56. больше не...

      Джинни, сгорбившись, сидела на потёртом деревянном стуле за большим круглым столом.       Отстранённо теребя в чуть дрожащих пальцах линялый фантик от давно съеденной конфеты, она невольно задумалась, глядя прямо перед собой.       Когда именно это произошло?       Когда она противопоставила себя семье? Сначала мысленно, а затем уже в открытую?       Тогда, когда поняла, что в её жизни не произошло желанное всеми «долго и счастливо» и «любовь до гроба» с одним человеком или когда засомневалась в постулате, что родители правы далеко не всегда?       А может тогда, когда душой и сердцем потянулась к тому, кто никак не подходил на роль мужа и отца для её детей?       Детей…       Джинни горько фыркнула и часто заморгала, отгоняя непрошенные слёзы.       Теперь сложно понять.       Тяжело вздохнув, она подняла голову и медленно обвела взглядом окружающее её пространство.       Кухня в Норе была пропитана запахом свежеиспечённого печенья, травяного чая и маминого мятного эликсира для рук.       Когда-то её согревали одни лишь мысли о возвращении домой.       Когда-то. Но не теперь.       Сейчас привычный уют тонул в волнах ярости, которые захлёстывали тесное пространство. Посуда громыхала в раковине, словно подчёркивая накал страстей, а старые часы в углу тикали с раздражающей размеренностью, будто насмехаясь над разгорающейся бурей.       Мать стояла у плиты — её лицо, обычно улыбчивое и ласковое, сейчас было искажено гневом: щёки пылали багровым, глаза сверкали, как раскалённые угли, а руки, сжатые в кулаки, дрожали от едва сдерживаемой ярости. Небрежно завязанный фартук, испачканный мукой, натянулся, когда женщина резко подлетела к дочери, склонившись над ней и тяжело дыша.       В какой-то момент Джиневре показалось, что мать вот-вот её ударит. Подавив желание прикрыть голову руками, она медленно расправила плечи и подняла голову, встречая взгляд Молли глаза в глаза.       — Ты хочешь мне что-то сказать, мама? — рыжая бровь Джинни дёрнулась, а в вопросительные интонации всё-таки просочился сарказм, — как я понимаю, ты разочарована, но…       — Ты — идиотка! — прошипела миссис Уизли, не глядя хватая со стола свиток с магическим указом о расторжении брака между Джинни и Гарри, где уже стояла аккуратная подпись её дочери — теперь уже просто Уизли, бывшей миссис Поттер.       Осталось лишь попросить Гарри подписать указ и…закончить этот фарс.       — Как ты посмела, как додумалась, дочь?! — голос Молли сорвался на крик, высокий и резкий, как треск ломающегося высохшего дерева.       Она со всего размаху впечатала ладонь в столешницу перед Джиневрой:       — Ты разрушила идеальный брак своими собственными руками! Бросила Гарри, мальчика, который любил тебя, который спас нас всех, ради… ради этого негра?! Меченого слизеринца! Ты опозорила нас всех!       Стараясь, чтобы голос не дрожал от едва сдерживаемой ярости, Джинни процедила, не отрывая пылающего взгляда от разъярённого лица:       — Не смей говорить так о Блейзе, мама! Он давно искупил свои грехи! — зелёные глаза опасно сузились, а лицо побледнело от гнева. — Ты прекрасно знаешь, что прошлое Блейза осталось в прошлом и ты знаешь, кто он и чем занимается! Сейчас именно ты занимаешься клеймением!       Джинни сглотнула, опуская глаза и её голос упал до шёпота:             — И за Гарри я вышла только потому…что так было нужно. Потому что от меня этого ждали и требовали…я никогда не любила его.       Молли ахнула, её рука взлетела к груди, словно Джинни вонзила в неё нож. Женщина картинно пошатнулась, отступая на шаг. Сейчас в её глазах было столько ненависти, что, казалось, она вот-вот испепелит дочь взглядом.       — Никогда не любила?! — взревела она, её голос дрожал от переполняющих её эмоций:       — Ты клялась ему перед алтарём, Джинни! Ты обещала быть с ним, а теперь плюёшь на всё ради какого-то… какого-то надменного слизеринского подонка, который видит в тебе очередную игрушку?! Как ты могла? Неужели ты не понимаешь, что предаёшь семью?! Рон в тюрьме. Опозорен и поруган отчасти благодаря этому ублюдку, а что же ты?! Ты уходишь к нему от законного мужа?! Это немыслимо!       Джинни резко выдохнула, отшатнувшись.       По щекам потекли слёзы, но она тут же смахнула их тыльной стороной ладони.       Резко вскочив на ноги, так, что стул с громким стуком ударился об пол, Джиневра прерывисто заговорила и её голос звучал ещё резче, едва ли не срываясь на визг.       — Предала семью?! — выкрикнула она, пробегавшись дрожащими пальцами по лицу: — Что ты называешь предательством, мам?! То, что я в конце-то концов перестала притворяться и жить так, как хотят другие, но не я?! Я задыхалась в этом браке! Гарри не видел меня, мы почти не разговаривали, я была для него просто… трофеем, который он завоевал! А Блейз… он любил меня всё это время, даже когда я была замужем! Он смотрит на меня так, будто я — его единственная в этом мире, и я не собираюсь отказываться от него ради твоих представлений о чести и том, как положено жить!       Молли с силой ударила кулаком по столу, заставив чашки подпрыгнуть, а чай пролиться на скатерть. Её лицо стало багровым, а голос — хриплым от гнева.       — Честь?! — рявкнула она, её глаза сверкнули, как у разъярённой львицы. — Что ты знаешь о чести, если бросаешь мужа ради какого-то богатенького слизеринца, который, небось, рассказывает всем вокруг, как наставил рога Избранному? Ты хоть представляешь, что скажут люди? Что подумают твои отец и братья, когда узнают, что их сестра спуталась с этим… этим мерзавцем?! Да что с тобой, дочь? Ты могла бы иметь семью, детей, а вместо этого…       — Детей?! — перебила мать Джинни и её голос все-таки сорвался на крик, полный боли и истерического веселья:       — Ты знаешь, что я бесплодна, мама! Я никогда не смогу иметь детей, и Гарри никогда не упускал шанса напомнить мне об этом! Я лишь сломанная кукла в его глазах. Вещь, которая не реализует своего функционала!       Молли задохнулась, её глаза расширились, а рука задрожала, словно она хотела ударить, но вместо этого пальцы вцепились в спинку стула, побелев от напряжения.       Её голос стал тише, наполнившись отвращением:       — Бесплодна или нет, ты была женой самого Гарри Поттера! — прорычала она, её глаза наполнились слезами, но ярость не отступала:       — Ты могла быть счастливой, могла построить жизнь, но вместо этого ты выбрала позор! Этот Забини использует тебя, Джинни, и когда он наиграется, ты останешься одна, без мужа, без семьи, без ничего!       Джинни стиснула зубы, её лицо скривилось — слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки, и она больше не пыталась их стереть.       — Хватит, мама! — выкрикнула она, сжимая ладони в кулаки: — Я не бездушная кукла, чтобы жить по чужим правилам! Я любила Блейза с одиннадцати лет, и я не собираюсь отказываться от него только потому, что вы или кто-либо ещё видит в нём врага! Ты можешь ненавидеть меня, можешь вычеркнуть из семьи, но я не вернусь к Гарри, к жизни, где я была одинока и никому не нужна!       Молли замерла, её лицо побледнело, а глаза наполнились слезами гнева и разочарования, переполняющих всё её существо.       Миссис Уизли выпрямилась. Её голос звучал холодно, словно лёд, и каждое слово — как удар.       — Тогда убирайся к чёрту, Джинни, — отчеканила Молли, резким движением руки, указав своей единственной дочери на дверь: — Беги к своему Забини. Но не смей возвращаться, когда он бросит тебя. Не смей просить прощения, когда поймёшь, что натворила. Ты больше мне не дочь! Ты — позор семьи.       Джинни судорожно всхлипнула, прикрыв рот рукой.       Внутри всё похолодело, а слова застряли в горле колючим комком, мешая дышать.       Медленно развернувшись на каблуках, Джиневра на негнущихся ногах зашагала в указанном матерью направлении, глядя невидящими глазами перед собой.       Только прикрыв за собой дверь когда-то родного и любимого дома, она ощутила, что всё ещё сжимает в ладони потрепанный, влажный от её пота и слёз, конфетный фантик.       — Вот ваше приданое, мисс…ни в чём себе не отказывайте…– тихо прошептала Джинни и, покачиваясь, побрела к границе аппарации.       Туда, где её неизменно ждали. Даже босой…

***

      Гарри любил ночь за то, что она умела обнажать истинные чувства и дарила кратковременную передышку.       Передышку от необходимости думать сразу и за всех, от необходимости носить нужную и уже накрепко приросшую к лицу маску.       В особенности, Гарри любил лунные ночи, засиживаясь глубоко за полночь на веранде и наблюдая медленное передвижение небесного светила по усыпанному звёздами чернично-фиолетовому небу. Это успокаивало и без того встревоженную душу, будто ничто иное не казалось Гарри настолько умиротворяющим. Его сердце постепенно выравнивало ритм и холодный пот, пропитавший рубашку, переставал его беспокоить. Ненадолго, но Гарри хватало даже таких крошечных мгновений.       Ни сил, ни желания двигаться с места у Поттера не было. Он сбился со счета после сто восемьдесят шестой минуты очередного часа, когда свет луны все же просочился сквозь щели в тяжёлых портьерах, рисуя серебристые полосы на паркете.       Его дом, некогда полный смеха и тепла, теперь казался пустой оболочкой, эхом прошлого, которое он не в силах был вернуть. Воспоминания душили его так сильно, что Гарри неосознанно жадно дышал, в попытках ухватить ещё немного воздуха.       Вытянув перед собой ноги, он прикрыл глаза, не в силах справиться с тяжестью, что так ощутима давила на них. Дрожащей рукой он машинально поправил сползающие на кончик носа очки.       Всё казалось Гарри невыносимым, неподъемным и давящим. Судьба, что так благоволила ему в школе, теперь словно выставила счет. И Гарри не был в состоянии его оплатить.       Лавина воспоминаний утягивала его в бездну. Гарри распахнул глаза, прерывисто дыша, он пытался прогнать пелену горьких слёз. Разве могла душа так страдать?       Кривая ухмылка на его лице наверняка со стороны выглядела пугающе. Гарри подумалось, что бравый Аврор, герой магического мира не должен так улыбаться, но он им себя и не ощущал уже слишком долго. Он не знал, осталось ли ему место в этом мире.       Мальчик-который-выжил больше не понимал, зачем он выжил.       В чертогах своих переживаний Гарри бродил в полном одиночестве. Он чертовски устал. Его разум был похож на заброшенный замок, где руины хранили ускользающее тепло прошлого.       Он вновь, будто наяву, видел Рона и Гермиону — их лица, совсем юные, почти детские.        Слышал смех Уизли и его нелепые шутки, которые разряжали даже самые мрачные моменты; вновь и вновь вспоминал безапелляционные отповеди Гермионы, которыми она могла вправить мозги всего лишь за пять минут.       Вспоминал их посиделки у озера и как подруга закатывала глаза на их с Роном лень, а Уизли подбрасывал камешки в воду, ворча о домашних заданиях.       Эти воспоминания были такими яркими и такими мучительно тёплыми, что грудь сдавило от щемящей боли.       На каком-то отрезке пути их дружба истончилась.       С ними произошла жизнь.       Рон погрузился в осознание себя и преодоление проблем самого разного и неожиданного толка, Гермиона в свои реформы в Министерстве, а Гарри… Гарри утонул в работе, в бесконечных рейдах, в попытке доказать, что он всё ещё нужен миру.       Его мысли скользнули к Джинни, и сердце сжалось сильнее. Вот же она — рыжие волосы, горящие в лучах солнца, её смех, дерзкий взгляд, который всегда заставлял его чувствовать себя на своём месте.       Их супружеская жизнь начиналась как сказка: тихие вечера у камина, её тёплые руки, обнимающие после тяжёлого дня, неспешные разговоры и ощущение, что впереди бесконечное и безоблачное счастье.       Но в какой-то момент счастье начало ускользать как песок сквозь пальцы и, незаметно даже для самого себя, Гарри потерял её, начав воспринимать Джинни, как данность.       Постепенно забывая, как добивался её внимания и обещал излечить все раны.       Он был невнимателен, слишком поглощён своими демонами, своими рейдами, своими кошмарами.       Самим собой.       А она смотрела на его метания и остывала. Остывала к нему окончательно, чтобы однажды уйти, не оглядываясь.       Вот…кажется…и всё.       Гарри закрыл глаза, чувствуя, как слёзы жгут веки. Он ненавидел себя за это — за то, что не ценил её, за то, что позволил всему этому случиться.       Он так старался везде успеть, но не преуспел нигде, оставшись один на собственноручно сожженном пепелище.       Мысли внезапно прервал другой образ, резкий и болезненный, как поставленный удар в солнечное сплетение.       Драко Малфой и их недавний разговор в кабинете эхом отзывался в голове. Гарри почувствовал, как стыдливая краска постепенно заливала лицо. Он усиленно потер глаза, размазывая соль по щекам.       Когда он докатился до этого?       Он слишком дорожил своим местом.       Когда Избранный согласился на грязную игру бывшего Пожирателя?       Это оказалось проще, чем он думал.       Драко предложил провернуть уловку, преследующую благородные мотивы, но от этого не менее подлую и циничную.       Малфой рассматривал возможность с помощью Гарри упрятать Люциуса в Азкабан, чтобы самому возглавить род Малфоев и помочь Гермионе….тактично обходя в разговоре тот факт, что при жизни сместить патриарха невозможно.       Иными словами: «король мёртв…да здравствует новый король!»       От осознания того, что Драко готов был убить родного отца, ради любимой женщины у Поттера начинали шевелиться волосы.       Это была не просто сделка — это было взаимовыгодное сотрудничество, в котором всех и всё устраивало.       Дружба угасла, любовь ушла, а служба стала единственным смыслом Гарри. Ничто не задерживалось на его пути. Он не знал была ли проблема в нем или в тех, кто его окружал, но интуитивно винил лишь себя.       Во всём, что произошло единственный человек, чья вина доказана — это тот, кого он видел каждое утро в зеркале.       Поттер продал свои идеалы, и это понимание камнем на шее тянуло вниз. Он не пытался выкарабкаться. Не хотел будто.       Гарри откинул голову назад, ударившись затылком о стену, уставился в потолок.       Множество трещин над ним казались картой его ошибок. Их можно было загрунтовать, но никогда уже не будет идеально.       Он вспомнил, как Рон однажды сказал: «Мы всегда будем вместе, Гарри. Как в старые времена».       Но старые времена ушли, и Поттер не знал, как их вернуть.       Он вспомнил, как Джинни обняла его, шепнув: «Ты не один, Гарри».       Но теперь он был один, сидя на холодном полу, в пустом доме.       Его рука потянулась к древку. Кончики пальцев подкатили сухое шершавое дерево ближе, сжимая в кулаке до скрипа.       Он выжил, чтобы победить Волдеморта, но для чего он жил теперь? Служба? Долг? Или просто привычка существовать?       Лунный свет скользнул по его лицу, и Гарри почувствовал, как одинокая слеза скатилась по щеке. Он не стал её вытирать. Воспоминания о Роне, Гермионе, Джинни — о тех, кого он любил, — были единственным, что удерживало от полного падения. Но даже они не могли заглушить вопроса, который звенел в его голове: «Зачем это всё?»       Он закрыл глаза, собираясь с мыслями.       Снова и снова задавая себе этот вопрос.       Распахнув глаза, он скользнул взглядом по всей длине волшебной палочки.       Кончик палочки упёрся под подбородок, будто прощупывая самое тонкое и уязвимое место.       Гортань дёрнулась.       Раз, другой.       К горлу подступила тошнота, а перед глазами поплыли разноцветные пятна от накатывающей паники.       Ну? Давай…два слова.       И ровно в тот момент, когда от бешеного стука сердца начали пульсировать барабанные перепонки, а в горле пересохло окончательно… он медленно опустил палочку, откидывая её подальше от себя.       Рассмеявшись каркающим смехом, Гарри истерично разрыдался.       Всё. Малфоя можно было поздравить.       Сегодня у него появилась ещё одна безвольная марионетка…

***

      — Привет…       Когда Джинни, улыбаясь грустно и немного смущённо, ступила в его гостиную из зелёных языков пламени камина, Блейз почти не удивился.       Поднялся из кресла, шагнул ей навстречу, краем сознания отметив, как же красиво оттеняет рыжину волос голубой цвет платья.       Улыбаясь, раскинул руки, чтобы принять хрупкое тело в объятия.       Как и всегда.       Джин, как кошка гуляющая сама по себе, приходила, не сообщая заранее о своём визите. Приходила, как к себе домой. Потому что точно знала, что её здесь всегда ждут.       — Привет, рыжик…– выдохнул Забини, когда она крепко прижалась к его груди, а маленькие ладони заскользили вверх и, сжав в горстях рубашку, встретились на шее.       Он поднял её на руки с такой бережной нежностью, на какую только был способен и, зарывшись носом в огненно-рыжие локоны, тихо пробормотал:       — Я успел соскучиться…       Она не дала ему договорить, накрыв рот своими губами.       Жарко, требовательно, жадно.       Целуя так, будто это было последнее, что она успеет сделать в жизни.       Одобрительно промычав, Забини, продолжая сжимать девушку в своих объятиях, попятился назад, медленно опустившись на диван и откинувшись на мягкую спинку.       С влажным звуком разорвав поцелуй, Джинни выдохнула в блестящие от её слюны приоткрытые пухлые губы:       — Я тоже…безумно.       Мулат не сдержал тёплой улыбки, когда Уизли, вглядываясь в его тёмные искрящиеся радужки, которые сейчас находились в такой восхитительной близости, обняла ладонями его лицо, поглаживая большими пальцами высокие скулы и прижимаясь лбом ко лбу Блейза.       — У меня есть к тебе разговор, мистер Забини…– едва слышно выдохнула девушка, неохотно отстраняясь и завозилась, устраиваясь на нём поудобнее.       — Я внимательно слушаю…– хрипло отозвался Блейз, сжимая ладонями крутые бёдра и медленно скользя выше, почти смыкая пальцы на тонкой талии.       Джинни опустила глаза и глубоко вздохнула, будто решаясь. Её руки рассеянно блуждали по его широкой груди.       — Ну? — поддразнивая, он толкнулся пахом в её промежность, — чем быстрее ты заговоришь, тем быстрее мы перейдем к самому интересному…       — Мне больше негде жить… я ушла из дома родителей. — Скороговоркой выпалила Джиневра, немедленно отзываясь на его движение, качнув бёдрами в ответ, но так и не подняв глаз, — ты не будешь против, если я какое-то время поживу с тобой?       — Ну, даже не знаю… — протянул Блейз, расплываясь в счастливой улыбке и, оттолкнувшись затылком от спинки дивана, медленно подался вперёд, крепко прижав девушку к своей груди. Он проскользил искрящимся взглядом по взволнованному веснушчатому лицу, — я согласен, но при одном условии…       — Очень интересно! — рыжая бровь заинтересованно дёрнулась, а в зелёных глазах вспыхнули искорки веселья, — я готова их выслушать.       — Я требую, — губы Забини нежно скользнули по её щеке, — чтобы ты, — ещё один поцелуй в бьющуюся жилку под ухом, — вышла за меня замуж, — влажный, горячий поцелуй в ямочку между ключицами, — завтра же…       — Что ж… — девушка тихо рассмеялась, когда он принялся неторопливо и обстоятельно расстегивать застежки платья на спине, — я согласна. Но хочу сказать, что я с приданым.       — Неужели… — усмехнулся Блейз, помогая ей высвободить руки из рукавов и осыпая быстрыми поцелуями маленькие полушария грудей, чуть пощипывая кончиками пальцев немедленно напрягшиеся нежные розовые соски.       — Я серьёзно… — выдохнула Джинни, закусив губу и не отрывая взгляда от склонившегося над ее грудью курчавого затылка. Она запустила едва заметно дрожащие пальцы в складки своего платья, извлекая из кармана скомканный старый фантик, — смотри…       Помедлив, Блейз выпустил изо рта острый сосок, напоследок обведя его языком по кругу и подняв глаза, замер в нерешительности.       В памяти вспыхнуло воспоминание. Необыкновенно яркое, несмотря на давность.       Джинни рыдала, размазывая слёзы ладошкой по раскрасневшемуся личику, сидя в одиночестве на скамейке в парке Хогсмида.       Тогда Забини плюнул на глупые предрассудки, надуманную вражду между факультетами и подсел к ней, прижавшись боком к её вздрагивающему боку.       И молча протянул ей конфету. Шарик солёной карамели, завёрнутый в пёстрый шуршащий фантик.       Это были его любимые конфеты и ему очень захотелось, чтобы они понравились и ей.       Блейзу просто было необходимо, чтобы у них оказалось хоть что-то общее. Джинни молча взяла сладость из его рук и, продолжая всхлипывать, тихо пробормотала:       — Как ты узнал, что это мои самые любимые?       Позже выяснилось, что у них было слишком много общего и того, что они с удовольствием разделяли на двоих…но эта конфета…пожалуй, именно она стала началом.       Началом их истории.       Он тепло улыбнулся, бережно взяв скомканную бумажку из её пальцев. Их взгляды встретились и Блейз, смутившись, прошептал дрогнувшим голосом:       — Джин…ну, ты…я такого не ожидал.       Она смущённо пожала обнажёнными плечами и тихо проговорила, опуская глаза:       — Я хранила его сначала для того, чтобы не забывать с чего всё началось. Потом, чтобы не забывать почему я тебя ненавижу, а сейчас я смотрю и понимаю, что безгранично счастлива, что тогда ты всё-таки подсел к рыдающей девчонке в тот день…       — Джинни… — начал Блейз и в его голосе наверняка читалось столько боли и стыда, что он сам не узнал своего голоса, но она не дала договорить, зажав его рот ладонью.       — Подожди… — мягко проговорила девушка, покачав головой и вглядываясь в разом потускневшие тёмно-карие глаза, — мы оба виноваты. Нет смысла разделять вину, ведь всё так, как случилось. Давай попробуем просто жить дальше, хорошо?       Помедлив, он молча кивнул, прижавшись губами к её пальцам и прикрывая глаза.       Яркий свет окутал старый потёртый фантик плотным коконом, пульсируя в пальцах Блейза, а когда свет потух, то вместо потрепанной бумажки в пальцах мулата оказалось зажато колечко, украшенное россыпью оранжевых капель сердолика.       Отняв руку от его лица, Джинни вскинула ладони к лицу, сдерживая удивленный возглас.       — Давай, — когда Забини заговорил, его голос был хриплым и взволнованным, — теперь ты будешь смотреть на это кольцо каждый день? А я постараюсь, чтобы ты ни разу в жизни не пожалела, что приняла его от меня? Согласна?       — Согласна…- едва дыша выдохнула девушка, доверчиво протянув мулату ладошку с чуть растопыренными пальчиками, — я согласна…