Никита Швец

Русь пала. Никита уже много дней не снимает воинской сброи: он поклялся отомстить. Ему это легче, чем обычному вою. Он же давно мертв. Никита помнит многое: помнит, как во стольном Киеве еще не было ни золотоглавых церквей, ни каменных стен. Как он еще не был стольным. Как разрозненные племена, разбросанные по лесам да степям, стали объединяться вокруг стола князя Киевского. Как храбрые воины ездили в поле попытать силы, а встретив противника по себе, вступали в бой и вырезали у побежденного сердце с печенью, присваивая его силу жизни. Тогда он не был воином. И не должен был стать. Никита не жил в Киеве, и вовсе не думал, что когда-нибудь будет пировать за княжеским столом в большой гриднице. Он родился ремесленником, рос в урочище на Киевщине, в земле полян. Он еще не звался Никитой — это новое имя, его потом принесли попы. Тогда пришли печенеги. И он умер. Берегини не уберегли. Но когда боги Прави и Яви отворачиваются, приносятся требы упырям… Силы Нави дали ему подобие жизни. Или князь-колдун, что позвал его назад. Сказать по правде, там, за гранью, Никита не видел ни реки Смородины, по мосту через которую уходят духи, ни Ирийских садов, ничего. Он больше не был ремесленником, не мог стать отцом детям, почти не нуждался в обычной людской пище, он был воем, защитником князя. С тех пор он не знал, каким богам он служит — воинскому Перуну ли, новому ли из Царьграда. Может, вовсе одноглазому богу войны и перемоги, о ком пели некоторые варяги. Князь-колдун — вот кто стал его богом. И другой князь, тот, кого он не защитил в бою, не пал рядом с ним, хотя должен был. Тот, за кого он должен отомстить… Русь пала. Веси и города, казавшиеся гордыми и неприступными в венцах своих каменных стен, сожжены. Убиты князья, бояре и вои. Те, кто не истреблен, угнаны в полон. Сотни трупов лежат без погребения, привлекая воронье, волков и обычных псов, которых некому больше кормить… Нежить, вроде Никиты, убить сложно. Только у степняков есть свои колдуны. Точнее, его нынешний кровный враг — не колдун. Ведьма. Говорят, она ездит в седле и носит саблю, как мужчина… сам он не видел. Раньше, до крещения, и на Руси были девки-поленицы, чего сильно дивиться. Одноглазый седой старик, случайно встреченный на сгоревшей веси, рассказал Никите, что знал о ней. Получается, выживших было мало, но все же немного осталось, и они менялись противоречивыми слухами. У страха глаза велики, но Никита почему-то верил старику, сам не знал, с чего. За помощь Никита отдал старику еду и вещи, что забрал из капища поганых времен. Это была треба упырям, и он имел право. Люди надеялись, что хоть упыри защитят их от узкоглазой саранчи, вот и вспомнили старую веру. Впрочем, можно скинуть идол Перуна с Крещатика, но нельзя изгнать правду предков из сердца и памяти людской. Странно, когда Никита обернулся, уходя, ему показалось, что старик исчез, словно растворился в воздухе… Говорят, она может поднимать мертвецов, управляя имя, как войском. Плевать, что то девка, она враг, и должна быть уничтожена. Плевать, что такой враг, скорее всего, не по зубам — не по острым упырьим зубам — даже ему. Но лучше попытаться отомстить и быть упокоенным, чем ничего не делать. Все равно он остался один — без дома, без господина, без побратимов. Он не знает, как существовать дальше, когда некого и нечего беречь. Ради чего? Того, за что следует сражаться, больше нет. Хочется провалиться в ничто, уйти в жирную черную землю и на сей раз никогда не встать. Русь пала не за один день. Черноволосые косоглазые пришельцы с востока, из Великой степи, сожгли Чернигов и Брянск, Рязань и Курск, Воронеж и сам Киев. Будь они прокляты! Но той Руси, которую он знал, которую помогал строить, не стало уже давно. Когда путь из варяг в греки забросили, как ненужный более: говорят, франки пробили прямой торговый путь на Восток и взяли Царьград. Долгий обходной путь через северные моря, когда корабли приходилось перетаскивать волоком, пока они не окажутся в водах Днепры-реки, стал не выгоден торговым гостям. Так и единство русской земли оказалось не нужным ее правителям, когда не стало соединившего ее, словно нить, пути. Каждый князь захотел править своей отчиной, не оглядываясь ни на кого. Никита лучше многих понимал, почему так случилось, не зря когда-то он был ремесленником, а не воем: не всего на белом свете можно добиться мечом, бывает так, что без торговли никуда. Да только с тех пор сам Киев больше не был стольным, стал просто городом, как остальные. Не было более единства, не было закона. Узкоглазые не были первыми, кто его разграбил. Прежде них это сделали сами русы, и бывший стольный город не вернул себе прежней силы. Сначала Никита всегда сражался за Киев, а не за какого-то князя. Потом ушел служить тому, кого сам выбрал. Теперь он мертв. Никита не знает, как погиб его господин, надеется, что в бою: это быстро. Выживших воинов косоглазые твари добивают страшно да унизительно: ставят на телах живых людей деревянный помост и садятся пировать прямо на нем, пока их жертвы не задыхаются. Краше пасть с оружиям в руках, веря, что кто-то другой благодаря тебе успеет спастись… И все же, тогда, когда Киев разграбили впервые, было иначе. Да, это было началом конца, но то, что ныне, похоже на библейский апокалипсис, что любили пророчить попы и полубезумные калики, шатавшиеся по городам и весям, собирая легковерный народ. Божий бич. Даже собственная смерть, тогда, давно, когда не было ни каменных золотоглавых церквей, ни единой святой Руси, не казалась таким роковым, неисправимым кошмаром. Тогда он даже не успел испугаться по-настоящему. Тогда он знал, что просто уйдет в Ирий или родится вновь, тогда словяне еще верили в такое. Сейчас, хоть он и мертв, сердце сжимается от тоски и чувства безнадежности. Он просто хочет снова увидеть своего князя, снова увидеть побратимов, увидеть города Руси, а не пожарища на их месте. Хочет избавиться от гложущего, рвущего на части чувства вины, хотя знает, что был далеко, когда его братья и господин сражались и погибали, не по своей воле, а выполняя приказ. Человека убить легко, пришлые степняки — не исключение. Их сила в невиданной, не доступной ни русам, ни германцам, ни франкам слаженности, мощных осадных устройствах, прекрасной выучке коней. От упыря в ночи ни что из этого не спасет. Никита тихо кладет на землю в миг ставшее холодным и тяжелым тело. На самом деле, эти степняки малорослые — много ниже и легче любого руса, но жизненной силы в них довольно. Никите не обязательно вырывать врагу сердце и печень, достаточно выпить немного крови. Другие дозорные тихо болтают на своей степной молви у костра. Не чуют, что происходит неладное. Этот костер станет тризной для многих.