Часть 17. Кат-сцена

Закрывая дверь в свои покои и накладывая на неё защитные чары, Северус изо всех сил старается, чтобы его руки не дрожали. Всё ещё не совсем веря, что Гермиона не передумала после их крайне затянувшейся прогулки из Выручай-комнаты — несколько жарких поцелуев и рука, пытающаяся забраться ему под мантию, к счастью, подтвердили это – теперь он совершенно не знает, что делать дальше. Предложить ей выпить? Разжечь огонь в камине? Или, может быть, следует — Прикосновение ладони Гермионы к его плечу вырывает Северуса из панических мыслей. Следующее, что он осознает, — это то, как его тянут от двери, а Гермиона встаёт на цыпочки, чтобы поцеловать его, её руки уже цепляются за него с той же настойчивостью, что и раньше. Как будто они и не прерывались. Он отвечает на поцелуй, гладя волосы и стараясь не тянуть их слишком сильно. Он уже смирился с тем, что не может перестать к ней прикасаться. Каждая её частичка такая нежная и мягкая на ощупь. Медленно, стараясь не натыкаться на предметы мебели, они продвигаются в сторону спальни, попутно избавляясь от обуви и мантий, ни на секунду не отрывая губ и рук друг от друга, словно потеря контакта способна разрушить некое безумное заклинание, благодаря которому они наконец-то получили возможность прикоснуться друг к другу вот так. Держать её в своих объятиях – нечто невероятное, словно на грани между сном и явью. Сколько ночей подряд он просыпался от мимолётного видения о том, что она находится вне досягаемости даже во сне? Бёдра вжимались в матрас, его сжигал стыд осознания, что она никогда не сможет по-настоящему принадлежать ему… Другая версия его могла обнимать её. Будить поцелуями по утрам, решать её проблему потерянности во времени. Но только не он. Северус проводит руками по телу Гермионы, ощущая, как жар её кожи опаляет кончики его пальцев. Её волосы щекочут ему шею, когда он снова целует её, всё ещё не решаясь поверить, что может это делать. — Как же я этого хотела, — шепчет она, на секунду отрываясь от него. Они уже почти у цели – икры Гермионы упираются в матрас. Северус не в состоянии ответить — он не может даже начать описывать, насколько сильно и отчаянно он тоже этого хотел, но ему и не нужно, потому что она уже тянет его вперёд. Она целует его подбородок, а затем медленно скользит губами по шее, слегка покусывая и посасывая, отчего по его телу пробегает дрожь, которую он пытается побороть. Прошло слишком много времени с тех пор, как его так целовали… Её руки ныряют ему под рубашку, гладят живот, и он чувствует, как напрягаются мышцы, а кровь устремляется вниз. — Сними это? — просит она, указывая на рубашку, и его пальцы начинают послушно возиться с верхними пуговицами. Расстегнув лишь несколько, он сдаётся и стягивает рубашку через голову. И только после того, как его обдаёт холодом подземелья, он начинает осознавать, какое перед ней предстало зрелище: одни шрамы, некоторые из которых всё ещё розовеют на фоне болезненно-бледной кожи, неумолимо напоминая о том, что он натворил. Кем он был. Но Гермиона лишь улыбается, нежно и сокровенно – только для него, и вновь целует, одновременно оглаживая руками его обнаженную грудь и тихонько вздыхая в ответ на каждое его прикосновение. Одной рукой он скользит по спине Гермионы, а другой нежно обхватывает её бедро, и, наконец, позволяет себе расплавиться в её объятиях. Они медленно опускаются на матрас. Гермиона притягивает его к себе, их ноги переплетаются. Он тянется к пуговицам на её блузке, и, прежде чем успевает спросить разрешения, она кивает и выгибает спину. Он расстёгивает их со всей бережностью и осторожностью, на которую способен. Каждый сантиметр раскрасневшейся кожи, который открывается его взору, грозит довести его до исступления. Когда он, наконец, заканчивает и, раздвинув одежду, обнажает её обтянутую кружевом грудь, он не может сдержать стона при виде этого зрелища. Гермиона приподнимается, краснея ещё больше и, изловчившись, снимает блузку, а затем тянется к застежке бюстгальтера. «Ты прекрасна», — хочет сказать он, когда она наконец снимает с плеч бретельки. Но вместо этого у него вырывается лишь ещё один сдавленный стон, и он наклоняется вперёд, чтобы проложить дорожку поцелуев вниз по её ключице; дрожащая рука нежно ласкает одну грудь, в то время как рот уже достигает другой. Нежные, осторожные поцелуи становятся всё требовательнее, она хватается за его волосы и начинает хныкать от нетерпения. — Можно…? — Да, боги, Северус, конечно да, — стонет она, выгибая спину. Он обводит языком её сосок, втягивает его в рот и начинает посасывать. Её тихий стон находит мгновенный отклик в его члене, который до предела натягивает ткань брюк. Он не торопится, словно смакуя её, медленно перемещаясь губами и языком от одной груди к другой, а его руки скользят по всему её телу, время от времени останавливаясь, чтобы зарыться в волосах. Любой звук, издаваемый Гермионой — будь то прерывистый вздох или стон — заставляет его гореть еще жарче, целовать ещё жаднее, пока она внезапно не отталкивает его и не принимается расстёгивать пуговицу на его брюках. Он замирает, на него внезапно накатывает жуткий стыд, но мгновение спустя он напоминает себе, что это же Гермиона. Которая не будет осуждать его, насмехаться над ним или подвешивать в воздухе вниз головой. Гермиона, которая прикусила губу и тяжело дышит от возбуждения; Гермиона, которая заметила его нерешительность и теперь протягивает руку к его лицу; Гермиона, которая шепчет ему в губы: — Прости, я просто боялась, что если ты продолжишь меня так дразнить, я могу воспламениться в буквальном смысле этого слова. Дразнить? — Раз так, — говорит он, постепенно обретая уверенность, — ложись на спину. Она немедленно подчиняется, энергично кивая, когда он тянется к пуговице на её брюках и приподнимает бёдра, чтобы позволить ему стянуть их вниз. Он прокладывает дорожку поцелуев по внутренней стороне её бедра, нежно проводя рукой по краю нижнего белья, и она вздрагивает от этого прикосновения. Через влажную ткань он осторожно надавливает рукой на её промежность. — О, — выдыхает она, прижимаясь ближе к нему. Он покрывает бережными поцелуями низ её живота, чувствуя, как при этом учащается её дыхание. Едва уловимый аромат её тела опьяняет, и он тянется за ним, опуская губы, и она ахает. — Северус, я хочу... мне нужно... — она замолкает и тянется вниз, чтобы стянуть с себя бельё. Они делают это вместе, и на этот раз он не забывает сказать ей вслух, что она прекрасна. Она застенчиво улыбается в ответ на его похвалу, раскинувшись на его кровати с разметавшимися во все стороны волосами. Он проводит рукой вверх по её ноге, повторяя путь, который до этого проделывали его губы, и с благоговением наблюдает, как она раздвигает для него ноги, её складочки раскраснелись и блестят смазкой от желания. — Пожалуйста, — шепчет она, когда он начинает пальцем описывать нежные круги вокруг её клитора. Ему отчаянно хочется попробовать её на вкус, увидеть, как она сорвётся в бездну удовольствия для него. Он медленно опускает голову. Её глаза расширяются, когда она понимает, что он задумал и, прикусив губу, кивает. При первом прикосновении его языка к клитору она чертыхается и выгибается ему навстречу. При втором её руки зарываются в его волосы, приятное покалывание и царапанье ее ногтей заставляют его застонать. Он начинает выводить вокруг клитора маленькие круги, иногда прерываясь на то, чтобы нежно его пососать. Лежащая перед ним Гермиона ловит ртом воздух и извивается, простыни под ней становятся всё более влажными. — Не мог бы ты... добавить пальцы... — просит она, и он вводит в неё один палец. Она сжимается вокруг него, горячая и тугая, и его член дёргается в ответ. — О боги, — хнычет она, отпуская его волосы, и сжимая в кулаках простыни. — Пожалуйста, только не останавливайся. Не сбавляя темпа, он прижимается языком к её клитору, раз за разом завинчивая палец ей в промежность, пока не чувствует, что она начинает дрожать. Она кончает с громким вздохом, запрокинув голову и крепко зажмурив глаза, самозабвенно переживая свой оргазм. Он наблюдает за ней с некоторой долей эгоизма, слегка замедлив свои прикосновения и пытаясь выжать как можно больше остаточных всплесков удовольствия, и его собственное тело сотрясается от приливов желания каждый раз, когда он видит, как её захлестывает очередная волна блаженства. Наконец, она тянет его вверх и укладывает рядом с собой. Он слегка прикусывает её за ключицу, прежде чем взглянуть ей в лицо. В её взгляде читается нечто вроде благоговения, что заставляет его преисполниться незаслуженной гордости. — Блядь, — шепчет она, всё ещё недостаточно придя в себя захлестнувшего её удовольствия. А затем добавляет: — Я принимаю зелье. Снимай штаны. На этот раз он не может не подчиниться, в спешке едва не оступившись. Когда он снова возвращается к ней, в одном лишь белье, Гермиона протягивает руку, проводит по его груди, животу — отчего у него перехватывает дыхание — и опускается на член. Сосредоточенно сдвинув брови, она медленно проводит пальцами вверх-вниз через ткань, которая натягивается ещё больше. Северус не двигается, боясь, что, если он скажет или сделает что-нибудь, она внезапно образумится и выгонит его из собственной спальни. Но она об этом даже не думает. Её рука скользит под резинку, и… В его мозгу происходит короткое замыкание. Его член и так уже предельно твёрд и жаждет разрядки. Из головки вовсю сочится смазка, и он понимает, что долго так не продержится — только не сейчас, когда её маленькая ручка двигается вверх и вниз, время от времени прерываясь на то, чтобы дразнящими движениями размазать очередную бисеринку влаги вокруг чувствительной головки. Он бережно берёт её за запястье, чтобы это остановить. — Прости, — шепчет она, — если тебе было неприятно. Он целует её ладошку и признаётся: — Было приятно. Возможно, даже слишком, — и смеётся, когда она тут же принимается стаскивать с него трусы. Она снова притягивает его к себе, обхватывает ногами и проглатывает его ответный стон. Он отстраняется и поднимает голову, чтобы встретиться с ней взглядом, всё ещё не веря, что она смотрит на него с такой искренней теплотой. — Я так долго этого ждала, — тихо говорит она. Тогда он вновь целует её, словно пытаясь таким образом выразить, как его страстное желание превзошло страх; словно его благодарность за то, что она ждала его, когда-нибудь может быть выражена в полной мере. Он направляет сочащуюся смазкой головку члена ко входу в её влагалище и сжимает зубы, погружаясь внутрь и пытаясь приспособиться к всепоглощающему влажному, плотному жару вокруг себя. — О, — стонет она, обнимая его за плечи. — С тобой так хорошо. Она трётся об него и выгибает спину, стенки влагалища сжимают внутри член, и он изо всех сил собирает последние остатки самообладания. — Только, — сквозь стиснутые зубы выдавливает из себя он, — дай мне минутку. Пожалуйста, — ему унизительно слышать отчаяние и дрожь в собственном голосе и то, что приходится прикладывать усилия и дышать медленно и ровно, чтобы не кончить слишком рано. Дыхание Гермионы такое же прерывистое, как и у него, и она покорно ждёт, пока он снова не будет готов начать двигаться. Она лежит под ним, он слышит звуки её вздохов и наслаждается тем, как её коготки впивается в кожу его спины. Он толкается глубже, сначала осторожно, а затем всё более настойчиво, и она начинает стонать от перемены ощущений. Каждый раз, погружаясь в неё на всю длину, он чувствует, что опасно близок к краю пропасти. — Так …хорошо? Ты скоро…? — спрашивает он, тяжело дыша, его тело горит от желания разрядки. — Я уже почти, — шепчет Гермиона, настойчиво целуя его. Слава богу, думает он, протягивает руку к её клитору и начинает ласкать его круговыми движениями. Она ахает в ответ и запрокидывает голову, а пятки впиваются ему в спину. Её пухлые губки приоткрываются, она хнычет, находясь на краю пропасти. Как и он – напряжение у основания его позвоночника скручивается по нарастающей. Спустя мгновение она с долгим стоном кончает, стенки её влагалища трепещут вокруг его члена. У него получается сделать ещё всего пару толчков, а затем его тоже накрывает бурный оргазм, сотрясая всё тело волнами удовольствия. Всё это время он смотрит на лицо Гермионы, прямо в её широко раскрытые глаза, устремленные на него. Всё ещё дрожа, он соскальзывает с неё и опускается рядом, благодарный за то, что несмотря на туман в голове, ему каким-то образом удаётся вспомнить очищающее заклинание. Спустя мгновение Гермиона придвигается ближе, кладёт руку ему на живот, а голову на плечо. Её дыхание становится медленным и размеренным. Обняв её за плечо, словно защищая от кого-то, он понимает, что тоже начинает засыпать. Медленно погружаясь в состояние между сном и бесцельными мыслями, он зарывается носом в её волосы и вдыхает её запах, попутно задаваясь вопросом, долго ли всё это продлится. ______________________________________________ — Северус? Он моргает, опускает взгляд и видит тёплые глаза Гермионы, которые изучающе рассматривают его лицо. Свет в окне стал тусклым и холодным. Над озером наверняка осталась лишь полоска луны. Сколько времени они уже лежат вместе? Как долго она не спит? — Северус, как... откуда мне знать, что всё это реально? — она приподнимается на локте. — Что, прожив жизнь, я после смерти снова не вернусь в конец пятого курса? Что, если... что, если я буду жить так целую вечность, и лучше никогда не станет? — Это реально, — говорит он, переведя дыхание. И его самого поражает, насколько железно он в этом уверен. Где-то в глубине души он всё больше и больше начинает доверять тому, что когда-то считал лишь глупым желанием. Он долго молчит, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить Гермионе эту странную уверенность. — Но если это всё же повторится — и временная линия перезапустится… Я говорю это отчасти лишь для того, чтобы у тебя были доказательства, когда ты в следующей петле увидишь меня и при помощи легилименции будешь вводить в курс дела, — так вот, если это всё же произойдёт, я во что бы то ни стало найду ещё один сломанный маховик времени и буду с тобой, и мы вместе что-нибудь придумаем. Она тянется к нему, чтобы поцеловать, и улыбается. — А что, если мы устанем друг от друга через несколько сотен лет? — Тогда у тебя появится дополнительная мотивация разорвать петлю. — Просто, чтобы ты знал... Я провела с тобой гораздо больше времени, чем ты со мной, и ты мне ещё ни капельки не надоел. — Оказывается, ты вовсе не такая умная, как я думал, — фыркает он, надеясь, что его фраза покажется характерно-презрительной, а не слащаво-сентиментальной. — Ты когда-то считал меня умной? — И слишком жаждущей получить одобрение. Ни то, ни другое не изменилось. Гермиона тихо смеётся, вновь откидывая голову Северусу на плечо. — Не думаю, что ты когда-нибудь мне надоешь.