Джи Ён опустила глаза. Лёгкая дрожь пробежала по пальцам, которыми она обхватывала стакан. Не от страха — скорее от того, как раздели её до кожи, просто словом. Привычка — всё держать в себе, не показывать ничего. Даже счастье. Она попыталась что-то сказать. Но всё, что получилось — вновь тихие, слишком аккуратные слова. — Просто… как бы это сказать… Ну… — выдохнула она наконец, а потом сорвалась. — Да не было у нас секса!!! Но стоило ей услышать собственный голос — резко, громко, будто выстрел в тишину — как она тут же осознала, насколько именно громко это прозвучало. В забегаловке воцарилась короткая, но донельзя выразительная тишина. Пара уставших офисных работников за соседним столом замерли, повернув головы. Мужчина в углу, до этого спавший носом в кимчи, вдруг поднял глаза, тихо хмыкнул и снова уткнулся в миску. Даже официантка у стойки остановилась на полпути к кухне. — Вот блядство, — тихо выдохнула Джи Ён и сползла лицом вниз, почти уткнувшись лбом в стол. Щёки запылали с новой силой. А Боми медленно открыла рот, потом закрыла, потом снова — и взорвалась диким хохотом. Её трясло, слёзы катились из хитрых очей, окончательно смазывая макияж. Девушка схватилась за живот, ведь от смеха ей стало даже больно.  Она пыталась отдышаться, но получалось плохо. — Джи Ён-и… — выдавила она сквозь звуки чайки. — Ты такая честная!!! Джи Ён, не поднимая головы, вслепую потянулась к бутылке соджу, нашарила её пальцами, будто спасательный круг, и залпом сделала несколько глубоких глотков. Горло обожгло, в желудке вспыхнул огонь, а скривленное от стыда лицо разгорелось ещё сильнее. Она громко выдохнула, стерла с губ влагу и только после этого недовольно пробурчала: — Ты — отвратительна. — Спасибо, я знаю, — довольно всхлипнула Боми, смахивая последнюю слезинку. — Но только потому, что ты слишком милая. Господи, у меня до сих пор в ушах звенит: «НЕ БЫЛО У НАС СЕКСА!!!» — хахаха… ай… боже, прости, мне плохо… Джи Ён выдохнула тяжело, будто сбрасывала с плеч невидимый груз. Алкоголь уже плескался в крови — щёки жгло, голова слегка кружилась, но именно это, наверное, и стало толчком: сказать вслух то, что давно гложет, но не выходит. — Мне просто… страшно, — проговорила она почти шёпотом, уставившись на поверхность стола. Пальцы на нем дрожали. — Знаешь, несколько раз мы делали это… ну… руками… Боми чуть приподняла брови, но пока молчала, наблюдая, как подруга чуть склоняется вперёд, будто прячется. — Мне было ужасно стыдно… — продолжила Джи Ён, запинаясь, — но Джокер меня успокаивал. И каждый раз я… блядь, в общем… всё было отлично. Даже очень… — О! Он тебе дрочи-и-и-ил?.. И ты, походу, кончила-а-а… — воскликнула кобра, вытянув шею, как будто словила настоящий инсайд. Джи Ён подумалось, что она сейчас сойдет с ума. Она прищурилась. Холодно. Угрожающе. Так, как будто вот-вот швырнёт в Боми бокалом. — Утихни, — процедила она сквозь зубы. — А то ничего рассказывать больше не стану. Боми тут же замерла. Подняла обе ладони, будто сдается, и с серьёзной миной кивнула. Всё, мол, молчу. Я — тень. Джи Ён немного расслабилась. Голос её теперь был тише, почти теплее. Но в нём всё равно таилась осторожность. — Я тоже пыталась ему… — Подрочить?! — радостно воскликнула Боми, но тут же прикрыла рот ладонью, поняв, что сболтнула лишнего. Китаянка закатила глаза, взяла бокал и одним глотком добила остатки соджу. Горло вновь обожгло, и она скривилась, прикрывая губы тыльной стороной ладони. — Всё! Молчу-молчу! — пискнула Боми, вытянув руку с клятвенной миной. Джи Ён посмотрела на неё так, словно ещё чуть-чуть — и со стула выкинет, но в уголках её губ всё-таки дрогнула едва заметная улыбка. — В общем… — китаянка опустила голову, глядя на свои колени. — Я правда старалась. Но получилось… плохо. — слова давались тяжело, будто приходилось выжимать их из самых скрытых уголков души. — У меня… ну… совсем нет опыта в таких делах. — она на секунду замолчала, а потом добавила уже шёпотом: — И за всю жизнь я… я целовалась только с ним...  Боми смягчилась. Улыбка её стала не такой лукавой, а скорее — тёплой, настоящей. Она наклонилась вперёд, положив подбородок на руку, и чуть приподняла брови. — Он кончил? Джи Ён фыркнула и скосилась на неё с презрением, будто хотела прожечь взглядом. Но быстро сдалась — губы дрогнули, и она всё же едва заметно кивнула, почти не поднимая глаз. — Ну вот! — пожала плечами Боми, с видом специалиста. — Значит, не всё так плохо, как ты думаешь! Джи Ён задумалась. Слова подруги, как ни странно, немного согрели. Но в груди всё равно тянуло неприятное — стыд, неловкость и что-то, похожее на вину.       «Мне не хочется говорить о нём вслух… не так. Не вот так. Даже Боми. Особенно Боми. Я ведь люблю его. Слишком сильно… Ха Джун — не просто кто-то. Не просто парень, с которым "что-то было". Больше не стану не болтать о нём. Ни намёком. Ни словом. Только о себе. Только то, что касается меня, а не нас». Китаянка тихо выдохнула, старательно пытаясь собрать в мыслях предложение из корейских слов. — Просто… это ведь Джокер. Он… особенный. Он столько для меня делает. Заботится, как никто до него. И я… не хочу быть для него… ну, какой-то… неумелой. Или… Слова запутались, повисли в воздухе. Она смолкла. Боми изменилась. Вся задорность, весь яд — как рукой сняло. В лисьих очах на секунду проскользнула боль, такая узнаваемая. Брюнетка выпрямилась, отставила стакан, и с мягкой, почти материнской улыбкой посмотрела на подругу. — Джи Ён-и, это нормально. Нормально, что ты переживаешь. — тон стал чуть тише, почти интимнее. — Я тоже когда-то была такой. Совсем. Глупая, наивная, не понимала ни своего тела, ни чужого… И боялась. — Боми замолчала на секунду, будто вспомнила что-то важное. — Только, знаешь… самое важное — не техника и не опыт. А то, как ты относишься к человеку. И как он — к тебе. — она наклонилась чуть ближе и мягко добавила: — Джокер любит тебя… я это вижу. А любящий человек не станет давить… не станет попрекать тебя или заставлять делать то, чего ты сама не желаешь. Ты будешь ему нравиться… даже если сделаешь всё немного криво, ха-ха. Джи Ён тихо улыбнулась. Это была такая редкая, нежная улыбка — как первая капля дождя на сухой земле. Потому что впервые кто-то не осудил. Не поддел. Не высмеял. А просто… понял. Боми же закашлялась, велев голосу держаться ровно, но немного не удержалась — алкоголь дрожал в её словах, как трещат ветки в костре: — Думаешь, я всегда такая была? — её голос сорвался в ностальгическое хрипенье. — Крутила мужиками, как хотела?.. Джи Ён‑и, я потеряла девственность в шестнадцать. И… знаешь… это был не лучший опыт. Да и вообще… Она тяжело выдохнула, а в её очах на мгновение мелькнула тоска — дождливая, сероватая, несмотря на теплый свет лампочки. — Я не хотела этого. Меня заставили. За столом на мгновение повисла тишина, такая гаснущая, что в уши резануло от неожиданных криков из других углов забегаловки. Джи Ён резко подняла голову, словно встряхнулась от чего-то холодного. Её лицо застыло — стальное, как всегда. Но глаза… сиреневые глаза раскрылись широко — прозрачные, словно вода ледника. Там не было осуждения. Были лишь непонимание, «как», жалость… и тихое эхо боли. Вспомнилась ей и та сычёвка в коридоре своей прошлой квартиры, когда её первые шестнадцать были изуродованы страхом: страхом тяжелой тени, давящей её спину, и неясными языками на коже. Как будто память жалобно подняла ту сцену, где жестокий якудза ехидно смеялся, пока она — беспомощный ребёнок — лежала на студёном полу. Ей стало не по себе — грудь сдавило, в горле пересохло. Джи Ён отвернулась и медленно опустила голову, глядя на свои ладони. — Ты… не одна, Боми, — слова вырвались тихо, шёпотом, но в них было столько тепла и понимания, что их могло бы хватить, чтобы согреть месяц зимы.  Было видно, как Боми дрогнула — словно впервые почувствовала плечо, на которое можно опереться. Но она не плакала — слишком много лет прошло, чтобы слёзы могли выжечь что-то новое. Брюнетка просто сидела, будто сжавшись сама в себя, но не от боли — от воспоминаний. — …Ты знаешь, — вдруг выдохнула она, отставляя стакан с пивом и на секунду выпрямляя спину, — когда У Ин притащил тебя в бар, я сразу поняла, что ты не простая. Она усмехнулась. Но на этот раз в этой усмешке не было яда. — Я… глянула на тебя, и знаешь, кого увидела? Пауза. Боми закатила глаза, будто смеялась над самой собой — привычка такая, спасительная. — Себя. Маленькую. Сидящую на комнатке в том дряхлом доме над Паджу. Где окна заклеены газетами, и пахнет старым уксусом, и… где в зеркале, ещё бабкином, я видела себя — закрытую, молчаливую, будто слова в горле застряли. Тебя тогда будто в то зеркало кто-то воткнул. Один в один. Она хмыкнула, качнувшись чуть вперёд. — Я думала: «Вот ещё одна… Не скажет ни слова, пока не взорвётся». И знаешь, мне почему-то сразу захотелось, чтобы ты — не лопнула. Чтобы тебя кто-то понял раньше, чем ты начнёшь задыхаться от собственного молчания. Боми подняла глаза — тёплые, внимательные. Уже не насмешливые. Уже не пьяные. — Ты не ошиблась, что пришла к нам, Джи Ён-и. И не ошиблась, что доверилась мне хоть на каплю. Я знаю, ты не из тех, кто легко открывается. Но ты… чертовски сильная. Я это сразу поняла. На несколько секунд между ними повисла тишина. Не неловкая — честная. Такая, которая греет в груди и оставляет след, как пар на холодном стекле. Хитрая лисица всё же многозначительно ухмыльнулась, но уже мягко: — И всё же… он тебе дрочи-и-и-ил, да? — Боми… — резко скривившись протянула Джи Ён,  обхватив лицо ладонями, — ты опять всё испортила. Обе рассмеялись — с облегчением, с тем теплом, которое случается только между теми, кто однажды выжил внутри одинаковой тьмы.

***

Каннам за полночь был будто выжат. Неоновая мишура, что ещё час назад резала глаза, теперь казалась противно размытой, вялой, будто столица сама напилась и устала веселиться. Люди расползлись по клубам, кой-какие официанты дожёвывали последний рамён у подсобок. Пахло пролитым пивом, липким уличным сахаром и мокрым асфальтом — этот район дышал перегаром и сигаретным дымом. Забегаловка, в которой недавно сидели шаббатовцы, уже закрылась. Металлические ставни ползли вниз с грохотом, как веки у самих посетителей. Джи Ён висела на Боми, как уставшая обезьяна. Маленькая, сгорбленная, с выбившимися из пучка чёрными прядями. Ремешок от сумки соскользнул на локоть, а глаза метались — пьяные, полуприкрытые, но полные какой-то возмущённой энергии. — Оскорбление чувств китайского народа… — раздражённо бормотала она на мандаринском, подвывая где-то между злобой и комизмом. — Неуважение к чувствам почти полутора миллиарда людей!.. Она пыхтела, мотала головой, уткнулась в плечо такой же вымотавшейся Боми, продолжая возмущаться всё громче и непонятнее, будто сама себя пыталась убедить, что права. — Мы… У Ин… Джокер… ждать надо… нам… — с трудом протянула Джи Ён, наконец-то выдав из себя связную корейскую фразу. Слишком много усилий. Каждое слово как камень изо рта. Боми лишь устало кивнула. Она выглядела не лучше — красные глаза, растрёпанные волосы, размазанный макияж. Лисица молча достала сигареты, чиркнула зажигалкой и сунула одну в рот Джи Ён. Но китаянка отстранилась, дёрнула головой, выронив невнятное: — Я курить… Джокер не… не целовать… — заплетающимся языком пробормотала и убрала сигарету прочь. Смешно. Больно. Глупо, но всё же честно. Боми хмыкнула. Вскинула брови — удивлённо, даже восхищённо. — Ладно-о-о… — тихо протянула она и, хихикнув, погладила подругу по разлохмаченному пучку. — Мне больше достанется. Они стояли так под фонарём, как две выбившиеся из ритма ноты. Потерянные, но всё ещё на одной мелодии. И тут Джи Ён неожиданно заговорила, оттолкнувшись от плеча Боми. Глаза её были полураскрыты, а губы — сжаты всерьёз. В ней будто просквозило что-то трезвое, глубокое и слишком старое. — Что между ты… и У Ин? Что между-у-у… вами? — язык путался, но голос звучал с нажимом. — Я У Ина ру… ругала. Заставила извиняться перед Бо-о-оми… В словах была забота. Даже нет — ярость в защиту. Та, что не выветривается даже после пяти бутылок соджу. Боми затихла. Табачный дым плавно скользил вверх, будто и он не знал, куда теперь. Она выдохнула носом, оглядела ночной Каннам, где всё стало чересчур большим, чересчур громким. Слишком пьяным для правды. Но сказать что-то нужно было. Хотя бы одно слово. Или два. Хоть какое-нибудь «всё нормально» — но этого уже давно не было. Ни с кем. Ни внутри. Ни с У Ином. Джи Ён с трудом держала голову прямо — всё внутри будто качалось, как палуба в шторм. Пьяная волна выматывала, язык путался, а мысли плыли медленно, будто в смоле. Но всё равно она подняла глаза — тяжёлые, но ясные. Посмотрела на Боми. Та стояла чуть поодаль, прикуривая сигарету, но взгляд её был не здесь. Не в Каннаме. Не в этом часу. Не даже в этой жизни. Китаянка почувствовала, что-то не так. Не то, чтобы ей были интересны чужие переживания — она сама давно похоронила их глубоко под кожей. Но в Боми — гордой, язвительной, колкой — вдруг что-то осело. Не на показ, не вслух. Но тяжело. Давяще. Словно внутри неё гудел невидимый, давно не звучавший колокол. Лисица выдохнула медленно, слегка напряженно. Посмотрела на дым, на чёрное небо, потом — на Джи Ён, не пытаясь даже скрыть ту странную усталость, что стояла в её очах. — Я влипла по полной, — глухо тянет Бомс. Без позы, без игры, без хищной ухмылки. Просто честно. Джи Ён моргнула. Слово зацепилось где-то под грудью. Она хотела спросить — в кого? как? почему? — но не успела. Боми продолжила. — Я не могу его видеть. И дело даже не в том, что мы тогда поссорились, — пауза. — Да, он меня задел. Начал заливать про мою мать, про мою семью… — она усмехнулась, но как-то по-безнадежному. — Но, блядь, я давно уже не ребёнок. Меня таким не обидишь. Так что… не в этом дело. Повисла тишина. Глухая, хрупкая, как тонкий фарфор. Джи Ён даже замерла. И тут — удар. — Я влюбилась, — сказала Боми. Словно воздух вокруг стал плотнее. Словно весь Сеул затих — даже гул проезжающих машин будто отдалился. Китаянка распахнула глаза, едва не качнулась вперёд от удивления; слова застряли где-то на языке, но не вырвались. Она только открыла рот — и тут сбоку, будто нож в кадре, раздался знакомый, чуть хриплый голос: — Йо, мы вернулись. Боми прикрыла глаза — Джи Ён резко повернула голову. Перед ними стоял У Ин. Тот самый. В чёрной ветровке, с усталой ухмылкой, с забитыми тату кистями. А за его плечом — Джокер, что первым делом глянул на свою Джи Ён.   Боми не шевельнулась. Лишь медленно затушила сигарету об стену. И, что ей несвойственно, ничего не сказала. Джи Ён в молчании переводит взгляд с одной змеи на другую. Глаза у неё всё ещё чуть мутные от пива с соджу, но напряжение в воздухе настолько густое, что пробирает даже через алкогольную пелену. Девичьи пальцы сами собой стискивают край футболки, будто ей нужно за что-то уцепиться, пока всё вокруг покачивается и плывёт. Уставшая лисица, не глядя ни на кого, неожиданно обнимает низенькую китаянка. На этот раз — по-настоящему. Без колкости, без пьяных смешков. Тихо, почти матерински. Она мягко приглаживает сбившийся в беспорядочный пучок волос Джи Ён, шепчет еле слышно: — Я пойду. И она уже почти делает шаг вперёд, как вдруг сзади — голос У Ина. Голос не просто обыденный, а с тем знакомым нажимом, от которого люди непроизвольно сжимаются в плечах: — Подвезти? Боми останавливается. Резко. Как будто весь мир вокруг щёлкнул на паузу. Она оборачивается. Медленно, словно этот поворот головы требует усилий. Смотрит прямо на парня, не мигая. И на её лице — ни тени привычной дерзости или пьяного флирта. Никакой улыбки. Только глаза, полные чего-то совершенно нового. Не обиды. Не раздражения. А чего-то гораздо глубже и тревожнее. Эта серьёзность сминает всё веселье последних часов, будто оно было лишь жалкой ложью. В ней — усталость, и злость, и сдержанное «не смей». Боми словно говорит всем видом: «Не приближайся. Хуже будет». Она не отвечает. Просто смотрит. Прямо. До конца. И — уходит. Шаг за шагом. Тихо, но твёрдо, слишком трезво для своей пьяной походки. А У Ин остаётся стоять с чуть приоткрытым ртом, но не из удивления — из чего-то другого. Что-то внутри него… сжимается. Не желудок, не лёгкие. А именно сердце — в том месте, где за много лет он так ничего и не научился по-настоящему чувствовать. Парень машинально делает шаг вперёд… и останавливается: поздно.   Июньский Каннам становится слишком холодным.

***

Небо над городом было тяжёлым и влажным, будто скопилось в нём всё уличное тепло, дым от жареной курицы, пряностей и табака. Вдалеке под гулкие аккорды уличного кавера смешивались голоса тусовщиков — смеющиеся, ругающиеся, поющие. Свет неона плавно растекался по мокрому асфальту, и казалось, что Сеул живёт на пределе — между сладким сном и мучительной бессонницей. Компания плелась сквозь этот шум и яркую какофонию. Но вдруг Ю У Ин резко остановился и возмутился, голосом, полным недовольства: — А на кой чёрт тебе понадобилось именно в Хондэ переться?! Вэньчэн, уже полтора первого ночи! Спать пиздуй! Он шёл чуть впереди, но всё же обернулся на свою подругу и застыл от того, что увидел. Потому что Джи Ён — обычно холодная, словно лёд, сдержанная и «камнееблая» — сейчас была совсем другой. Она слабо покачивалась на ногах, нежно вцепившись в руку Джокера. Тот, огромный и угрюмый, на миг растерялся — на его лице впервые за долгое время появилась лёгкая смущённость. Китаянка прижалась щекой к его плечу, прикрыв глаза, и с пьяным, почти детским упоением ластилась, словно домашняя кошка, которая нашла своё место. Её пальцы слегка сжимали рукав его футболки, иногда хитро сползая к линиям татуировок.  — Да ты что, с ума сошла?.. — пробормотал У Ин, моргнув несколько раз. — Джокер, ты чё с ней сделал?!! Джи Ён пустила тихий смешок, прижимаясь ближе. Её дыхание стало чуть влажным и мягким на плече Джокера, который, чувствуя это тепло, смущённо опустил глаза, и, почесав затылок, попытался вернуть своей стальной морде серьёзность — но глаза выдавали: он одновременно сбит с толку и… счастлив. — Ты не устала? Может, домой пойдем? — сказал он тихо, глядя на девушку с нежностью, которую обычно прятал глубоко внутри. Ю У Ин вздохнул, ощутив, как внутри него зазвучал какой-то резкий диссонанс. — Окей, я в ахуе, — сказал он тихо, почти себе под нос. Сеул продолжал жить своей бессонной жизнью, а они шли дальше — рядом, почти слившись в одно целое, и впервые за долгое время Джи Ён казалась по-настоящему радостной. …Где-то сбоку, ближе к шумной подворотне, внезапно собралась толпа. Громкие крики, визги, сорванные голоса и звонкий бах — словно что-то взорвалось. Их компания по привычке дёрнула взглядами в ту сторону. — Что там опять? — буркнул У Ин, карикатурно прищурившись. Мимо прошли двое парней в одинаковых бомберах, хохоча и обсуждая чей-то «рекорд». Впереди, под вывеской с яркими лампами, стоял старенький силомер — та самая боксёрская груша на пружине, по которой обычно мерялись в пьяной удали и самооценке. У одного аж футболка взлетела от силы удара — а груша отбросилась назад с жутким скрипом. Сброд оживлённо гудел: кто-то уже достал телефон, кто-то махал деньгами, делая мелкие ставки. — О-о-о, — протянул У Ин, завелось в нём озорство. Он обернулся, надменно приподняв бровь. — Не хочешь ударить, Джокер? Громила едва заметно нахмурился. Отстраненно глянул на толпу, на дёргающуюся грушу, потом на У Ина, в змеиных очах которого блестела чистая провокация. — Нет, — тихо выдал он, почти лениво. — Если ударю со всей силы, то сломаю. Сказано это было без тени понтов. Сухо, спокойно и совершенно буднично. У Ин прыснул от неожиданности, хрипло хохотнув: — Да ну тебя… Хвастун. Но что-то в его ухмылке дрогнуло — он знал, что Джокер не врал, ведь этот парень действительно был способен сломать — грушу, доску… ребро… челюсть… На улицах его считали легендой, о нём шептались даже те, кто никогда не дрался. — Ладно, — ухмыльнулся гад, откидываясь назад, будто разминая плечи. — А ты, Вэньчэн? А Джи Ён в этот момент всё ещё ластилась к Ха Джуну, прижимаясь к его боку, и вяло покачивалась на месте, словно уже засыпала стоя. У Ин чуть наклонился к ней: — Хочешь ударить, нет? — повторил уже громче. Китаянка распахнула одно око, глянула на товарища, как на говорящий холодильник. Потом медленно, с задержкой, перевела взгляд на грушу… на толпу… снова на Джокера… и наконец обратно на У Ина. — Чё?.. — переспросила она на смеси китайского акцента и похмельного недоумения. — Ударить, — коротко, по-слогам, пояснил он. — Ты. Она ещё пару секунд складывала всё в голове, как будто перебирая детали пазла. И всё же, наконец, хмыкнула и, уткнувшись лбом в плечо Джокера, пробормотала: — Неа. У меня руки слабые, — пауза. —И вообще, я сплю. Джокер слегка покраснел. Его уши заложило от тепла её дыхания, и он слабо сглотнул, будто хотел что-то сказать, но передумал. — О боги, — простонал У Ин, закатив глаза. — Мне срочно нужна новая компания. Он отвернулся и пошёл в сторону автомата с напитками — где, как он верил, можно было отыскать хотя бы каплю здравого смысла. А Джи Ён и дальше висела на руке своего парня — ленивая, тёплая, шепчущая под нос какие-то неразборчивые глупости. Она уже почти клевала носом, пока не подняла глаза и вдруг замерла. Сбоку, через дорогу, ярко светился круглосуточный магазинчик. Из его стеклянной витрины струился неон — ровный, холодный, почти стерильный. Белые лампы, полки — и на верхней, ближе к кассе, они. Сигареты. Китаянка сузила глаза, будто сомневаясь в реальности происходящего. Потянулась вперёд, вновь щурясь, как будто проверяла: не мираж ли? Яркие пачки стояли в ряд, чёткие, притягательные. Она мгновенно почувствовала их вкус — горьковатый, едва сладкий, с привкусом свободы. — 我要抽烟啦……真的好想抽…… — проворчала она почти себе под нос, с ноткой раздражённого отчаяния. Джокер, всё ещё держа её за руку, нахмурился: — Чего? Но Джи Ён уже вывернулась из его пальцев, как скользкая рыбка. Отпустила чужую руку, будто и не держалась вовсе. Её шаги — неуверенные, но целеустремлённые — унесли её прочь, в сторону спасительного оазиса. Покачиваясь и чуть задевая ногой бордюр, она пересекла улицу. Одна рука служила поддержкой, вторая держалась за ремешок сумки, словно он служил ей якорем. И магазин знал, что она идёт — двери отворились заранее, послушно пропуская свою богиню ночной никотиновой охоты. Ха Джун остался на тротуаре — вытянутый, как тень под уличным фонарём, с приподнятой бровью и едва уловимым напряжением в плечах. Его взгляд был прикован к стеклу, где маленькая фигура девушки металась среди полок с дешёвой лапшой. И уже через секунду к нему неспешно подошёл У Ин, сжимая в руке пластиковую бутылку ярко-зелёной корейской газировки. Он откинул волосы со лба, жадно отпил и шумно выдохнул, словно прошёл марафон, а не просто пересёк улицу. — Никогда бы не подумал, — тянет он с лукавой усталостью, — что Вэньчэн даст такого джазу… Змей усмехается, глядя вслед подруге, которая где-то между стойками уже наверняка с кем-то спорит.  Джокер не отвечает. Только чуть поднимает бровь — мол, «что вообще значит эта фраза». У Ин тут же фыркает и качает головой. — Да расслабься ты. Я имею в виду — никогда бы не подумал, что она может быть такой… ну, блядь, ты сам видел!  Он покачивает головой, будто не верит до конца в увиденное пару минут назад. Джи Ён, висящая на Джокере, мурлыкающая под нос, — для него это была почти мистика. Парни стоят молча. Город вокруг всё ещё кипит, мимо проходят компании — весёлые, громкие, пахнущие спиртом и дешевыми духами. Девушки игриво цепляются очами — сначала за У Ина: цепкого, дерзкого, всего в пирсинге и тату. Словно он сошёл со страниц глянца для бунтарей. На нём ветровка с логотипом «Шаббат», у шеи поблёскивает золотая цепь. Гад улыбается нагло, и флирт в его взгляде — как вызов. Потом Джокер — два метра с лишним живой стены. Широкие плечи, бритый затылок, серьга в правом ухе. На коже татуировки, будто вырезанные из ночи, чёткие, грубые, и в то же время странно завораживающие.  И всё равно — незнакомые тусовщицы им улыбаются, кто-то задерживается взглядом, кто-то чуть прикусывает губу. Но оба парня остаются невозмутимыми. Ни Джокер, ни У Ин даже не смотрят в их сторону. Потому что один из них ждёт, когда его маленький, возмущенный тайфун выйдет с пачкой сигарет и, вероятно, снова прицепится к его руке. А второй — думает о другой.  …Дверь магазинчика распахнулась с резким звоном, и Джи Ён выскочила в ночь, как выдох. Кондиционер внутри успел немного отрезвить её — в сиреневых очах стало чище, походка чуть ровнее, хотя в теле всё ещё жила легкая неуверенность и пьяная мягкость. В пальцах она вертела новенькую пачку сигарет, глядя на неё почти с любовью, будто только что нашла сокровище. Пару раз щёлкнула картонной крышкой, потом убрала в карман спортивных штанов и направилась к своим. Улыбнулась уголком губ — Джокер и У Ин всё так же стояли у тротуара, словно два охранника. Но стоило ей сделать шаг, как всё пошло наперекосяк. Бах! Плечом она задела прохожего — крепкого парня в чёрной куртке, окружённого друзьями. Он резко обернулся и, не теряя ни секунды, с хриплым раздражением выкрикнул: — Смотри, куда прёшь, шалава! Голос его был резким и злым, как щелчок по нервам. Джи Ён застыла, на мгновение прищурилась, будто не поняла, о чём речь, и, чуть наклонив голову, сдержанно ответила на мандаринском: — Извините. Она даже не посмотрела на него — просто прошла мимо, словно грязную лужу переступила. Но этим дело не кончилось. Позади послышались шаги и ядовитый смех. Тот парень и его дружки пошли следом, кидая ей в спину слова, как гнилые плевки: — Ты чё… корейского не понимаешь?! — Свалила бы обратно в свою провинцию, тупая сука!!! Джи Ён даже не обернулась. Подошла к Джокеру и У Ину, на лице — полное безразличие, взгляд уставший, будто она слышит таких ублюдков ежедневно и давно научилась не реагировать. — Идём, — тихо сказала она, встав между парнями. Но уже поздно. Ха Джун и У Ин молча стали перед ней Великой Китайской стеной. Первый чуть выдвинул плечо вперёд, заслоняя девушку. Взгляд светлых очей остыл до льда. Он смотрел на тех, кто только что позволил себе гавкать в её спину, и думал, кому же первому сломать челюсть. У Ин насмешливо выдохнул, словно вот-вот собирался пуститься в язвительную тираду — но даже он замолчал, увидев лицо своего товарища. Толпа на другой стороне улицы замерла. Кто-то доставал телефон. Кто-то просто смотрел, предчувствуя разряд. — Это чё… ваша девка, что ли? Ха-ха! — крикнул один из придурков. — Внимательнее присматривать за бабой своей надо! — добавил второй. Джокер не сдвинулся, даже не моргнул. Просто смотрел. Только подбородок его чуть поднялся — не угрожающе, а почти с презрением. И тут — почти шёпотом, прямо за его плечом — Джи Ён, голосом глухим, но ясным: — Пойдём домой, Ха Джун… Нам не нужны проблемы. Она всё ещё была пьяна, но последняя капля трезвости так и шептала ей: «Тебе не нужны проблемы с полицией». — Спокойно, дамочка! Думаешь, твой урод нам что-то сделает? — Или вот этот модник, что ли? — выкрикнул второй, кивая на У Ина, — а потом, указывая на Джокера, протянул с ухмылкой: — По роже видно — в драках ноль. Кто ж по еблу ножом мог так получить, ха-ха-ха! Эхо этих слов повисло в воздухе, как удар гонга. Хамский смех ударил по вискам, как сирена. Слова про «урода» и «нож в лицо» сгустились в воздухе, будто плевок в самое сердце. Джи Ён замерла — и вдруг её пальцы сорвались с руки Джокера. Она развернулась к нему, посмотрела снизу вверх, будто прощаясь с чем-то внутри себя, и негромко, почти шёпотом, сказала: — Подержи. И прежде чем он успел спросить, в его ладонях оказалась женская сумка. Он поймал её на автомате — и ровно в тот момент Джи Ён сделала шаг вперёд. Ни единого слова. Только тишина, натянутая до звона. Потом… Бам! Первый удар прилетел точно в челюсть того самого крикливого выродка. Его тело дернулось, как от электрического разряда, и рухнуло на землю, сбивая с ног кого-то из прохожих. Воздух взорвался ахами. Незнакомая зевака рядом выругалась. Джокер даже не моргнул, лишь резко приподнял бровь, а У Ин с присвистом отхлебнул газировку. — Ого, — пробормотал он. — Кажется, прошлая Вэньчэн вернулась. А Джи Ён уже двигалась дальше. Следующий парень не успел даже отшатнуться — кулак впечатался ему в скулу, развернув голову с треском, и он осел на корточки, держась за свою окровавленную морду. Третий бросился к ней, явно решив остановить её грубой хваткой, но… Ошибся. Она перехватила его руку с таким точным движением, что тот не понял, как оказался перевёрнутым вверх ногами. Тело с глухим шлёпком врезалось в мокрый асфальт. Вокруг забурлила толпа — одни снимали на телефоны, другие пятясь отходили, кто-то визжал от восторга, словно начался живой стрим по ММА. А Джи Ён уже встала над своим третьим «противником», прижав его лицом к земле, грубо выкручивая руку за спину. — Ты, — произнесла она ровным голосом, не повышая тон, но так, что у бедолаги прошёл мороз по коже, — сейчас будешь извиняться. За всех своих дружков. — А-а-а-ай!.. П-простите! Пожалуйста!Простите все!!! — завопил он в ужасе, не смея даже попытаться освободиться. — Я не знал! Я не хотел! В нескольких метрах от боевой китаянки, всё так же молча, стояли У Ин с Джокером. Губы змея растянулись в кривой полуулыбке:  — Ладно, — сказал он полушёпотом, качнув головой. — Я не удивлён. Парень на асфальте хрипел, дергаясь от боли и страха, а хрупкая китаянка всё возвышалась над ним. Несколько секунд она просто смотрела вниз, молча, с лицом, которое ни один из очевидцев не рискнул бы назвать «милым». Она не хотела этого — снова использовать силу, пачкать итак окровавленные прошлым руки. Особенно здесь, посреди шумной улицы, на глазах у десятков людей.  Но… никто не посмеет тронуть, не посмеет оскорбить тех, кого она любит. Девушка чуть развернулась — и, уходя, напоследок сухо пнула валяющегося беднягу носком своего фиолетового кроссовка. Сила была минимальной, но сам факт — будто точка, поставленная жирным шрифтом. Другой из парней попытался привстать, и она… просто встала ему на живот, чтобы пройти. Легко, как кошка лапой. А он — застонал в ответ, задыхаясь от собственного унижения. Толпа ахнула — и в тот же момент перешла в бурные аплодисменты. Кто-то даже засвистел. Другие — выдохнули "Вот это да", "Охренеть", "С ума сойти…" — но Джи Ён не обращала ни малейшего внимания. Она уже стояла напротив Джокера. На секунду встретилась с его светлыми очами… и быстро опустила взгляд. Смущённая. Рассеянная. Почти виноватая. Протянула руку, осторожно забирая свою сумку, словно мысленно опасаясь, что тот не отдаст. И тут же пошла вперёд, не дожидаясь ни слов, ни реакции. Её плечи были напряжены, походка всё ещё стремительная, но в ней чувствовалась усталость. Не физическая — эмоциональная. Та, что наваливается после внутреннего взрыва. Ха Джун не сразу пошёл за ней — сначала посмотрел на ребят, валяющихся на асфальте, потом на зевак, потом… медленно приподнял левый уголок губ. Тот самый, что когда-то был истерзан кухонным ножом. А потом — шагнул вперёд. Подошёл к Джи Ён, уже почти догнавшей перекрёсток, и совсем ласково провёл пальцами по её растрёпанным волосам. Она едва заметно вздрогнула, но не обернулась. Лишь дыхание её стало неровным. Джокер склонился к её уху и почти неслышно сказал: — Ты молодец. Но это я должен тебя защищать. И взял её за руку. Крепко, но осторожно, будто держал самое ценное, что у него есть. — Ой, блядь… — донеслось где-то сбоку. — Да вы заебали, — буркнул У Ин, закатывая глаза и таща за собой полупустую бутылку. — Как в сопливой дораме, честное слово… И троица пошла прочь, сквозь улицу, где уже гасли огни, а прохожие оборачивались им вслед.