57. ночь правды

      Гермиона летела с головокружительной скоростью вниз по бездонному колодцу.       Звенящая тишина давила на барабанные перепонки.       Ведьма вытянула руки в стороны, чтобы попробовать измерить ширину колодца, но кончики пальцев не ощутили под собой ничего, кроме пустоты.       Внезапно вокруг неё начал сгущаться плотный туман, окутывая непроницаемым коконом.       Гермиона нахмурилась, вглядываясь в непроглядную сизую пелену.       И вскрикнула от неожиданности — туман начал обретать очертания, будто оживая.       Полупрозрачные, серебристо–сизые космы сплетались в знакомые или до боли родные лица и фигуры, оживляя в замершей памяти давно минувшие события.       До слуха ведьмы доносились обрывки яростных криков, нежного шёпота, резких обещаний и причиняющих боль признаний.       Память обрушилась на неё неконтролируемой и неиссякаемой лавиной воспоминаний.              То, что она хотела вспомнить и навсегда сохранить в памяти.       За что она просто обязана была отомстить.       Гермиона захлёбывалась воздухом и слезами от ужаса, тоски, злости, отчаяния, ненависти и чувства несправедливости.       Осознание того, что с ней происходило, пока она жила, не принадлежа себе, не осознавая происходящего и без какой–либо возможности повлиять на разворачивающиеся события — било наотмашь, лишая тех ничтожных крупиц самообладания, которые ещё оставались.       И она кричала, срывая голос, извиваясь всем телом в воздухе, в попытке освободиться от ослепляющей боли.       Нутро колодца начал заливать мертвенно–зелёный свет, который, мерцая глубоко внизу, приближался стремительно и неотвратимо.       Гермиона, в ожидании неминуемого падения, зажмурилась и постаралась сгруппироваться, чтобы хоть немного смягчить удар.       И сияние поглотило её, рассеивая туман без остатка и возвращая в реальность.

***

      Гермиона вскинулась в крепких объятиях Малфоя с резким вздохом, распахнув глаза и разинув рот в беззвучном крике.       Вцепившись ледяными пальцами в его предплечья, она заозиралась по сторонам.       Сейчас глаза Гермионы были безумны, а прежде спокойное и расслабленные черты лица исказила гримаса гнева.       — Ми? — обеспокоенно позвал Драко, мягко убирая кончиками пальцев с её виска непослушный локон и внимательно вглядываясь в золотисто–карие радужки:       — Что случилось? Ты кричала, а потом потеряла сознание…       Сфокусировав взгляд на его лице, Грейнджер проговорила тихим надтреснутым голосом:       — Как долго я была в отключке?       — Не более пяти минут. Всё произошло слишком стремительно, — отозвался Драко, крепче прижимая хрупкое тело и продолжая рассматривать её испытывающим взглядом.       — В тебе что–то неуловимо изменилось…       — Верно! — Гермиона утвердительно кивнула кудрявой головой, едва заметно нахмурившись:       — Память вернулась ко мне, Драко. И теперь я в ярости.       Так. Отпусти меня! — деловито скомандовала Гермиона, выпутываясь из плена его рук и, быстро поднявшись наноги, принялась задумчиво измерять шагами спальню.       Драко, спрятав выжидающую усмешку, с готовностью подчинился, поудобнее устроившись среди мятых, чуть влажных от её соков, простыней и разбросанных в беспорядке подушек. Он с удовольствием принялся наблюдать за тем, как с каждым движением и поворотом кудрявой головы… Гермиона возрождалась, собирая себя по крупицам и фрагментам воедино.       Без права на ошибку и промедление. Яростно и ослепительно ярко.       Он смотрел на неё так, будто эта стремительная, напряжённая и чертовски разъярённая кудрявая ведьма –было единственным в мире чудом света.       К чёрту Семирамиду и Галикарнас. У него есть нечто поистине великолепное и потрясающее своей красотой!       Сейчас перед ним была та самая Гермиона, которую он сначала ненавидел до зубовного скрипа, затем боялся до дрожи в коленях, а потом полюбил каждой клеткой своего тела, пустив её по своим венам, позволив заменить кровь.       Погасшее Адское пламя, которое слишком долго тлело и не имело возможности разгореться, теперь ревело внутри неё, отражаясь в золотисто-карих радужках.       В каждом движении маленького, но такого сильного тела читалась напряжённость и готовность к действию и, если потребуется, к противостоянию всем, кто посмеет встать на её пути.       Продолжая мерить шагами комнату, ведьма сложиларуки на груди. Прищурившись и размеренно покачивая головой, она будто соглашалась со своими мыслями и чувствами. Её грудь вздымалась так быстро и прерывисто, что ему показалось, что ещё чуть–чуть и Грейнджер просто захлебнётся воздухом.       — О чём ты думаешь? — тихо поинтересовался Драко, медленно перекатившись на бок и подперев голову ладонью, — я могу помочь? Быть может, тебе нужна какая–то дополнительная информация?       Она прервала свой забег по комнате также резко, как и начала. Медленно развернулась к Малфою лицом, заинтересованно склонив голову к плечу.       В это мгновение она была так похожа на озадаченную и заинтересованную добычей низзлу, готовую вот–вот броситься вперёд в опасном прыжке, что Драко прикусил щёку изнутри, чтобы не рассмеяться и не обидеть ведьму своей реакцией.       Сейчас было необыкновенно важно, чтобы она открылась перед ним полностью и поняла, что Драко — тот, кому можно доверять безоглядно и полностью.       — Мне будет нужна твоя помощь во всём…– выдохнула Гермиона, вглядываясь в серебристо–голубые радужки.       Драко видел, как разгорается румянец на нежных щеках, бешено пульсируют её зрачки, затапливая собой радужку и резко сжимаясь до размера игольного ушка, слышал, как тяжело и возбуждённо она дышит…и, Мерлин свидетель, как же это было красиво!       — Для тебя всё, что угодно, госпожа моя…– в какой–то момент перестав отдавать отчёт своим словам, выдохнул Драко, резко садясь на постели и протягивая к ней руки.       Раньше Малфой посмеивался над этим обращением Люциуса к матери. Считал его слишком высокопарным и пафосным, как и всё, чем окружали себя Малфои.       И только сейчас, в эту самую минуту, он понял, что в обращении «моя госпожа» не было ничего искусственного или наигранного.       Не было фальши. Осталось только безмерное, безоглядное почтение.       К женщине, которая достойна такого обращения. К её сути, которая не требовала каждодневного подтверждения. К огню, который горел в её груди, согревая нежным касанием или сжигая всё живое до тла.       Её он мог назвать так без сомнений. Теперь, да.       И Гермиона подалась вперёд, едва заметно замешкавшись.       Позволила его рукам снова обвиться вокруг себя, оседлала его бёдра, прильнула всем телом, вплетая пальцы в светлые пряди и едва слышно выдохнула в приоткрытые губы Драко, будто доверяя самую страшную тайну:       — Кажется, я сошла с ума в эту самую минуту, Малфой. Мои мысли пугают меня…       Он посмотрел в её безумные судорожно блестящие глаза долгим, жадным взглядом.       Кажется, что и сам Драко в это мгновение балансировал на тонкой грани между безумием и безудержной жаждой поглощения её без остатка.       — Я сойду с ума вместе с тобой, сгорю за тебя, если только прикажешь…       Гермиона прерывисто выдохнула, смущённая таким откровенным, обнажающим чувства признанием. И хотела было отпрянуть, но Малфой удержал её на месте, мягко надавив ладонями на лопатки.       — Нет…только так. Не смей стесняться меня. Только моя. Вся моя.       Последние слова, он выдохнул едва различимым горячим шёпотом прежде, чем накрыть губами её губы, увлекая в жадный ищущий поцелуй и обнимая так крепко, будто хотел втереть Гермиону себе в рёбра.

***

      Вечерний Лондон за высокими, затемнёнными чарами, окнами Министра Магии перетекал огнями — холодными, отчуждёнными точками в бездне. Внутри же дома царил слишком идеальный, будто искусственно созданный уют.       Просторная кухня, воплощение современного минимализма, была наполнена густым ароматом шафрана, белого вина и сливочного масла.       Под томные, обволакивающие переливы саксофона из новенького волшебного приемника Оливер покачивал бёдрами у плиты, с почти медитативной точностью помешивая кремовое ризотто.       Шелковая пижама глубокого индиго, стоившая как годовой доход мелкого клерка, обволакивала тело мягкими волнами, оставляя возможность двигаться свободно и при этом ощущать себя укутанным в овеществлённый комфорт.       Босые ноги чувствовали тепло кафеля под собой. На мгновение он позволил себе закрыть глаза, растворившись в музыке и ритуале готовки — редком островке безмятежности в бурном океане его жизни.       Тень, возникшая в дверном проеме, разрушила этот хрупкий момент гармонии мгновенно и совершенно варварски.       Теодор стоял, впившись взглядом в спину Оливера.       Огонь пятнадцатилетнего, густого, как смола огневискигорел в его желудке, притупляя страх, разжигая ярость и тупую, не отпускающую боль, что стала его постоянным спутником с того самого мгновения, когда Оливер оборвал все нити между ними своим слишком честным и безапелляционным признанием в безразличии.       Ради этого рыжего выскочки Коэна, чья ухмыляющаяся физиономия теперь постоянно маячила перед глазами, едва Нотт закрывал глаза в надежде найти покой хотя бы на мгновение.       Тео был бледен, как полотно смерти, но одет был безупречно.       Чёрное дорогое сукно — последний бастион достоинства. Запах изысканного одеколона «Ночной Дракон» отчаянно боролся с едким шлейфом выпитого огневиски.       — Привет! — голос Теодора прозвучал нарочито ровно, но хрипотца на последнем слоге выдала и алкоголь, и тщательно сдерживаемое напряжение: — Непривычно видеть тебя в таком… домашнем состоянии. Ожидаешь рыжего нюхлера? Разве он ещё не на поводке?       Слово «нюхлер» он выбросил с ядовитой небрежностью, как давно отточенное оружие.       О’Риордан вздрогнул. Почти незаметно, но ложка в его руке дрогнула, нарушив плавный ритм помешивания. Плечи под дорогим шёлком напряглись, как натянутая струна.       Он обернулся через плечо медленно, с преувеличенной ленью, будто отмахиваясь от назойливого насекомого. Его жёлтые, как у дикой кошки, глаза скользнули по фигуре непрошеного гостя — от всклокоченных, темнее лондонской ночи за окном, волос до безупречно начищенных туфель.       Безразличие в этом взгляде было ледяным, иссушающим душу. Он задержал его на лице Тео на долю секунды — искал следы былой привязанности, слабости, но нашёл лишь застывшую ненависть и алкогольную муть.       Презрительно поджав пухлые губы, Оливер вернулся к ризотто. Его движения стали резче.       — Я не звал тебя, — его голос был ровен, как поверхность зеркала, но под ним чувствовалась стальная пружина готовности, — зачем ты пришёл, Теодор? Надеялся застать меня в неудобной для себя компании? Разочарован моим одиночеством?       Тео шагнул вперед. Его тень легла на плиту, на кастрюлю, на самого Оливера, словно пятно грязи. Запах огневиски и дорогого одеколона стал навязчивым, смешиваясь с ароматом еды, создавая ядовитую, удушливую смесь.       — Уютно. Для меня ты так никогда не старался…– прошипел он. Язвительность прокрадывалась в каждый слог, — пытаешься создать идеальную картинку для новой игрушки?       Жёсткий смешок Тео был похож на треск разбитого стекла, когда синие глаза вновь скользнули по руке Оливера, в которой мерно двигалась деревянная ложка, перемешивая золотистый рис в небольшой, очевидно новенькой, кастрюле:       — Ризотто с шафраном… Романтично. Идеальная пастораль, мать твою…       Оливер не обернулся, но его поза стала жестче, как у хищника, почуявшего опасность. Ложка замерла. Голос зазвенел ледяными осколками:       — Ты переступил порог моего частного дома без приглашения, Нотт. У тебя есть тридцать секунд, чтобы назвать причину, прежде чем я вышвырну тебя отсюда так, что ты проснешься в палате Святого Мунго с диагнозом «неудачное аппарирование». Захлопни свой блядский грязный рот и выметайся!       Тео сжал кулаки до хруста в костяшках, впиваясь ногтями в ладони.       Физическая боль была сладким отвлечением от той, что разъедала его изнутри. Он сделал еще шаг, сократив дистанцию до неприлично малой. Их разделяли лишь запах начинающего пригорать риса и пропасть нестерпимой боли, в которую Теодор летел прямо сейчас.       — Причина? — его смех был коротким, резким, как выстрел: — Причина в том, Оливер, что ты украл у меня нечто большее, чем время. Ты украл моё прошлое. Оно заражено твоей ложью, твоей изменой. Твоими глупыми оправданиями, почему ты вдруг оказался таким козлом…– он уже поднял руку, чтобы замахнуться, но под парализующим взглядом жёлтых глаз, медленно опустил её и продолжил уже спокойнее: — Я пришёл забрать всё, что касается нас. Каждое воспоминание и ты мне всё отдашь!       О’Риордан наконец оторвался от плиты. Развернувшись всем телом, он испытывающе посмотрел в лазурно–синие глаза в которых не было ничего, кроме боли.       Сейчас лицо Министра Магии было безупречной маской холодного, отточенного презрения, но в глубине жёлтых глаз мелькнула искра чего–то иного — не боли, а раздражения, усталости от этой назойливой тени прошлого.       Всё отболело. Давно.       — Забрать? — повторил он, растягивая слово с ядовитой вежливостью:       — Что именно забрать, Теодор? Старые грёзы, наполненные твоим слюнявым обожанием? Что ты будешь с ними делать? Дрочить на них время от времени?       Губы Оливера искривились в жестокой, циничной усмешке:       — Или, может быть, ты тоскуешь о воспоминаниях, в которых ты цеплялся за меня в пыльных кабинетах, как жалкий щенок? Как шептал мое имя, когда я брал тебя украдкой, прямо на столе в кабинете? Как твои руки дрожали от неуверенности, когда ты…– он намеренно сделал паузу, наслаждаясь тем, как бледнеет Тео, — захлёбывался слюнями на коленях у моих ног? Вот это ты так хочешь забрать? Груз позорного мусора, от которого я давно избавился? Мне жаль тебя, Теодор…       Эти слова вонзились в Нотта, как раскалённые гвозди. Он вздрогнул, словно от удара Круциатуса. Боль и ярость исказили его черты, сделали лицо чужим.       — Заткнись, блять! — вырвалось у него, голос надорванный, хриплый от сдерживаемых рыданий:       –Ты не имеешь права… Это все осквернено! Я пришел за каждой секундой, каждым взглядом, каждым…– он сглотнул ком горечи и ненависти, — …жалким прикосновением, которое теперь кажется грязной насмешкой! Отдай их мне! Для меня это всё было серьёзно и важно! А ты взял и растоптал то, что было мне дорого! Ёбаный ублюдок!       Оливер сделал шаг вперёд, грубо вторгаясь в личное пространство Тео. Он смотрел на него свысока, желтые глаза сузились до опасных щёлочек.       — Ах, — прошипел он, и в его голосе зазвенела опасная, насмешливая нотка, — маленький Нотт возмечтал о мемуарах? Или о стирании памяти? Думаешь, вырвав клок моих воспоминаний, ты залечишь эту гниющую рану у себя в груди?       Он резко, с силой ткнул указательным пальцем в солнечное сплетение Теодора, заставив того непроизвольно согнуться.       — Как патетично…и жалко! Ты всегда был слишком… эмоциональным для меня, Тео. Слишком цепким. Слишкомуязвимым в своей нужде. Это отталкивало.       Теодор задыхался. Унижение смешивалось с яростью, слёзы жгли глаза, но он не позволил им пролиться здесь, перед ним.       — Это было… — теперь слово «любовь» застряло в горле, слишком опасное, слишком правдивое и потому невозможное.       — Отдай воспоминания! Сейчас! Или я вырежу их из твоего черепа!       Рука Тео молнией метнулась за палочкой. Движение было отчаянным, пьяным, лишённым изящества.       Но Оливер был Министром Магии не по протекции. Его палочка из тёмного дерева появилась в руке быстрее мысли, словно выросла из воздуха.       Остриё было направлено прямо в горло Тео. Джаз продолжал литься томным, обволакивающим потоком, создавая жуткий, сюрреалистичный контраст с натянутой, как струна перед разрывом, тишиной между ними.       — Попробуй, — голос Оливера был тише шелеста его пижамы, но в нём вибрировала стальная, неоспоримая власть и обещание расправы, — сделай хоть одно лишнее движение, милый. Просто попробуй.       Желтые глаза не моргали, в них не было ни страха, ни сомнения. Только холодный расчёт и абсолютное превосходство.       — «Министр Магии, подвергся нападению в собственном доме. На него напал бывший…» кто, Нотт?       Он намеренно сделал паузу, опустив слово «любовник», как унизительный намёк, как плохо скрытый издевательский смешок в лицо.       — Как думаешь? Твоему драгоценному papa’ будет приятно узнать, что его сынишка не только грязный содомит, но ещё и самоубийца, проникший к самому Министру с угрозами. А магическая общественность? О, да…слухами земля полнится! Конец карьеры? Бесспорно. Таких, как мы, здесь не жалуют. Только вот я быстро отмоюсь от позора, а ты?       Они замерли. Две статуи — одна из ненависти и отчаяния, другая из власти и абсолютного цинизма.       Палочки — смертоносные продолжения их дрожащих рук — были нацелены в жизненно важные точки.       В расширенных глазах Теодора бушевал ад: безумие боли, унижение, страх и ослепляющая ярость.       В глазах Оливера — лишь ледяной, бездонный омут и непробиваемое презрение.       В воздухе запахло горелым рисом и озоном интуитивной магии.       О’Риордан не опускал палочку, но его жест стал чуть менее агрессивным, более демонстративным.       Лёгким, изящным движением свободной руки он сделал едва заметный взмах в сторону элегантного дубового буфета.       Оттуда плавно выплыл маленький хрустальный фиал, наполненный мерцающей, почти живой серебристой жидкостью.       Он мягко опустился на полированную столешницу рядом с Тео, как ядовитое угощение.       — Ты прав в одном, — произнес Оливер, не отрывая хищного взгляда от лица Тео. Его тон стал почти задушевным, но от этого лишь более ядовитым и опасным:       — Некоторые воспоминания действительно стали… балластом. Раздражающим мусором.       Он кивнул на фиал, где серебристое содержимое колыхалось, словно ртуть.       — Забирай. Будем считать это платой за необходимую гигиену моего сознания.       Ни капли сожаления. Ни искры грусти.       Желтый взгляд, неумолимый как сканер, впивался в Тео, выискивая малейшую слабину.       — Весь этот сентиментальный сор. Забери. Вылей в Темзу. Сделай с этим, что душе угодно.       Безжалостная, триумфальная улыбка тронула его губы.       — Теперь твое вечное нытье — с тобой. Надеюсь, ты доволен.       О’Риордан медленно, демонстративно опустил палочку, но остался настороже, каждым мускулом готовый к мгновенному контрудару.       Он развернулся спиной к Теодору, как будто тот уже испарился, как дым, и выключил огонь под окончательно пригоревшим ризотто.       Движение было исполнено такого абсолютного, унизительного безразличия, что у Тео перехватило дыхание.       Запах гари стал невыносимым.       — Выметайся нахуй, — бросил Оливер через плечо. Голос снова стал гладким, по-министерски бесстрастным:       — Исчезни. Навсегда. Забудь дорогу сюда.       Он зачерпнул ложкой комок чёрного, обугленного риса, разглядывая его с отвращением, как символ всего происходящего.       Теодор стоял, парализованный физически и сломленный морально. Его палочка бессильно смотрела в пол.       Взгляд метался между серебристым фиалом, холодно мерцающим на столе как сгусток ртути, и абсолютно чуждой спиной О’Риордана.       В душе Тео рухнули последние рамки и границы.       Оливер отдавал их прошлое, как мусор, не испытывая ничего.       Этот цинизм оказался сильнее любой боли, сильнее всего, что Тео когда–либо чувствовал.       Горькое, опустошающее понимание, холодное как лезвие, пронзило его. Он сделал резкое, порывистое движение, схватив хрустальную бутылочку.       Холод стекла обжег ладонь, будто поцелуй смерти. Он сжал сосуд так, что тонкий хрусталь затрещал под пальцами, костяшки побелели от напряжения.       Последний взгляд, брошенный в спину Оливера, был полон немой, всесокрушающей обиды, сломанной гордости и чёрной, как смоль, мести.       Ни слова не сказав, Тео резко развернулся. Тихий, резкий щелчок аппарации разорвал гнетущую тишину кухни, как выстрел.

***

      На холодном тротуаре темной лондонской улицы, вдали от окон особняка, он пошатнулся.       Глоток ледяного ночного воздуха обжег лёгкие. Тео поднес дрожащую руку с фиалом к лицу, глядя на мерцающее внутри серебро — концентрированное прошлое, отравленный дар.       По щеке скатилась единственная, жгучая слеза гнева и унижения. Он резко вытер её тыльной стороной ладони, оставив грязную полосу.       И вдруг, его губы растянулись в широкой, абсолютно лишенной веселья, хищной усмешке. Он поднес фиал к губам, как бы целуя холодный хрусталь, и прошептал в промозглую темноту, голос звучал хрипло, но с ледяной, неумолимой ясностью:       –Дай срок, mon amour… и ты пожалеешь, что родился на свет…дай мне срок…