Никита Швец 2

Ведьма не похожа на словенских девок — хотя, с некоторыми половчанками небольшое сходство все же есть. Или с мерянками, что были хоть и светлее, но тоже с раскосыми глазами. Правда, Никите почти не пришлось их видеть: они жили далече на северо-восток, пока не ушли неведомо куда. Новогородские словене знали их лучше. И все же, она выглядит как обычная девчонка, даже красивая, наверное, на свой степной лад, хоть и одета как воин, в легкие доспехи наездницы, — слишком узкие глаза, слишком тонкий стан, легкая да хрупкая, словно птица. Лунные блики играют на иссиня-черных волосах, заплетенных в две косы, а не в одну, как у дев Руси. Пусть все эти узкоглазые и кажутся ему не людьми с человеческой душой, но полудемонами. И саблю тоже держит как девчонка — ей и не надо сражаться как поленица, у нее это, оказывается, оружие для добивания нечисти, наполненное какой-то «ци», а использует она чары, странные, неведомые, аки то самое «ци». — Твоего князя? — ведьма смотрит с любопытством, наклонив голову набок, как птица. Верно, как-то так клонится трава в степи на ветру. По-словянски она размолвляет хорошо, но говор все равно странный. В голосе ни капли нет гнева и злости — действительно, перемога за этой сукой, чего ей гневаться? Знает, что ничего он ей больше не сделает — она использовала странное, неведомое даже князю-колдуну заклятье, написанное на куске чего-то тонкого и легкого, плоского. Вроде бересты, да только то не береста. Да скинуть с себя эту маленькую, огнем жгущую вещь сложнее, чем чугунную цепь. — Разве есть у тебя князь, окромя великого Эрлика-хана, повелителя мертвых, что одарил шаманов властью ходить по мирам? — Это демон, которому ты служишь? — огрызается Никита. Больше он сейчас ничего не может. Видно, Эрлик-хан — это хозяин их Нави. — Хоть бы ваш прародитель забрал вас всех! Встретиться с ведьмой ему удалось — больше не удалось ничего. Эта сука оказалась еще более хитрой и способной, чем он предполагал. И более отважной — сама его выследила, не побоялась охотиться ночью всего с парой ловчих. Видно, ее разобрало любопытство, что за нежить выслеживает их воев. Справедливости ради, ей это чуть жизни не стоило. Да только ведьме, как будто все равно: стоит, улыбается, иногда косится на луну, будто думает, кто она: ведьма али таки волколак? Никиту бесит, что в ней нет ни страха, ни злости, ни ненависти, только спокойное любопытство. Такой враг в сотню раз опаснее, потому что непонятнее. — Наш? — ведьма улыбается, но на этот раз улыбка похожа на оскал. — Демон, это, по-вашему, шулмус, дух из нижнего мира? На самом деле, о демонах на Руси говорили греческие попы. До них верили в разных злых духов, пытались защититься от них или задабривать их. В них Никита верил, а в поповских демонов-искусителей, — не очень. Слишком уж они похожи на тех вымышленных существ, которыми взрослые пугают детей, чтобы те сидели тихо и не шалили… Шулмус, это, наверное, скорее дух, чем демон, как у попов. Никита думает, что сейчас бы легко согласился продать свою бессмертную душу, чтобы освободиться. Он не боится вечного пламени — хуже пламени беспомощность, невозможность отомстить и равнодушное превосходство этой странной ведьмы, такой хрупкой с виду, с которым он ничего не может поделать. Но у него, наверное, нет души. И ему никто не предлагает ее продать. Он никогда не видел ни демонов, ни духов. Временами его одолевают сомнения: вдруг их и вовсе нет? Ни поповского Христа, ни небесного сада Ирия, ни Перуна, воинского бога? — Шулмус, демон, дух… — Никита криво усмехается. Больше он пока ничего не может сделать. — Я тебе что, поп? Али, быть может, митрополит? Я привык к броне, а не к рясе, красавица. — Сдается мне, не в том ныне ты положении, чтобы вести речи со мной как со служанкой, что можно затащить на сеновал, — ведьма чуть хмурится. Вот и не правда, ничего такого он не сказал. На самом деле, у Никиты, как и у некоторых других, хоть и далеко не всех упырей, есть еще одна способность, кроме силы, скорости и острых зубов: навести морок, притвориться тем, кого человек желает. А когда смертный поддается похоти, он оказывается в твоей полной власти, отдает всю свою жизнь даже без крови… Никита никогда не пользовался той силой, потому что ему, вою, всегда хватало крови врагов. Но случалось охотиться на других упырей, которые не могли остановиться, убивая пожелавших их снова и снова… — Даже не мысли такого, да только не ведаю твоего имени, — протянуть время, дотронуться до руки или хотя бы до одежды, попробовать навести морок… — Меня называют Сарнай, я разумею, ты сможешь произнести это имя, — ведьма слегка морщится. Верно, имя у нее не одно, будь оно тайным, выдавать бы не стала. — Так что ты такое? Сдается мне, ты сам — шулмус, демон нижнего мира? Даосы, бессмертные волшебники империи Сун, говорят, будто таких тварей порождает искаженная, темная ци… Про мой род говорили, что нас породил шулмус, да только удалось бы твоим друзьям убить моего отца, будь это так? — она снова хмурится. — Правда великого Чингиса-хана гласит, что нельзя убивать послов, что послы неприкосновенны, а мой отец был послом. Его называли жестоким человеком, но твой князь первым проявил жестокость… Ее спокойствие трескается, голос звучит громче, ломче. Видно, отец был важен для нее… только Никите безразличны беды узкоглазых. Он не может сдержать злой смех. — Жестокость? Твой отец пришел требовать дань золотом и людьми. Мы — свободное княжество, а не рабы! А ваш способ казни? Даже преступников казнят быстро, а не мучают, пируя на их телах, пока они не задохнутся! — У вас нет силы, что бы отстоять свободу, — ведьма пожимает плечами. — А казнь… по нашей Правде, это почетная смерть. Они ушли на круг перерождения и скоро родятся в новых телах, хотя мы могли бы поработить их духи, пролив кровь. Превратить в мертвых слуг, и вот тогда-то они стали бы рабами навечно. Возможно, мой отец проявил излишнюю жесткость, — добавляет она тише. Почему-то кажется, что сначала она хотела сказать «жадность». В голосе горечь. — Он мог… но месть за его убийство — справедлива и праведна. Словене тоже верили во что-то похожее до Крещения, но именно такого он не слышал. Чем-то полет восточной мысли привлекает — почему-то он дает больше надежды, чем обещанный рай. — Ты сама в эти сказки веришь, Сарнай? — вопрос вырывается практически против воли. Как бы Никита ни ненавидел ее, он хочет услышать ответ. Словно, если верит узкоглазая ведьма, то и ему стоит поверить. Пусть он хочет ее убить, может быть, и она получит новое рождение по своей вере? — В круг перерождений, куда уходят души? — Я не знаю, — ведьма вдруг тоже зло усмехается. — Как я не знаю, дал ли мне силу Эрлик-хан, или его нижний мир — сказка, как и перерождения, чтобы мы не боялись умирать. — Слова настолько созвучны его собственному тайному страху, что по телу невольно проходит дрожь. Он никогда не увидит своего князя, своих побратимов? — Но я знаю, что у моего рода есть сила, которой нет у других. Если ты не участвовал в убийстве моего отца, я могла бы оставить тебя существовать в этом мире, шулмус, как посланца Эрлика-хана, что сродни мне самой. Нам нужны воины, чтобы завоевать Южную Сун. Земли империи полны богатств, каких ты никогда не видел в этом краю. Говорят, демоны искушают… — Если ты откажешься, я не буду тебя уничтожать, ты останешься моим пленником, — ведьма смеется. — Я хочу знать, какие силы дал тебе Эрлик-отец.