LV. Белый Тигр (2)

Ночь над Сеулом висела плотной, вязкой темнотой — без просвета и какой-либо надежды. Дождь лил так яростно, будто небо само рвало в клочья столицу, смывая с её асфальта последнюю иллюзию покоя. Капли грохотали по крышам, барабанили по лужам, шептались на стёклах глухим плачем. А воздух был промозглым, тяжелым, словно в лёгких застревал сам страх. На обочине, почти сливаясь с тенями переулка, шёл подросток. Его походка была неровной — он хромал, будто каждая кость внутри скрежетала от боли. На плечах висела разодранная рабочая куртка, грязь и кровь слипались в пятна, неясные и омерзительно липкие. Белоснежные волосы потемнели от дождя, спутались, липли к скулам. Когда-то они были похожи на перья — лёгкие, воздушные. Теперь же напоминали изорванное знамя над павшим телом.  Лицо его было отрешённым. Ни злости, ни страха — лишь пустота. Ни один мускул не дрожал, даже губы не шевелились. Сиреневые глаза, когда-то полные жизни, теперь потускнели. Левый был залит кровью — сквозь мутную завесу почти ничего не видно. Но Джинсу не вытирал: не было смысла. Он прошёл под вывеской магазина, свернул в знакомую улочку — и замер. Впереди, сквозь пелену дождя, виднелся их дом. Тот самый, что хранил остатки — его и её. Старенький, с облупленным фасадом, кривыми окнами, заржавевшим козырьком. Он будто дышал плесенью, сыростью, чужой бедой. Как организм, слишком уставший от жизни. Но для Джинсу это был единственный угол, где теплилось его всё. Он втянул воздух, словно мог в этом выдохе распознать: в порядке ли она. «Нуна… Дзэн Мэй-нуна…» Пульс сорвался с ритма. Стиснув зубы, парень рванул вперёд, захромав сильнее, но уже не замечая боли. Подошвы любимых Air Jordan скользили по мокрым ступеням. Влажная рука сорвалась с дверной ручки, но он не остановился. Рывок — и входная дверь с грохотом распахнулась внутрь. Дом встретил его звоном пустоты. Но он уже был внутри. И держался только ради одного. Здесь было темно, как в глотке выдохшегося зверя. Тишина впивалась в уши, только где-то капала вода — возможно, с протекающей трубы, возможно, с потолка. Запах был всё тот же: мокрый гипс, дешёвое моющее средство и немного — её. Джинсу прошёл по коридору, цепляя плечом ржавый крючок для верхней одежды. Каждый шаг отзывался в теле — болью, треском и невыносимой усталостью.  Но думал о другом. Знал, что если она дома, она будет… там. И она действительно была. Сгорбленная фигура у стола, едва освещённая уличным светом, пробивающимся сквозь мутное окно. Джи Ён сидела на полу, притянув колени к груди. На низком столе покоилась маленькая чашка — остыла, забылась. Девичьи пальцы чуть дрожали, подбородок опирался на колени, а глаза — сиреневые, как у него, — уставились в одну точку. На ней был старенький свитер, знакомый до боли. Джинсу замер. Грудь пронзило. Он увидел её — и будто рухнул внутри. Всё, что он копил, сдерживал, стирал с души — пошло трещинами. — Нуна… — прошептал белокурый. И шагнул к ней, почувствовав острую боль в голени. — Нуна… — уже срываясь. Она вздрогнула, обернулась — и застыла. Лицо её исказилось — от шока, ужаса и боли. — А-Джинсу?.. Она поднялась, как могла, но не успела ничего сказать — он уже был рядом. Упав на колени, брат обхватил её дрожащими руками, прижал к себе изо всех сил, словно это могло вытащить из него всё, что скапливалось годами. — Прости… Прости… — задыхался он, не замечая, что пачкает её кровью с собственного лица и одежды. — Всё нормально… Ты тут… Он трясся. И тихо ломался в её руках. Джи Ён не сразу поняла, что делает. Она резко обвила его за плечи — осторожно, как хрупкую куклу. Он был мокрый, прохладный и чертовски напуганный. Брат вжимался в неё лбом, дышал тяжело и рвано. А девушка медленно гладила его по спине. Там, под слоем разорванного тряпья, угадывались синяки, ссадины — он весь был исписан болью. — Всё хорошо, — прошептала она. — Ты дома… Он ничего не ответил. Джи Ён аккуратно отстранилась, приподняв его лицо ладонями. Её пальцы легли на его щёки — студеные, будто кожа умирала. — Джинсу… что случилось? Почему ты весь в крови? Только теперь она увидела его по-настоящему. Лицо было разбито. Один глаз почти не открывался — запухший, кроваво-синий. Над бровью — рассечённая рана, губа порвана. Скулы посечены мелкими ссадинами, как будто его волокли по асфальту. Он не дышал — просто смотрел на сестру. И тогда — взгляд скользнул по её волосам. Они были с распущенными. Чёрные, влажные пряди спадали ей на плечи, цеплялись за ключицы, скрывали шею. Он замер, дернулся, будто что-то внутри щёлкнуло. — Почему ты без пучка?  Джи Ён на секунду растерялась, словно этот вопрос пробрал её до самих костей. Но она тихо выдохнула и ухватилась за его запачканные рукава. — Джинсу, не уходи от вопроса, — проговорила она, едва слышно. — Посмотри на меня. Кто тебя так избил?.. Он молчал. Но пальцы медленно сдвинули её волосы за плечо. И тогда он увидел. Синие, неровные следы на шее. Несколько пятен. Одно — слишком большое. Это не от случайного падения. Не от стресса.  Это был захват. Чужие руки. Джинсу застыл. Сердце щёлкнуло — сбилось с ритма. Выражение лица медленно менялось — из пустоты вырастала ярость, под которой клубилась паника. — Что это? — почти шепотом. Джи Ён не ответила, но в её жестах таился испуг. — Кто это сделал?.. — голос стал хриплым. Она всё ещё молчала. А он уже знал. Джинсу резко подался назад, сжал кулаки, стиснул челюсть. Голову затопило жаром, дыхание сорвалось, стало частым, громким. Плечи тряслись. — Это… он?  Молчание. Мальчишка сжал голову руками. Его пальцы зарылись в мокрые волосы, ногти впились в кожу. — Где он? — выдохнул он. — Где… отец? Она всё ещё сидела перед ним — маленькая, тёплая, родная. Но в глазах Джинсу что-то вспыхивало — не просто гнев, а то, что лежит глубже: страх, вина, беспомощность. Джи Ён, чувствуя, как он дышит всё быстрее, аккуратно потянулась к его ладони. — Ничего страшного не случилось, Джинсу… — прошептала она. — Он давно ушёл. Но ты так и не ответил на мой воп-… — Да?! Правда?! — перебил он. Голос взорвался — как раскат грома. Джинсу резко вскочил, тело его пошатнуло, но он удержался. Начал метаться по комнате, размахивая руками, будто сам не знал, куда себя деть.  Влажные волосы прилипали к лицу, кровь стекала с подбородка. — Ты клялась мне, что он больше тебя не тронет! — сорвался мальчишка. — Ты обещала, что всё будет в порядке! Так какого хера я снова вижу ЭТО, нуна?! Почему?! Он ткнул пальцем в её шею, словно это было что-то отвратительное — метки, за которые ей обещан путь только в царство Аида.  — Почему ты постоянно терпишь?! Делаешь вид, что всё в порядке… — он засмеялся — нервно, с агрессией. — Нихуя не в порядке! Чёрт, да мы живём как… как животные! Он остановился посреди комнаты, всхлипывая, как загнанный зверь. На секунду замолчал, но снова взвился — надломленно: — Почему мы не уйдём к хёну? Блядь, да если не к нему… почему даже жалкой комнатушки в другом районе не снимем?! — Джинсу бросил взгляд на сестру, словно умоляя её очнуться. — Ты так хочешь, чтобы он тебя просто убил?! Он даже твоего корейского имени не знает, потому что ему плевать! Ему плевать, Дзэн Мэй! Девушка опустила грустный взгляд, подбородок уткнулся в грудь. Плечи чуть дрогнули. — Хватит! — взревел он. — Хватит, блядь, уже, нуна! Он начал наступать к сестре, шаг за шагом. Не как угроза — как отчаянный ребёнок, которому нужно, чтобы его наконец услышали. — Ты всё скрываешь от хёна, лишь бы не стать ему обузой… Да? — он замер, очи пылали. — А что будет, когда отец в один прекрасный день просто убьет тебя? А? Кто тогда тебя спасёт? Ха Джун? Или я? Я?!.. Он сжал кулаки. Резко отвернулся. Больная нога подвела, и он едва не упал, но в последний момент оперся о стену. Засмеялся — тихо, вымученно. — Ха… Да даже я не смогу… — прошептал он. — Я не могу защитить тебя. Как бы не старался… Я… слабый. Бесполезный.  Белокурый обернулся, и продолжил тираду уже тише. Но хуже было не от его переменчивости — а от того, с какой злой уверенностью он поливал себя грязью. — Мне шестнадцать, а я по уши в дерьме. Я… я пытался… нуна. Я искал выход! Я пытался! А теперь… гнию, нуна. Я тону-у-у… — он провёл рукой по лицу, смахивая кровь и горькие слёзы. — А ты всё сидишь и молчишь. Как всегда. Молчишь. И терпишь. Он остановился. Долго смотрел на Джи Ён сверху вниз. А она всё так же сидела на полу — не защищалась, не оправдывалась. Только смотрела в пол, и каждый его крик, кажется, отбивался от неё как от стены, уходя внутрь. Прямо в сердце. Джинсу тяжело выдохнул. И вдруг — сел рядом. Медленно, осторожно. Словно боялся сам себя. — Дзэн Мэй, я устал… — прошептал он. Он спрятал заплаканное лицо в ладонях. Сорвался на подрагивающий шепот, на родном диалекте: — Почему ты молчи-и-ишь?.. Скажи хоть слово, нуна…  С каждым его словом Джи Ён казалось, что ком в горле только растет. Брат кричал — а она всё сильнее утыкалась взглядом в грязный пол, потому что в нём было проще тонуть, чем в тех родных, сиреневых глазах. «Не смотри… не отвечай… не дай трещину…» — мозг повторял мантру, выученную с детства. Она слышала, как он рвёт голос, как нарастает надлом в его тираде, и где-то глубоко внутри зашевелилось то самое чувство — липкое, чёрное, которое всегда приходило перед ударом.  Даже если удар должен был быть не от отца. Джинсу не был врагом. Он был её ребёнком. Тем белокурым, улыбчивым мальчишкой, которого она воспитала.  Но сейчас он звучал как мир, от которого она пряталась ещё с раннего детства. И это было страшно. Страшно потому, что он был прав. Каждый его вопрос, каждое резкое движение — гвоздь, вбитый в ту хрупкую правду, которую она сама себе зашивала. Почему она молчит? Потому что голос — это признание, что она всё ещё в клетке. Потому что сказать «да, он снова меня тронул» — значит признать, что все эти годы силы, уличных боёв, ран и ужасных шрамов… ничего не изменили. Дзэн Мэй чувствовала стыд. Такой густой, что он жёг легкие сильнее любого дыма. И поэтому всё, что ей оставалось, — опустить голову ещё ниже, сжать пальцы, и позволить его гневу падать на неё, как дождю — без попытки прикрыться.  …Джинсу не заметил, как потянулся ближе. Не подумав, просто протянул руку — коснуться плеча, как когда-то в детстве, когда она сидела у этого же столика и мыла рис. Лёгкое движение. Всего-то жест поддержки. Но Джи Ён вздрогнула. Резко. Словно от удара. Пальцы зависли в воздухе. Что-то внутри него дернулось, словно сердце рванули за ржавую проволоку.  Она боялась. Не отца. Не чужого. А… его. Он. Напугал. Её. Мир треснул. Перед глазами, сквозь красный туман усталости и злости, пронеслось всё: как сестра таскала его за руку в школу, как купала в старом тазике, как делила на двоих одно яйцо и смеялась, будто это был самый настоящий пир. Как закрывала собой, когда отец замахивался. Как учила завязывать шнурки, когда бледные руки дрожали от холода. А он… он сейчас кричал на неё. Трясся перед ней, как обезумевший. Размахивал руками, давил словами, смотрел так, что ей пришлось отвести взгляд. Он. Тот самый, кого она растила, за кого глотку рвала. Белокурый вздохнул и резко вскинул голову — ищет её глаза. Но Джи Ён зажмурилась и отвернула голову. Словно от отца. Джинсу качнуло. Он поднялся — резко, так, что нога снова прострелила болью. Но её он не чувствовал, ведь всё внутри сжалось в одну, ледяную мысль: «Я такой же, как он». — Я… ужасен… — едва слышно, почти беззвучно. — Бесполезен… слабак… зачем я родился… Слова сами просачивались сквозь зубы, крошились в воздухе. Джинсу не понимал, говорит ли вслух. Руки взметнулись к волосам. Ладони с размазанной кровью провели по белым прядям, оставляя багровые мазки. Взгляд упал на комнату. На облезлые стены, знакомые до боли. На затхлый диван, где постоянно храпел отец. На грязное окно… на тумбу… столешницу… холодильник. На ту, что сидела среди этой сырости. Его нуна. Его всё. И Джинсу понял. Это конец. Он не спасает её. Он рушит — тянет её вниз, в ту же яму, в погряз сам. Если он останется — он её добьёт. Белокурый вдохнул, как перед прыжком в ледяную воду. Ещё раз глянул на неё. И просто… развернулся. Дверь рванулась в сторону так, что скрипнули петли. Парень вышел, даже не обернувшись, но в груди что-то стучало, как глухой колокол. Грохот — хлопок о косяк. И тишина. Та самая, в которой он когда-то прятался. Только теперь — уже без него А Джи Ён всё так же сидела на полу. В том старом, растянутом свитере, который ещё помнил запах дешёвого порошка. Сквозь пряди тёмных, спутанных волос она смотрела на дверь, за которой только что исчез её Джинсу. Её родной. Её смысл жизни. Её единственный, ради кого можно было терпеть холод и голод, выносить крики, бить кулаками в запертую клетку судьбы. Теперь его не было. В груди разлился вакуум. Не злость, не страх — пустота. И где-то в этой пустоте тихо шевелилась одна, обжигающая мысль: «Это я. Я сломала его. Я сама довела его до… до такого». Девушка опустила взгляд в пол, так и не поднявшись. Не побежала за ним. Не позвала. Не сказала ничего, что могло бы его остановить.  Но пальцы вцепились в край свитера так, что побелели костяшки. И в этой тишине, пропитанной дождём за окном, она впервые почувствовала, что дом стал действительно пустым.

***

Глубокая ночь вонзалась в город ледяными струями дождя. Он лил без передышки, без жалости — стекал по облезлым фасадам, вымывал грязь из тёмных переулков, превращал узкие тротуары в мутные ручьи. Старая вывеска круглосуточного магазина мигала, будто задыхалась, вырывая из мрака короткие, бледно-голубые вспышки света. Где-то вдалеке глухо хлопала незакрытая ставня, эхо уходило вниз по склону. Ихва-дон спал неохотно, как больной, ворочающийся в жару. Высокие, кривые дороги петляли между домами, поднимаясь и обрываясь крутыми спусками. Эта сторона района была пропитана усталостью — ржавые перила, мокрые лестницы, слипшиеся от влаги пакеты, застрявшие в сточных решётках. Здесь не было уюта. Только сырость, тьма и чувство, что выхода отсюда нет. Сквозь ливень мчался высокий парень. Он не замечал луж, уверенно лавируя между кривыми бордюрами. В свете фонарей вода струилась по его чёрной ветровке, забивалась в светлые пряди, прилипала к напряженным скулам. Голубые глаза были сосредоточены и холодны — как сталь перед ударом. Но внутри… внутри всё клокотало, рвалось наружу. Сердце билось в такт шагам, но каждый удар отзывался не только в груди, а где-то глубже — там, где жила тревога, слишком острая, чтобы назвать её просто беспокойством. В голове, как царапина на старой плёнке, вновь и вновь всплывал голос Джинсу: "Хён… забери её. Я проебался, хён…" Резкий вдох, треск связи — и тишина. Звонок оборвался, а в следующий момент, когда Джокер пытался перезвонить, автоматический голос сообщил: «Абонент недоступен». С тех пор он бежал. По тёмным улицам, между старыми домами, через бесжалостный ливень, отбрасывающий мокрые блики в глаза. И всё время в мыслях горело одно — найти Джи Ён. Сквозь пелену дождя впереди вспыхнуло зеленоватое свечение. Неон дышал неровно, в такт каплям, что стекали с козырька, — и в памяти тут же всплыло: именно здесь, у этой круглосутки, они с Джи Ён когда-то расходились. Он провожал её до ступеней, она кивала, пряча улыбку, и уходила в сторону дома. Теперь всё выглядело иначе. Ха Джун сбавил шаг. В свете неона под низким козырьком угадывалась тёмная, сгорбленная фигура. Он подошёл ближе. Медленно, будто боялся, что она исчезнет, если приблизиться слишком резко. Ещё несколько шагов — и сомнений не осталось. Джи Ён. Она сидела прямо на ступенях, уронив плечи, в полностью промокшем свитере, который облепил худые руки. Длинные чёрные волосы спутались, тёмными прядями липли к щекам и шее. Лицо бледное, без выражения. Девушка смотрела куда-то вперёд, за спину Джокеру, но точно не на него. Он замер перед ней. Не проронил ни слова. Но и она не шевельнулась. Её выражение было странно расслаблено, очи — холодны, как гладь воды перед грозой. И только, когда взгляд Джокера опустился ниже, он заметил, что под ногами Джи Ён лежала смятая пачка сигарет. Та самая, которую она по пьяни купила после вечеринки в «Шаббат». Рядом — целая россыпь окурков, наполовину размокших от дождя. Он снова перевёл взгляд на неё — и то, что увидел, врезалось в грудь, как удар: ни одной слезинки. Совсем. Только пустота. И в эту секунду он понял. Опустился на корточки, так, чтобы оказаться на уровне её лица. Летний воздух, пахнущий мокрым асфальтом, обжёг лёгкие, но он не замечал. Его ладони легли на её руки — промокшие и озябшие. И только сейчас Джи Ён медленно перевела на него взгляд. В нём не было прежней искры и того едва заметного тепла, к которому он привык. Лишь странное, далёкое непонимание. Будто она всё ещё не до конца осознавала, где находится, и кто перед ней стоит. Ха Джун погладил её тонкие запястья — осторожно, почти невесомо. Потом его пальцы двинулись выше, к краю рукава на том предплечье, где нет плотного узора татуировок.  Он помнил. Помнил её обрывочные рассказы — как отец гасил о кожу сигареты, и как, много лет спустя, это изуверство превратилось в её собственный ритуал: жечь, чтобы не плакать. Как только его пальцы зацепили мокрую ткань, Джи Ён резко дёрнула руку. Опустила голову, спрятала взгляд, уткнувшись в последнюю ступень под своими ногами. И по тому, как чуть сжались её плечи, он понял — это не страх, это… стыд. Парень тихо вздохнул, пригладил её спутанные, тяжёлые от воды волосы и едва слышно сказал: — Позволь. Она почти незаметно кивнула. Он потянул рукав вверх — и тьма под козырьком разорвалась перед его глазами другим, куда более жутким зрелищем.  Кожа была изрезана круглыми отметинами: старые ожоги, побелевшие и стёртые временем, вперемешку с новыми, ещё багровыми и воспалёнными. На некоторых чётко проступали обугленные края, словно она вдавливала тлеющий фильтр с такой силой, что ткань плоти не выдерживала. В горле у Джокера что-то хрустнуло. Дыхание сбилось, а сердце сжалось на миг так, что норовило провалиться. Будто он держал в ладонях нечто хрупкое, и в то же время понимал, что оно уже горит изнутри. Мужские пальцы прошлись по этим отметинам — бережно, почти как по трещинам старого фарфора. Ха Джун нагнулся и оставил лёгкий поцелуй на внутренней стороне её кисти. Джи Ён чуть подняла голову. Их взгляды встретились. Его глаза — холодные, как сталь. Но под этой отрешенностью что-то жило: не гнев, а переживание. Что-то беспомощное, что захватывает горло и не даёт дышать. В этот момент Ха Джун был похож на человека, который держит в руках что-то слишком хрупкое… и понимает, что любое лишнее движение — и оно рассыплется. Он молча натянул её рукав обратно, пряча ожоги от чужих глаз — и, пожалуй, от своих тоже. Отпустил её кисти, но лишь на миг, чтобы стянуть с себя чёрную, пропитавшуюся дождём ветровку. Накинул ей на плечи и сам опустился рядом, на мокрую ступень. Двумя сильными руками он притянул её к себе, усадив так, чтобы её голова утонула в его груди. Джи Ён же послушно нырнула носом в ткань ветровки, словно ища там укрытие от всего мира, и тихо прошептала: — Мой Джинсу ушёл… Парень не знал, что и ответить. Слова всегда казались ему слишком бесполезными — он был далек от них. Поэтому просто обнял крепче, умостил щеку на её голову, чувствуя, как холодная влага впитывается в кожу. — Не переживай. Я не буду плакать, — тихо сказала она. Но эта «успокоительная» реплика ударила по нему сильнее, чем любая истерика. Внутри что-то сжалось до боли. — Сердце болит? — спросил он негромко. Джи Ён не ответила. И он всё понял.  Взял её маленькую, ледяную ладонь и вложил в свою — грубую, сбитую, с костяшками, ещё не зажившими после недавних боёв. Сжал, словно этим мог удержать и её, и то, что ещё оставалось целым. — Останешься у меня, — твёрдо. А Джи Ён всё так же молчала. Они сидели, прижавшись друг к другу как два уличных кота. Словно пытались согреться не телом, а остатками сил, что ещё не успели утонуть в этом ливне. Сеул за их спинами захлёбывался в чёрной воде. Капли стекали с козырька длинными струями, дробили лужи внизу на сотни дрожащих кругов. Зеленый неон круглосуточного мигал, вырывая их из темноты короткими вспышками: крупная тень, сгорбившаяся, чтобы заслонить собой маленькую фигуру — неподвижную, с потухшим лицом, спрятанным в его груди, и руками, надёжно укрытыми в складках его куртки. Мир за пределами этих ступеней перестал существовать. Остался лишь холод, тихое дыхание и глухой, бесконечный стук дождя.

***

Июльское утро тянулось вязким, неподъёмным зноем. Солнце за окном уже палило вовсю, но сюда, в квартиру Ха Джуна, оно не пробивалось — плотные жалюзи надёжно отрезали гостиную от беспощадных лучей. Внутри царил густой полумрак. Старенький вентилятор у стены вращал лопасти медленно и без особого усердия. Тёплый, тяжёлый воздух он только перекатывал с угла в угол, не принося ни прохлады, ни облегчения. И это тихое, усталое гудение растворялось в тишине, где каждый шорох становился почти осязаемым. На диване сидел потрепанный парень, чуть ссутулившись, с головой, опущенной вперёд. На его коленях, свернувшись калачиком, лежала Джи Ён. Она поджала ноги, спрятала лицо в складках синей футболки. Дыхание было едва слышным, движения — редкими, будто любое шевеление требовало усилий. Джокер медленно гладил её по спине, проводя ладонью под тонкой тканью одежды. Пальцы скользили по разгоряченной коже — осторожно, совсем без спешки. Они не спали всю ночь. Девушка всё лежала, глядя в темноту, вновь и вновь возвращаясь мыслями к брату.  Ха Джун тоже не сомкнул глаз — просто был рядом. Иногда вставал, чтобы налить воды или поправить подушку, но сама Джи Ён ничего не пила и почти не двигалась. Поэтому парень раз за разом возвращался на диван. Садился так, чтобы её голова снова ложилась на его колени, и молча ждал — чего, он и сам не знал. Сквозь щели жалюзи пробивались полосы света, расползаясь по полу. Тусклые, потерявшие свою летнюю яркость.  Мир за окном жил своей жизнью, но здесь, в этой закрытой комнатушке, время словно остановилось. …Джи Ён вдруг дёрнулась и глубже уткнулась лицом в ворот футболки. Ха Джун напрягся — его пальцы легли на девичью макушку. — Ты как? — тихо спросил он, наклонившись. Она не ответила. Но спина под его рукой начала едва заметно дрожать. И это ощущение — крошечная, тонкая вибрация — пронзило его сильнее любого крика. Джокер попытался осторожно повернуть лицо Джи Ён к себе, но она резко замотала головой: «Не надо… оставь». Он уже хотел спросить ещё раз, но в тишине услышал тихий, еле уловимый шмыг носом. И понял — она плачет. В груди что-то болезненно кольнуло. Он погладил её по плечу, но тут же ощутил, что этого мало. Что сейчас она слишком глубоко в своей темноте, и если не вытащить — исчезнет. Ха Джун втянул воздух, сжал челюсти и, одним уверенным движением, подхватил её за талию. Девушка была лёгкой, почти невесомой, и от этого понимания у него внутри всё сжалось — как же просто её сломать. Парень усадил её, развернув лицом к себе. Теперь Джи Ён умостилась верхом, опершись коленями в диван по обе стороны его бёдер. Голова упала вперёд, чёрные волосы рассыпались к низу. Губы сжались в тонкую линию, подбородок дрожит.  Она попыталась прикрыть лицо руками, но Джокер перехватил их одной ладонью — крепко, но не грубо. — Джи Ён, взгляни на меня, — сказал он ровно. Но в его словах ощущался стальной нажим, от которого трудно было спрятаться. Девушка всё ещё глядела вниз, и он видел, как по её разгорячённым щекам катятся горькие слёзы. Они падали прямо на его серые спортивки, впитывались в ткань тёмными пятнами. Тяжелее любого синяка.  Кап… Кап… Кап. Ха Джун смотрел на это и чувствовал, как в нём что-то трещит. Он выдержал всего несколько секунд — больше не смог. Отпустил её кисти и медвежьей хваткой притянул к себе. Прижал так крепко, что её нос упёрся в его шею, а влажное дыхание разлилось горячим пятном. Он обхватил Джи Ён целиком — ладони скользнули по её спине — широкие, тёплые, надёжные — и поднялись к затылку, вцепились в мокрые, спутанные волосы. Он не говорил ничего — слова казались пустыми и неуклюжими. Он просто был. Дышал вместе с ней, нежно гладил, укрывал собой, как щитом. И всё же Джокеру было так же плохо. Плохо до тошноты.  Он знал, что она чувствует. Помнил, как однажды сам остался без младшего брата — тот ушёл из дома, и несколько дней превратились в чудовищную вечность. А сейчас он видел, что с Джи Ён происходит то же самое. Джинсу ушёл, и в ней что-то вырвали с корнем. Та же пустота. Та же тянущая боль под рёбрами. Те же семейные раны, которые только начали затягиваться — и снова разошлись. Снова. Семейные проблемы. Снова это острое, душное чувство, из которого, похоже, для них обоих дороги наружу нет. Джи Ён сидела в его объятиях неподвижно, как выточенная из камня. Слёзы текли, но тело держало тонус, будто каждая мышца была обязана оставаться под контролем. Ни дрожи, ни судорожных вдохов — только ровное, сдержанное дыхание, за которым прятался учащённый, болезненный стук сердца. Она умела это. Её научили. Отец с детства выбивал любое проявление слабости, растил из неё безэмоциональную куклу. Служба в Инчхоне лишь довершила начатое — забила последние гвозди, создав солдата, который не плачет, не жалуется, не просит. Чудовище, которому нельзя падать. Но сейчас ей было не просто плохо — ей было стыдно. Стыдно, что он видит её такой. Что его сильные руки держат кого-то, кто в этот момент — вовсе не боец, не стальной человек, а девчонка, которая потеряла брата и не знает, как дальше жить. Она старалась держаться. До последнего. А потом Ха Джун пригнулся и легко коснулся её макушки губами. В этом простом движении — в тепле дыхания, в едва ощутимом поцелуе — было то, что прорезало её насквозь. — Я не сержусь, — тихо сказал он. — Ты можешь плакать возле меня, сколько хочешь. И внутри у неё что-то треснуло. Глухо, но бесповоротно. Великую Стену, которую она возводила всю сознательную жизнь, пронзил длинный излом. Кирпичи начали осыпаться один за другим. Она подняла лицо. Влажные волосы прилипли к щекам, глаза покраснели, ресницы слиплись от влаги. Во взгляде смешалось всё — горечь, стыд, боль, и какая-то беззащитность, к которой она сама не привыкла. И её прорвало. Горький, тяжёлый плач вырвался сам, как будто прорвало старую плотину. Она задыхалась отчаянных рыданиях, вцеплялась в ткань футболки Джокера и бормотала: — Прости… Прости, что я доставляю тебе столько проблем… Ха Джун, прости… Слова рвались на выдохе, ломались, тонули вместе с противным привкусом соли. Ха Джун лишь крепче прижал её щеку к своему плечу. Его татуированная рука вновь легла ей на спину, мягко, но уверенно — показывая, что здесь можно быть слабой. Другой ладонью он коснулся её затылка и начал медленно, ритмично поглаживать. Впервые за долгие годы Джи Ён позволила себе раскрыться. Не в бою, не в грубых словах, а вот так — с красным, размытым лицом, уткнувшись в его плечо. Сквозь всхлипы она бормотала про брата.  "Я плохая…" "Я довела Джинсу до этого…" "Это я виновата. Я плохой человек, Ха Джун…" И каждый её срывающийся, рваный звук резал его изнутри так же, как её. А он всё держал. Не отпускал, пока она, наконец, не выдохнет всё до дна.

***

Столица дышала влажным теплом. Лето не отпускало даже после захода солнца: асфальт всё ещё хранил жар, от него тянуло сухим паром, смешанным с запахом бензина и пригорклого масла из придорожных киосков. Фонари светили тускло, будто их тоже давила усталость. А улицы — пустые — хранили лишь редких прохожих, которые ускоряли шаг, стараясь не встречаться глазами с рубцованным громилой. Джокер шёл медленно. Гулкое эхо разносилось в узком проходе. Он не спешил — хотя внутри всё норовило сорваться на бег. Мысли били тяжело и рвано:  «Надо найти малого. Любой ценой. Хоть из-под земли достану». Он знал, где искать. Джинсу же пришёл той ночью в форме курьера. Значит, цепочка тянется туда — к лапшичной. Логика, простая и пока единственная. Но перед глазами всё равно всплывало неоновой рябью — не сеульская улица, а квартира, где прошедший день застыл тяжелым комком внутри. Шестнадцатое июля пролетело так, будто мир снаружи и внутри разделили стены. Джи Ён лежала на диване, не отзываясь на слова, не поднимаясь сама. Сначала Ха Джун ждал, что она очнётся, встанет, попросит воды — но этого не случилось. Пришлось самому тянуть её в ванную и держать, пока она, словно в забытьи, плескала на лицо холодной водой. Пришлось самому уговаривать и на хотя бы пару ложек риса — безуспешно. Даже младшие приходили — садились рядом, шутили, приносили мороженое, показывали смешные ролики на телефоне Тэхуна. Девушка на миг поднимала глаза, тянула уголки губ и… снова отворачивалась к стене. И всё это время Джокер сидел рядом. Смотрел, как её тело будто теряет вес и плоть. Как она превращается лишь в  бледную тень. И внутри него поднималась та же знакомая бессильная злость: за каждую её слезу, за то, что снова приходится держать её из последних сил, в то время как самому едва хватает воздуха. Эта злость росла, давила. И к вечеру стало ясно: так дальше нельзя. Шаги по улочке стали слышны громче. Парень втянул горячий воздух сквозь зубы: он не имел права возвращаться домой без ответа. Джинсу пропал. А Джи Ён, кажется, без него начала растворяться. Ха Джун поднял взгляд вперёд — туда, где вдалеке мерцал красный неон лапшичной. Знакомая вывеска, чуть мигающая на букве. Он сжал кулаки и прибавил скорости. «Начнём отсюда. Должен же хоть кто-то знать, что с ним случилось». Но вдруг что-то заставило его резко замедлиться. Та самая чуйка, что не раз спасала ему жизнь. Парень остановился. Город шумел дождём, но сквозь этот ритм прорезался иной звук — тихий шорох, будто кто-то слишком поспешно застегнул молнию. Джокер повернул голову. Сбоку, в проулке, под мутным фонарём, копошился парнишка в знакомой курьерской форме лапшичной. Ржавый велосипед стоял рядом, с пластиковым коробом для заказов. Парень что-то нервно клацал на старом кнопочном телефоне, обводя территорию быстрыми, дергаными взглядами. На долю секунды их глаза встретились. И курьер сразу же отвёл взгляд. Плечи его напряглись, руки дрогнули. Телефон едва не выскользнул из пальцев. Ха Джун медленно сделал шаг в его сторону. Парнишка дернулся. Потом — второй шаг. И в следующее мгновение курьер, будто сработал на инстинкте, рванул вглубь проулка. Джокер хищно прищурился и двинулся за ним. Долгие секунды в этих грязных стенах звучали лишь плеском дождя и звонким стуком кроссовок по асфальту. Не прошло и пары мгновений, как Ха Джун его догнал. Грубый рывок за ворот — и тонкая фигура курьера взвыла, дёрнулась в воздухе, заскребла подошвами по мокрому асфальту. — П-пожалуйста! — выдохнул парнишка, задыхаясь, пытаясь вырваться. — Я ничего не сделал!.. Я просто… я хотел отвести заказ! Отпустите! Ха Джун сжал его крепче, грозливо нависая сверху. Холодный взгляд голубых очей пронзал трясущегося бедолагу, не оставляя ни капли шанса на ложь. «Это их так в лапшичной кошмарят?» — мелькнуло в мыслях. Но следующие слова сбили дыхание даже ему. — Н-не говорите старшому! — залепетал мальчишка, проронив первые слёзы. — Пожалуйста… не говорите… он убьёт мою бабушку! У-а-а-а… Гром среди дождя. Секунда тишины. Только шорох воды по крышам и визгливое сопение пленника. И в голове Джокера, как вспышка, встал новый образ — «старшой». Чужая фигура в тени. Та, что держит на поводке этих пацанов. Тот, к кому вели все нити. Пальцы сами по себе сжались сильнее, но он не проронил ни слова. Только холодно всматривался в глаза курьера, где плескались страх и обречённость. Вторая зацепка. Парнишка бился, но силы в нём было как у мокрой птицы. Ха Джун жестко прижал его спиной к кирпичной стене — курьер едва хватал воздух ртом, сипел и захлёбывался. — Кто такой этот «старшой»? — хрипло, с нажимом. — Говори. — Я… я не знаю! — слова посыпались сразу, сбивчиво. — Никого не знаю! Я просто курьер! Клянусь! Оставьте меня в покое! Джокер дёрнул его вперёд и снова вжал в стену. Парень жалобно пискнул, ноги забились в пустоте. — Нахрен ты мне не сдался, слышишь? — голос стал ниже, жёстче. — Я ищу своего брата. Эти слова будто прорвали глухой шум в голове мальчишки. Он на миг застыл, перестал вырываться. Медленно поднял глаза, встретился с чужими. И в них не было злобы, к которой он привык. Там была… потерянность. — Ты… ты кто? — выдохнул он сипло, глотая мокрый воздух. Ха Джун чуть наклонил голову, прищурился. Секунду молчал, держа его на весу, а потом отпустил. — Тот, кто тебе не враг. Парнишка больше не сопротивлялся. Колени его подломились, и он просто осел на мокрый асфальт. Вода брызнула из лужи, промочила штаны до колен, но ему было плевать. Он сгорбился, уткнулся лицом в дрожащие руки и, задыхаясь, прошептал: — Я… я… не трогайте меня… я ничего не знаю… Сквозь шум дождя это прозвучало так тихо, будто он убеждал сам себя. Ха Джун замер. Потом медленно присел рядом, опершись локтем о колено, заглянул в его скривленную фигуру и ровным тоном бросил: — Хочешь выжить — поможешь. Мне нужно вернуть брата домой. Мальчишка отнял руки от лица. Поднял взгляд — мутный, красный от слёз. Перед ним было лицо, от которого в трущобах обычно шарахались: грубые черты, шрам через скулу, тату кинжала. Настоящий хищник. Но в его голосе не было ненависти. И курьер кивнул. Осторожно, будто впервые решился довериться. Ха Джун провёл ладонью по мокрым прядям, отбрасывая их с разгоряченного лба. — На кого ты работаешь? На ту лапшичную? Парнишка дернулся, усмехнулся — коротко, с хрипом, словно это был уже не смех, а спазм. Откинул голову к сырой стене, посмотрел на тёмное, грозовое небо. — Ага… типо того, — выдавил он и тут же снова опустил голову. Губы дрожали, руки торопливо вытирали слёзы, размазывая грязь по лицу. Джокер смотрел на него, нахмурившись. Нихрена не понимал, но нутром чуял — всё это не про простые макароны. И времени на раскачку не было: нужно вытянуть Джинсу, пока не поздно. — Говори всё, что знаешь, — его голос стал жёстче, но в нём слышалась не ярость, а требование. Мальчишка сглотнул, вцепился в подол куртки и начал сипло, обрывисто: — Я… я рос только с бабушкой. Родителей не помню. А потом власти… они дом наш вон там, в трущобах, под снос пустили. Сказали — «реконструкция района». Только нам-то куда? У нас ничего… вообще ничего. Он закашлялся, выдохнул, продолжил: — Искал работу. Но кому я нужен? Школьник. За копейки только брали, да и то кидали. Возвращался домой с пустыми руками. Мы сейчас в подвале живём, в заброшке. Денег ни на еду, ни на образование. Я бросил всё… Он замолчал. Пальцы дёрнулись к ремешку черной маски. Снял её — и Ха Джун увидел лицо. Щека паренька залита синяками, на левой — красочный порез. Губа разбита, висок опухший. — Они сами меня нашли… предложили эту работу. И когда я сказал, что не хочу продолжать это дело... Сказали — «попробуй уйти — убьём старуху». — голос сорвался, и мальчишка отчаянно зарыдал, уткнувшись в ладони. — Я… я каждый вечер молюсь, чтобы всё было в порядке. Но если я уйду — они правда её убьют. Если останусь — сгнию сам… Слова тонули в рыданиях, ломались на вдохах. Мелкий дрожал, словно его морозило в этой липкой, тёплой духоте. А Ха Джун смотрел и чувствовал, как с каждой новой фразой внутри его поднималось тяжёлое, тянущее чувство — смесь ярости и… сожаления. Он резко подался вперёд, навис над мальчишкой. Голос резанул, как хлыст: — Что за работа? Кто тебе её предложил? Парнишка втянул воздух, грудь заходила ходуном. Плечи вновь дрогнули, будто каждое слово приходилось выдавливать силой. Несколько секунд он только хватал ртом воздух, как рыба, а потом сорвался: — Я… я не знаю их имён! — выкрикнул, и голос его надломился. — Клянусь, не знаю! Он сжал руками виски, зажмурился, словно хотел провалиться под землю и исчезнуть насовсем. — А работа… — он тяжело выдохнул, и слова прозвучали почти шёпотом, будто ему стыдно было даже произносить. — В общем… мы курьеры. Только вот… перевозим не еду. Голос сорвался на последнем слове. Он поднял взгляд — и в этих красных от слёз глазах читался ужас, ведь он уже выдал тайну, за которую ему сломают шею. Дождь хлестал по ржавым трубам над головой, капли падали на асфальт с глухим «плёк… плёк…». Где-то вдалеке проехала машина, и её свет на миг высветил мокрое лицо мальчишки, его потрескавшиеся губы и выражение, полное паники. Ха Джун всмотрелся в него, и сердце болезненно толкнулось в груди. В этот миг он понял: всё, что он чувствовал нутром, — правда. Тут дело не в лапше. Тут — грязь, в которой мог увязнуть Джинсу. И тут парень выдохнул сквозь зубы, глянул на мальчишку жёстко, почти прожигая взглядом. — Место. Имя. Кличка, — каждое слово звучало глухо, как удар. — Вспомни хоть что-то, что ты слышал или видел. Курьер сжался, замотал головой. — Я… я не знаю! — голос сорвался, дрожал. — Они никогда не приводили меня в своё… «логово». Все заказы — через телефон, через случайных людей… всё дистанционно! Он уже почти рвался в слёзы, но вдруг что-то мелькнуло в памяти. Лицо побледнело ещё сильнее, и он зажмурился, будто боялся самого воспоминания. — Но… — выдохнул, и тут небо прорвало оглушительным громом, вибрацией по стенам переулка. Мальчишка вздрогнул, и слова сорвались потоком: — Я слышал! В тот день, когда пытался уйти… я случайно услышал кличку. Ха Джун наклонился ближе — он не сказал ни слова, но требование в глазах было очевидным: «Говори же быстрее». Парнишка сдался. — «Дядя из Шанхая»… — выдохнул он почти беззвучно. В ту же секунду небо раскололось — молния полоснула над крышами, ослепила белым светом. Ударил новый раскат грома, визгливый, словно рвущий воздух. Ха Джун остолбенел. Глаза прищурились, дыхание стало тяжёлым.  Он знал эту кличку. Знал слишком хорошо. И от этого всё внутри похолодело.

***

Караоке-бар шумел, не побоявшись разбудить саму столицу. Слишком громкая музыка, запах перегара и дешёвых духов вперемешку с табачным дымом — всё это привычным фоном давило на виски. Но стоило Джокеру войти, шум будто приглушился сам собой. Он шёл прямо, тяжело, ни на кого не глядя. Толпа рассекалась, как океан перед судном. Никто не осмеливался остановить ночного гостя, хотя все знали, куда он идёт. Охранника у двери Ха Джун даже не заметил. Тот попытался встать на пути — и тут же осел под стену, получив короткий, резкий удар. Дальше была только дверь. И уличный боец распахнул её так, что та со звоном врезалась в стену. В нос ударил противный химический запах. Бритоголовый чудик сидел на краю массивного стола. Перед ним — зеркало с белыми дорожками, свёрнутая купюра, маленькая пластиковая карточка. На экране старого телевизора мигал китайский мультик — яркие рисованные овечки напевали детскую песенку. И дядя подпевал. — 喜羊羊 美羊羊 懒羊羊…  Хлопал в ладоши, раскачивался всем телом, щурился от удовольствия, будто и не существовало вокруг ни дождливой ночи, ни чьей-то ненависти. Только милые зверушки на экране да весёлый припев. — 别看我只是一只羊! Джокер стиснул челюсть. Тяжелые шаги прогремели по полу, и в следующую секунду он уже обрушился на худую фигуру. Тело Дяди с грохотом рухнуло на пол. Зеркало перевернулось, порошок рассыпался. Джокер прижал его горло кроссовком к ковру. — Ублюдок, — холодно выдохнул, как приговор. Безумец замер. Мгновение он лишь жадно глотал воздух, а потом широко улыбнулся, словно узнал старого друга: — Привет, Джо-о-окер! — протянул он сипло, кашлянул и снова оскалился. — Как дела? Ха Джун не ответил. Его глаза метали молнии, голос стал резким: — Подростки. Курьеры. Наркота. Это всё твои игры? Дядя моргнул. Сначала в недоумении, потом еле склонил голову набок, как ребёнок, которому задали слишком трудную загадку. — Чё? — спросил он на полном серьёзе. Джокер нахмурился. Секунду тишины прорезал только дурашливый напев мультика на фоне: "就算会摔倒站得起来，永远不会沮丧" Пусть упаду, но встану — и никогда не буду унывать И вдруг зашелестела серебристая шторка. 在所有天气拥有叫人大笑的力量 В любой непогоде у меня есть сила, чтоб расшевелить души людей В комнату вошёл высокий мужчина со светлыми волосами. Чёрная повязка закрывала левый глаз. Меж пальцев он держал папиросу, и густой дым медленно тянулся вверх. Тэсу. 虽然我只是羊 Хотя я всего лишь овечка" Он остановился на пороге, прищурился на картину — парень их Мэй-Мэй стоит над дядей, подошва у горла, рассыпанный порошок, мультик, что продолжает наяривать свою весёлую песенку. Блондин тяжело выдохнул, скрестил руки на груди и хрипло произнёс, как мать, уставшая от вечного бардака в доме: — И что тут опять?.. — взгляд его метнулся к Джокеру. — А ты что здесь забыл?

***

Неон отражался в лужах, дробился на красные и синие искры. Поздний Сеул гудел где-то в стороне — приглушённо, как далёкое эхо. А в переулке слышался только скрип босых шагов в резиновых сланцах. Низкий паренёк с сияющей улыбкой шёл вприпрыжку. Его красная, выбритая голова отсвечивала в витринах, словно фонарь. Он радостно размахивал руками, и каждый прыжок сопровождался ребяческим: — 喜羊羊～美羊羊～懒羊羊～! Брызги луж взлетали, падали на его штаны, но китаец лишь заливался смехом. Сзади его сопровождали двое: молчаливые, серьёзные, чужие к этому детскому угару. Высоченные фигуры — Джокер и Тэсу — шагали плечом к плечу, каждый хмурый по-своему. Всё, что было в караоке-баре, осталось за спиной. Разговоры, выяснения, холодный тон. Слишком быстро стало ясно: Дядя к этой грязи не причастен. Его люди — тоже. Имя «Дядя из Шанхая» использовали другие — хитро, с запасом на чужую репутацию. А значит, кто-то решил сыграть чужими руками. И теперь их трое — странная компания — шли туда, где нити могли сложиться в клубок. Дядя шлёпнул по очередной луже, обдав брызгами обоих. Тэсу раздражённо выдохнул, поправил папиросу в зубах. — О-да! — радостно заорал паренёк. — Дядя из Шанхая набирает популярность! А ты, Тэсу, говорил, что я никому не нужен… А вот как оно вышло! — Уйми своё эго, — холодно бросил одноглазый. — Опять ты со своими умными словечками, — бритоголовый обернулся, вытянул шею и фыркнул. — Тупой кореец… Джокер промолчал. Его лицо резало неоном — тень, шрам, сосредоточенность. Город вокруг дышал влагой: мокрые стены домов блестели, рекламы переливались, капли всё ещё скатывались по проводам. Где-то сзади взвизгнули колеса автомобиля. — Знаете… — наконец заговорил Тэсу, выдыхая дым, — система ведь построена умно. Берут детишек, что никому не нужны. Шантаж, угрозы, и всё — готовые курьеры. Риска ноль. На них всё и валят. — он сощурился, покосился в сторону витрины, отражающей их «команду». — Думаю, мы идём в правильное место. Дядя в это время уже перескакивал через бордюр, напевая дальше свою овечью песенку. Джокер оставался каменным. Но Тэсу снова заговорил, и в его тоне впервые мелькнула лёгкая ностальгия: — А, кстати… спросить забыл. Чагынэ как там поживает? Имя прозвучало между ними, словно шёпот прошлого. Джокер чуть нахмурился, челюсть напряглась. — Без малого плохо, — коротко бросил. На миг повисла пауза. Лишь плеск очередной лужи и песенка дяди на фоне. Тэсу ухмыльнулся, но улыбка вышла кривой, натянутой: — Да найдем мы Джинсу. Тот точно не пропадёт. Раз в сестричку пошёл характером. Неоновые вывески мигали, переливались пестрыми цветами. Асфальт под ногами блестел, отражая искаженные тени. В переулке, освещённом бледным фонарём, показалась компания девчонок. Молодые, смеющиеся — их звонкие голоса резко оборвались, когда они заметили идущих навстречу. Высоченный громила со шрамом, одноглазый блондин с сигаретой и… худой тип в дурацких сланцах, всё лицо которого — от лба и до подбородка — была сплошь забита иероглифами, зверушками и кривыми надписями. Смех девчонок стал натянутым. Они переглянулись и торопливо пошли вперёд, будто случайные прохожие, которым нечего тут делать. Одна задержалась. Случайно встретилась взглядом с Дядей — и вздрогнула. Пальцы её вцепились в край платья, как в спасение. — Я вам не нравлюсь? — хмыкнул китаец, склонив голову набок и улыбнувшись почти по-детски. — Н-нет… всё в порядке, — пробормотала девчонка, поспешно отводя глаза. И в тот миг что-то в нём надломилось. Улыбка исчезла, губы дрогнули. Он остановился, словно мир вокруг оборвался. А потом просто рухнул на колени. В лужу. Брызги взлетели, мокрые пятна разошлись по одежде, но ему было плевать. Девчонка вскрикнула, шарахнулась и убежала, а он так и остался в грязи — опустил руки, глядя на собственное отражение в мутной воде. И заплакал. Глухо, хрипло. Закрыл лицо ладонями, а потом начал царапать ногтями, оставляя красные полосы. Влажная кожа блестела под фонарём, слёзы смешивались с грязью. —Нет… нет… у меня некрасивое лицо… Я не симпатичный мальчик… — бормотал он тихо, срывающимся шанхайским. — Не трогайте меня… не трогайте!!! Тело дёргалось, слова гасли в рыданиях. Казалось, весь его карикатурный блеск, вся безумная бравада рассыпалась в уличную пыль. Сзади подошли двое. Джокер молча прищурился — видел не психа, а сломленного ребёнка в теле взрослого. А Тэсу только хмыкнул. Подошёл ближе, размахнулся и влепил бедолаге подзатыльник. — Поднимайся, — отрезал жёстко. Дядя дернулся, всхлипнул, быстро вытер сопли рукавом и послушно встал. Голова опущена, шаги тяжёлые — повиновался, как собака после удара. И они двинулись дальше. Ветер разносил запахи ночного города — лапша из соседнего киоска, бензин, сырые тротуары. Неон моргал, как нервный тик. — Наивные люди полагают, что дети втягиваются в криминал случайно. Что это, мол, «плохая компания», дурная улица… Но это неправда, — хрипло заговорил Тэсу, выпуская дым. — Сначала их ломает система. Законы, что пишут взрослые дяди в кабинетах. Реконструкция, выселение, сокращение — сухие слова в документах. А на деле? Бабка с внуком остаются на улице. Или… пятилетний ребёнок в снегу, среди стаи бродячих псов?.. Он глянул на мокрую спину Дяди и тихо усмехнулся, но без радости: — И таких — тысячи. Миллионы. Их ломают «по правилам». А улица потом добивает. Преступный мир лишь подбирает то, что само скатилось вниз. Молчание на секунду. Горький дым и капли с крыш. Дядя впереди радостно прыгнул в ещё одну лужу, расплескав воду, и хихикнул что-то про свою «популярность». Но за его детской дурью в воздухе висели слова Тэсу — тяжёлые, как камни. — «Система» называется. Или мясорубка. А мелкие, вроде нас… первыми летят в фарш. Джокер молчал. Его взгляд оставался прикованным к красным бликам в асфальте. Мысли были только о Джинсу.

***

Эта ночь пахла сыростью и ржавчиной. Дождь уже стих, но улицы оставались тяжёлыми. Лужи плескались бликами, фонари мигали, словно уставшие глаза. Потрескавшийся асфальт тянулся сквозь ряды заброшенных зданий — коробок без жизни, с выбитыми окнами, заколоченными дверями, сорванными крышами.  Район, давно списанный со счетов. Словно рана, которую столица не желала обнажать. Этой дорогой улице шли трое. Первым шагал Джокер — тяжело, уверенно, с каменной мордой. Его плечи казались ещё шире в полутьме. Слева, чуть позади, двигался Тэсу. Чёрная повязка скрывала его левый глаз, а в уголке рта тлела уже восьмая по счету сигарета. Он ухмыльнулся, будто предвкушая. — Ну вот, — протянул он, выпуская дым, — мы и пришли. Позади них, вприпрыжку, словно ребёнок на прогулке, бежал низкий китаец с бритой головой и лицом, разрисованным до невозможности. В приглушенном свете он казался вовсе карикатурным. Дядя радостно раскинул руки и взвизгнул: — Жалкие овечки!  Тэсу бросил косой взгляд, а Ха Джун промолчал, но челюсть его напряглась. С каждым шагом мышцы под футболкой становились туже. Он уже чувствовал — они рядом. Именно связи Тэсу и то громкое, до нелепости фальшивое использование имени Дяди вывели их сюда. Троица знала: эта точка — логово тех, кто прятался за чужой устрашающей репутацией. Склад возвышался над парнями тёмной глыбой. Ржавые ворота, высоченные стены, выбитые окна. Оттуда тянуло холодом и чем-то тухлым, словно внутри гнили старые кости. Джокер двинулся первым. Внутри встретила тишина — влажная, липкая. С потолка капала вода, и каждый звук ощущался, как отсчёт секунд. Запах плесени и сырого бетона перемешивался с резкой вонью дешёвого табака. — Хо-хо, — прыснул Дядя, оглядываясь, — ну и вонища! Пахнет хуже, чем кимчи… Его фальшивый смех отозвался эхом, и Тэсу резко обернулся: — Заткнись. Китаец тут же сделал виноватую гримасу и снова захихикал — но уже тише, под нос. Они прошли дальше, по узкому проходу, пока пространство не разверзлось. И вдруг открылось огромное помещение — чёрный, ледяной зал, в котором даже воздух дрожал. Под ногами хлюпала вода, по углам громоздились ящики, старые коробки, сваленные тряпки. И среди всего этого — подростки.  Десятки глаз. Худые, бледные, с пустыми лицами. Они сидели, прижавшись друг к другу, кутаясь в грязные куртки и рваные пледы, найденные на помойках. Кто-то дрожал, кто-то спал, свернувшись калачиком. Даже летом в этом бетонном склепе было холодно — их дыхание шло облаками. В другом углу разместились «старшие». Двое мужчин за самодельным столом из коробок. Перед ними — пластиковые стаканчики с соджу, дешёвая закуска и переполненная пепельница. Они распивали алкоголь и лениво смеялись. Один из подростков не выдержал и чихнул. Тотчас раздался хриплый голос: — Потише там, уроды, — смотрящий докурил сигарету и лениво бросил окурок в сторону детей. Тлеющий фильтр упал прямо под ноги мальчишке лет четырнадцати. Тот дёрнулся, но промолчал. — Завтра с шести утра фасовать порох будете! Ясно?! В этот момент вся толпа повернулась к дверному проёму.  Три тени на фоне дрожащего света фонаря. Тэсу — со своей мягкой улыбкой, будто всё происходящее его забавляло. Вприпрыжку, будто свой в этом аду — Дядя. Настоящий Дядя из Шанхая: не страшный бандит, а бритоголовый идиот, что до сих пор пел про овечек. И между ними — лучший уличный боец, Джокер. Взгляд его голубых очей был темнее самого места. Старшие подорвались сразу, стаканы разлетелись. Один выдохнул: — Вы кто такие? Блондин прищурился, сцепил руки за спиной. Его голос был спокойным, почти вежливым: — Гости. Дядя за его плечом закатился в странный смешок, но слов не добавил. Джокер же сразу начал искать взглядом. Он не слушал ни старших, ни Тэсу. Он знал, ради кого пришёл.  «Нашёл». Среди десятков пустых лиц выделялась одна белокурая макушка. Подросток сидел у ящиков, обхватив руками колени. Щёки впалые, глаза усталые. Но именно они встретились с его взглядом — широко раскрылись, застекленели от неверия. Джинсу. Секунду оба смотрели друг на друга. Воздух будто замер. Парнишка хотел дернуться — и не смог. Его тело предало, ноги не слушались. Ха Джун резко отвернулся. Гнев закипел внутри. Его грозный взор упал на «старших». Те уже начинали бычить на Тэсу, бросать через стол грязные слова.  Подростки в углах пугались ещё сильнее — кто-то пополз за коробки, кто-то прикрыл лицо руками. И Джокер не выдержал. Он обошёл Тэсу, шагнул прямо к столу. Один удар — и первый наглец полетел в сторону, рухнув с протяжным стоном. Второй рванулся, но кулак Джокера снес его в висок. Тело осело, стул под ним проломился. Со стороны склада послышались шаги. Гулкие, тяжелые.  Подмога. Джокер развернулся, дыхание его стало звериным. Очи залило кровью — они сверкали холодным светом, как у хищника, что только вкусил кровь. — Ого-о-о-о!.. — заорал дядя, подпрыгивая на месте. — Мой Джокер силё-о-о-он!.. Тэсу тихо выдохнул. Его голос прозвучал спокойно, но твёрдо: — Забирай малого Джи Ён. И уходите. Ха Джун повел подбородком. — С остальным я разберусь сам. С детьми тоже. Тут не твои кулаки нужны, а порядок, — продолжил одноглазый и, на секунду, его улыбка потемнела. В этом жесте был не бандитский блеск, а холод заученного кодекса. Стало ясно — это не просто «бедный калека». Это человек, что говорит от имени системы.  Здесь не будет животной бойни, к которой привык Джокер.  Здесь будет расправа по законам, что писались кровью. Ха Джун кивнул и направился к «брату». Их взгляды снова встретились — и Джинсу дрожал уже всем телом. Он не верил. Но рука, протянутая к нему, была реальна. Тяжёлая ладонь схватила его за плечо и рывком подняла с холодного пола. — Пошли, — глухо бросил Джокер. Подросток покачнулся, но подчинился. Его колени были ватными, но он устоял. Они уже сделали несколько шагов к выходу. Джокер вёл младшего, прикрывая собой, глядя только вперёд. И тут… воздух разорвал крик: — МЭЙ-МЭЙ!!! На них налетела маленькая карикатурная тень в сланцах.  Татуированное лицо исказила дикая улыбка, в карих глазах плескалась истерика. Он вцепился в худые плечи Джинсу, прижал его к себе так, что тот едва не задохнулся. — Мэй-Мэй! — визжал Дядя, раскачиваясь взад-вперёд. — Моя маленькая Мэй-Мэй!!! Я тебя нашё-о-ол!.. Джинсу замер. Его руки повисли, а глаза растерянно метнулись к Джокеру. Он не понимал, кто этот псих и почему зовёт его именем сестры. А Джокер в этот миг застыл. Лицо — камень. Лёд. Только мышцы на скуле дёрнулись, когда чужие руки так нагло вцепились в его «брата». Тишина повисла на секунду. Даже шум склада стих. Подростки смотрели с испугом, «старшие» не решались подняться, а Тэсу лишь закурил новую сигарету и тихо наблюдал. Кадр застыл. Худой белокурый мальчишка в чужой куртке. Безумный китаец, что прижимает его, плачет и смеётся одновременно. Громадный боец, чьи глаза обещали смерть любому, кто посмеет шагнуть ближе. Джокер медленно положил ладонь на плечо Джинсу, отбирая его у безумца. — Пошли, — повторил он уже холоднее. И, оттолкнув чужие руки, повёл белокурого прочь. А за их спинами ещё долго гремел безумный голос, полный детской истерики: — Мэй-Мэй!!! Моя Мэй-Мэй!.. Мы так и не сходили в караоке!..

***

Река Хан дышала прохладой. Чёрная, широкая лента тянулась вдаль, отражая неоновые огни и тусклый свет Луны. Влажный воздух отдавал асфальтом после проливного дождя. На другом берегу слышались голоса — смех пьяной компании, далёкий лай собак, шум машин. Но здесь, под мостом, было пусто. Пусто так, что их дыхание звучало громче течения. Джокер уселся первым. Его лицо оставалось напряженным, словно в нём ещё жила та злость, которую он оставил на складе. Джинсу опустился рядом. Неуверенно. Его плечи дрожали — то ли от холода, то ли от тяжести всего, что навалилось. Он бросил робкий взгляд на старшого. Хотел что-то сказать, но язык не поворачивался. И всё же слова прорвались: — С нуной… всё в порядке? Она у тебя? — Да, — сразу ответил Джокер. Голос его был низким, твёрдым. — Не ела и не спала два дня. Плечи Джинсу обмякли. Голова опустилась ещё ниже: груз вины стал слишком тяжёлым. Но Ха Джун не дал утонуть в этом молчании: — Она ждёт тебя, — он выдохнул, затягиваясь воздухом, как крепкой сигаретой. — Тэхун с Ки Мёном тоже. Слёзы дрогнули в глазах мальчишки. Он резко вытер их тыльной стороной ладони, но броня всё равно начала трескаться: — Я проебался… — прошептал он, сглатывая. — Наивно полагал, что смогу заработать большие деньги за короткий срок. Но я пытался, хён… пытался найти нормальную работу. Те аджосси предлагали копейки! А я ведь… я просто хотел помочь нуне… Губы дрогнули, и он глухо добавил: — Ничтожество. Ха Джун нахмурился, глядя на него. — Что ты сказал? — Лучше бы я вообще не рождался, — выдохнул Джинсу. Голос сорвался, превратился в хрип. — Нуне было бы проще. Не пришлось бы горбатиться, чтобы тянуть меня одного. Я только мешаю. Только тяну её вниз. Он сжал кулаки до боли. — Они угрожали… угрожали сделать плохо Джи Ён-нуне, если я не соглашусь. Вот почему я ушёл. Я думал, что так спасу её. Но я всё испортил… — вдох. — Спасибо, что вытащил меня, хён… но как мне теперь оправдываться перед сестрой? Перед Тэхуном?.. Я подвёл вас всех. Тишина после этих слов стала гулкой. Река шумела сильнее, чем дыхание двоих. Джокер долго молчал. Потом поднял руку и положил её на макушку Джинсу, пригладив те белые, непослушные волосы. — Оправдываться будешь перед Джи Ён, — глухо сказал он. Джинсу всхлипнул, опустив голову ещё ниже. — Прости… хён… — Извиняться тоже перед ней будешь. Голос Джокера не был злым. Скорее усталым. Словно он хотел вычеркнуть те мысли, которыми Джинсу пытался жечь себя изнутри. Рубцованный отвёл взгляд на реку. Внутри мелькнули образы: мать, избиваемая до полусмерти; его собственное детство, пропахшее железом и стонами боли; бои в клетке, кости, ломающиеся под ударами; толпа, орущая, как стая диких зверей. И он, мальчишка, который тоже когда-то спрашивал себя: «Зачем я родился?» И теперь, глядя на Джинсу, он видел себя самого. Только ещё не сломанного до конца. — Ты не ничтожество, — наконец подал голос Джокер. — Не вздумай падать. Пока есть люди, что ждут, ты обязан держаться. Джинсу всхлипнул, не удержавшись, и уткнулся лбом в его ладонь. — Можешь поплакать, — коротко сказал Джокер. — Здесь можно. И белокурый не сдержался. Слёзы рвались наружу — громкие и горькие. Он дрожал, будто хотел выжать из себя всю боль, что копилась годами. А Ха Джун всё молчал. Только держал его за плечо. И в этой тишине не было ни упрёка, ни злобы. Лишь мимолётное осознание: «Я обрёл брата».

***

Серый рассвет пробирался сквозь занавески, окрашивая комнатушку тусклым светом. На старом диване лежала Джи Ён. Сутулое, усталое тело не знало покоя двое суток, но глаза всё равно не закрывались: слишком много тревоги. На её животе, уткнувшись носом в футболку, сладко сопел Ки Мён. Мальчишка ещё с молочными зубами, лицо округлое, спокойное. Под другим боком устроился Тэхун — средний, лучший друг Джинсу. Он уснул сидя, голова склонилась ей на плечо. Они втроём общались почти всю ночь. Сначала дети пытались рассмешить девушку, кидались глупыми историями, дразнили друг друга, а потом незаметно разговоры стали серьёзнее. И вот — «семейка» уснула вместе, навороченным клубком. Скрипнула входная дверь. Джи Ён вздрогнула. За доли секунды привычка, въевшаяся за годы службы в низшем филиале, вырвала её из сна: она резко поднялась, закрыла собой мальчишек. Сердце вспорхнуло, мышцы напряглись — будто снова настал тот день, когда враг мог придушить её во сне. Тишина. В проёме показался Ха Джун. Уставший, в голубых очах ещё дымилась ночь. Он молча вошёл. И за его спиной… худой, замученный парень. Белокурые волосы спутаны, лицо грязное, губа разбита.  Но живой. — Джинсу? — одними губами прошептала китаянка. Не поверила. Потёрла глаза, шагнула ближе. Но он не исчез. …В следующий миг она сорвалась с места. Схватила брата за лицо, провела дрожащими пальцами по бледным щекам, по белым прядям, по худым плечам. Вторым оклемался Тэхун. Увидел и подскочил: — Джинсу?! Ки Мён сонно приподнялся, потер глазки, причмокнул, улыбнулся: — Ха Джун-хён и Джинсу-хён пришли… Он уже хотел кинуться в объятия, но тяжёлый взгляд Джокера его остановил. Одного, потом второго. Слов не понадобилось — только холодный приказ в глазах старшего брата. Мальчишки переглянулись, удивлённо, почти обиженно. Но подчинились и ушли в свою комнату, скрывшись за тихим хлопком двери. В комнате остались трое. Джинсу опустил голову. Взгляд спрятан. Руки повисли, будто он сам себя не достоин. Джи Ён же стояла перед ним — растерянная, с глазами, полными подступивших слёз. Она на секунду повернулась к своему парню. Почти шёпотом, хрипло: — Спасибо, Ха Джун. И снова — к брату. Она обняла его резко — с такой силой, будто хотела вытащить обратно из небытия. Оба рухнули на колени. Джинсу уткнулся в её плечо и сорвался. Слёзы хлынули громко, слишком по-детски. Он вцепился в сестру, боясь потерять снова. — Прости… прости, нуна… я хотел… я только хотел помочь… я не думал… я дурак… ничтожество… — слова терялись в рыданиях. Он говорил всё, что копил — про деньги, про угрозы, про страх, про вину. Говорил и плакал. А она молчала. Только гладила его по макушке и улыбалась. — Я не злюсь на тебя, диди, — мягко выдохнула она. На родном, шанхайском. А Джокер смотрел. В груди стало легче — впервые за долгое время. Там зажглось не пламя, а робкий огонёк. Тот, что согревает даже во время жестоких боев в клетке. Он развернулся и незаметно ушёл в свою комнату. Джинсу всё рыдал, обнимал сестру, наконец-то выпуская всё, что рвалось изнутри. И Джи Ён держала его, как в детстве. И прошлая ночь уже не казалась такой тяжёлой. За окном рассветал Сеул. А в этой маленькой квартире снова рождалось теплое, что зовется семьей.