Глава 2

Подобное предложение Гермионе делали не в первый раз. Она, впрочем, не сомневалась, что и не в последний: тот факт, что она была полной карьерных амбиций и довольно известной личностью, не испытывала романтических иллюзий о коллегах из политических кругов, в которых вращалась, а её отношение к официальной регистрации брака оставалось, мягко говоря, неоднозначным, имел на потенциальных кандидатов в очереди за её рукой и сердцем эффект совершенно противоположный тому, что она ожидала. Это предложение, однако, было первым, что не оставляло ей ровным счётом никакого шанса даже высказать своё мнение. Оно также было первым, немедленной реакцией на которое не стало решительное «нет» (в сопровождении взмаха средним пальцем, как это вышло в случае с Кормаком МакЛаггеном). — Прошу прощения? — Тебе нужно выйти за меня. Малфой, разумеется, говорил о чистой формальности. Ей же не придётся делать вид, что ей нравится он сам или болтовня с ним, нравится тискаться и принимать вместе душ по утрам (именно так они поступили на следующее утро после их интрижки), она не будет вынуждена пить какой-нибудь необычный кофе, читать утреннюю газету и держаться за руки, ведь так? Правда же? Гермиона подумала, что их брак мог быть выгоден в долгосрочной перспективе. Ей лучше других были известны безосновательные и архаичные умозаключения, к которым частенько приходили волшебники. Одно только её маггловское происхождение являлось вызовом само по себе; прошли годы, она внесла внушительный вклад в спасение волшебного мира, но всё ещё оставалась для него чужой. Вдобавок к этому она была женщиной — молодой женщиной — и имела не только наглость возвыситься над целой толпой престарелых чистокровных волшебников, которые считали себя (лишь из-за набитых золотом сундуков и раздувшегося за годы в Министерстве самомнения) куда более толковыми, чем она, но также обладала достаточным здравым смыслом, чтобы не подкупать их пожизненными должностями в своём кабинете. Одного неверного шага хватило бы, чтобы погубить её полностью. А магическое сообщество? Оно едва ли одобрило бы внебрачную связь. — Твои либерально настроенные избиратели благосклонно примут тот факт, что ты собираешься совмещать личную жизнь и карьеру, а более консервативные слои сочтут это поддержкой их ценностей. Вряд ли брак нанесёт ущерб твоему имиджу. Сказать по правде, твоему рейтингу всё равно падать ниже некуда. — Я не поддерживаю консервативные ценности! — скривилась Гермиона. Однако она не могла не признать, что в словах Драко, как и всегда, был резон. — Только представь, как взбесится МакЛагген, — Драко ухмыльнулся, уверенный, что этим аргументом окончательно выиграет спор. Тут он был прав. МакЛагген оставался занозой в заднице с тех самых пор, как Гермиона отказалась провести хотя бы ещё секунду своего драгоценного свободного времени в стенах пафосного, но по отзывам совершенно посредственного ресторана в компании этого остолопа (ей хватило наблюдения за ним в перерывах между заседаниями Визенгамота, когда он поглощал маринованные яйца и шумно прихлёбывал суп, поэтому рассматривать его не самые изящные манеры вблизи было совершенно лишним). Её очевидное отвращение не стало препятствием для вышеупомянутого предложения руки и сердца, и в ответ на её отказ МакЛагген решил баллотироваться на пост министра магии одновременно с ней. Это лишь больше убедило Гермиону в том, что он совершенно невыносим и пребывает в глубоком заблуждении относительно себя. — Ну? — поторопил её Драко спустя несколько мгновений, в которые Гермиона с удовольствием вспоминала гримасу МакЛаггена, когда она отклонила его последнее предложение — снизить налог на наследство для «волшебных семей в пяти поколениях и более» (предложение, разумеется, никак не связанное со смертью его отца или желанием продолжать эксплуатацию налоговых лазеек для своего и других чистокровных родов). — Мне нужно всё взвесить, — ответила она. Ещё утром Гермиону тяготило бремя тяжких раздумий, и пусть пара лишних килограммов по-прежнему висела грузом на теле, но теперь её волнения получили неплохой вариант решения в лице не самого последнего кандидата на роль мужа и реальную возможность разрулить всю эту заварушку. Это был, вне всяких сомнений, один из самых продуктивных дней её жизни. — Мерлин Всемогущий, а о чём ты думала все шесть месяцев напролёт, если не именно об этом? — поинтересовался Малфой с насмешливым удивлением. Весь благопристойный облик, который он приобрёл за время их разговора, испарился без следа. — Ты, кажется, забыл, Малфой, но времени мне хватало только на то, чтобы управлять страной, стараясь не вытошнить содержимое желудка. Она коротко кивнула, давая понять, что разговор окончен.

***

Гермиона никогда не сожалела о пищевых ограничениях больше, чем после целого дня деловых встреч, юридических проверок и уличения её в беременности до безобразия рассудительным виновником этого положения. Больше всего она мечтала только о внушительном бокале вина. Гермиона разочарованно опустила взгляд на кружку имбирного чая и взялась за перо, полная решимости трезво подойти к принятию (или не принятию) предложения руки и сердца. Мы уже зачали ребёнка, так что Малфой — самый подходящий вариант, чтобы отметить галочкой пункт в «Плане на пятьдесят лет».

Один-единственный взбунтовавшийся сперматозоид не должен обречь человека на пожизненные мучения и бесконечные (пусть иногда и любопытные) словесные перепалки. Женщины наверняка заслуживают чего-то большего, верно?

Малфой, надо признать, разумный выбор. Он умён и полон амбиций, и из нас определённо вышла бы очень впечатляющая пара. К тому же его угловатые черты удивительно хорошо сочетаются с причёской и глазами а ещё руками, ртом и широкой грудью. Любой человек в здравом уме сочтёт его умопомрачительно привлекательным. Из него получится отличный муж на выход и политический союзник.

Фантазии о будущем муже обычно рисовали эдакий образ темноволосого атлета. Кого-то, кто с тёплой, чуть насмешливой улыбкой носит экстравагантные вещи, связанные женой, пахнет нотками костра и цитирует наименее сентиментальные сонеты Шекспира. Малфой — полная противоположность этому.

Брак с Малфоем, как ни грустно это признавать, действительно улучшит рейтинги среди чистокровного населения. Связи в Визенгамоте никогда не помешают в работе.

Я ещё не совсем отчаялась, чтобы жить по принципу «не можешь остановить — возглавь». Всё ещё не до такой степени плохо.

МакЛагген будет просто вне себя от бешенства. Как же хочется на это посмотреть!

Обречь себя на брак, только чтобы насолить кому-то, — довольно изощрённый способ мести.

От Малфоя в качестве мужа будет много пользы: у него полно денег, отлично укомплектованный винный погреб, недавно обнаружившееся, но стойкое стремление к порядочности и следованию жизненным принципам, хорошие зубы, весьма впечатляющие навыки в постели, а также отменный вкус в костюмах, перьях для письма и средствах для укладки волос.

При всём этом он, увы, остаётся собой.

Весь этот брак, разумеется, будет не взаправду. К следующему министерскому сроку они уже разведутся. Просто. И быстро.

С Малфоем ничего не может быть просто. Развод не станет исключением.

Сминая пергамент в ладони, Гермиона задумалась, в чём вообще смысл всех этих списков, если от них не было никакого толка? Взмахом палочки она подняла скомканный клочок бумаги в воздух. — Инсендио. С мрачным удовлетворением она наблюдала, как тот исчезает в огне.

***

— Мы с Малфоем любим друг друга, а ещё ждём ребёнка. — Гермиона решила, что будет лучше озвучить все новости разом. — И собираемся пожениться. Гарри уставился на неё, широко распахнув зелёные глаза. Его рот был набит сэндвичем с ростбифом и горчицей. — С Малфоем? — переспросил Гарри, с усилием сделав глоток (Гермиона предусмотрительно выбрала время для объявления новостей так, чтобы его рот, обычно не закрывающийся, был занят. Гарри никогда не давались невербальные заклинания, даже несмотря на то, что он использовал Сектумсемпру, так что она не очень-то переживала). Она, однако, отметила полное отсутствие какого бы то ни было возмущения, к которому готовилась: его слова прозвучали очень спокойно. — Да, — подтвердила Гермиона, складывая руки на груди и стараясь принять выражение лица, которое бы подошло без памяти влюблённой и чинно ожидающей первенца будущей матери, а не потрёпанной жизнью министру, которая придумала безумный план, как скрыть ребёнка, но потерпела при этом катастрофическое поражение. Рон нахмурился. К счастью, он был крайне увлечён пережёвыванием сосисочного рулета. Если кто и мог её раскусить, так это Гарри и Рон; они были как две её руки (Гарри, разумеется, правая, самая развитая и подходящая для любой задачи, что требовала аккуратности и умения; Рон — левая, которая уступала правой по полезности, но всё-таки хорошо, что всё ещё оставалась прикреплённой к телу). На её счастье, они не очень-то интересовались политикой, так что вряд ли выдали бы её новости оппозиционной партии или газетам. Гарри кашлянул: — Ребёнок? — Да. — У тебя? Намёк был ясен. Гермиона с трудом подавила в себе желание возразить, что для неё готовка не являлась единственным необходимым для родительства навыком. — Да. — А когда? — спросил Рон, не особенно скрывая, что разглядывает её живот. — В июле. — В июле! — воскликнул Гарри. Это уже больше походило на то, что представляла себе Гермиона. — Да. — И это было запла… — Челюсть Рона буквально отвисла в этот самый момент. — Не совсем, нет. Но мы очень счастливы, — Гермиона изо всех сил улыбнулась, чтобы подкрепить свои слова. Щёки заболели от приложенного усилия. — А как это вообще произош… — Рон, ты прекрасно знаешь, как это происходит, — отрезала Гермиона. Она уж точно не собиралась обсуждать детали процесса. Гарри вытер руки о салфетку и выбросил её в корзину (совсем не предназначенную для жирных салфеток, если уж на то пошло, но Гермиона решила, что это было не лучшее время для лицемерных лекций такого рода). Он облокотился на стол и внимательно посмотрел на неё из-за круглых очков. Гермиона называла эту его позу аврорской: она обычно служила знаком, что Гарри собирался кого-то в чём-то уличить. Гермиона собралась с мыслями. Ну вот, сейчас начнётся: гнев. Неверие. Возмущённые крики. Она была ко всему этому готова. Она тщательно спланировала и отрепетировала (на бумажных карточках) свою линию защиты. Гермиона поудобнее поставила ноги и сделала глубокий вдох, прикидывая в уме, не означает ли такое долгое размышление Гарри, что его негодование только набирает обороты. — Ты влюбилась, — только и сказал он. Это был не вопрос, как ни удивительно. Гермиона приоткрыла левый глаз. — Да, — осторожно согласилась она. В любой момент Гарри должен был сорваться на крик. — И ты ждёшь ребёнка? — Да. — Он точно от Малфоя? — встрял Рон. — Не может ли быть хотя бы крошечной вероятности, что… — Да, точно от него. Он так мстил мне за поедание вчерашней лапши из доставки на завтрак, как мог только отпрыск Малфоя. — Это, конечно, будет так… — Рон! — перебил его Гарри. Тот вздохнул. В их молчаливых нахмуренных взглядах происходил целый разговор. Гермиона, вопреки всему, расслабилась в кресле и просто наблюдала за этой игрой в гляделки. — Поздравляю, — наконец произнёс Гарри, когда они, по-видимому, пришли к общему решению. — Ага, — подтвердил Рон, кивая. — Мы… — он сделал глубокий вдох носом, — очень за тебя рады. Гермиона моргнула. Чего? — Чего? — Мы счастливы, что ты счастлива, — Гарри пожал плечами. — Хотя с детьми предстоит столько возни, да уж. Гермиона оттолкнулась в кресле, чтобы отодвинуться подальше от этих двух незнакомцев, которые не могли быть её лучшими друзьями. — Точно, — подтвердил Рон. — А подгузники? Ты никогда не будешь готова к этой куче… — Нет, — покачала головой Гермиона. Рон стряхнул крошки с колен прямо на чудесный ковёр на полу. Это уже больше походило на него. — Какого цвета было моё платье на Святочном балу? — набросилась с вопросом она. Гарри и Рон обменялись озадаченными взглядами. — Гермиона, я без понятия, — признался Рон. — Красного? Но оно тебе очень шло, ага. Гермиона прищурилась. По шкале неожиданностей в её жизни конкретно эта разместилась где-то между нападением василиска (мало приятного, но в целом она бы это пережила) и полётом на фестрале (никогда, больше ни за что в жизни). Одним словом, такого исхода разговора она совсем не ожидала. — Почему вы не ругаетесь? — спросила Гермиона. — А ты хочешь, чтобы ругались? — Обычно вы не стесняетесь высказать всё, что вам не нравится, особенно когда дело касается Малфоя… — Ну, я видел вас двоих вместе. У тебя всегда такой довольный прищуренный вид, как будто ты только что выиграла спор, только постоянно, — Гарри слегка покачал головой, будто выражая неодобрение. Ну, хотя бы что-то. — К тому же Тео просто обожает Малфоя, значит он не может быть совсем злодеем. — Ты ещё и постоянно болтаешь о нём, Гермиона. Его навыках… — добавил Рон. — Мы только и слышим, что рассказы о его навыках. — И его брифингах прессе. — Как хорошо они организованы… — Не припомню, чтобы ты хвалила чей-то почерк. — А, ещё его волосы, Гермиона! Тебе нравятся его волосы. — Что? — чуть не взвизгнула она. — Мне не нравятся его волосы! — В общем, ты к нему неровно дышишь, и это случилось не вчера. Мы заметили это уже давненько. Сказать, что Гермиона была ошарашена, значило не сказать ничего. — Ещё Лаванда постоянно говорит про его руки. Не знаю, что в них такого. В них есть что-то особенное, Гермиона? Она вспомнила, как ловко Малфой крутил перо в своих длинных пальцах. — Конечно, нет, — кашлянула она. — Стало быть, тебе не нравятся ни его волосы, ни его руки? — спросил Гарри с напускной невинностью. — Нет! Нравятся! Просто… не ожидала, что вы так отреагируете. Гермиона всегда гордилась тем, как оценивает задачи, составляет план на любой случай, анализирует, записывает и обдумывает возможные варианты решения. Это относилось не только к рабочим делам, но и к дружеским отношениям. Она заранее знала, как Гарри и Рон отреагируют на все изменения в её жизни, от назначения министра (состояние оглушённой гордости) до попыток вручить им собственноручно связанные бугристые свитеры, похожие на те, что вязала миссис Уизли (категорический отказ). Но такое мирное принятие её с Малфоем отношений? Что-то тут было нечисто. Казалось, что они считают их связь правдоподобной. Даже можно сказать, что они не удивились таким новостям. Ничего страннее Гермиона и придумать себе не могла. Рон улыбнулся: — Знаешь, я уже давно перестал злиться на друзей, которые влюбляются в наших бывших врагов. Сначала Тео, потом Пэнси. С Малфоем — хоть он куда хуже этих двоих — я готов попытаться смириться. Ради тебя. Ах, будь прокляты эти гормоны! Гермиона вытерла непрошеные слёзы. Она не была какой-нибудь там плаксой, Мерлин упаси. — Но ребёнок, это же так здорово, Гермиона, правда! — Спасибо, Гарри. Спасибо вам обоим. Мне так страшно. — Бояться на самом деле нечего, — сказал Рон. — Если я справляюсь, то любой справится. Гермиона решила, что эта его фраза лишь подтверждала: Рон, очевидно, вообще ни разу не обдумывал всерьёз вопрос продолжения рода перед тем, как этот самый род продолжить. Бедная Лаванда. Гарри ухмыльнулся: — Ты справишься, Гермиона. И хоть не хочется этого признавать, но Малфой, вероятнее всего, тоже. — Думаешь? — тихо спросила она. — Он всегда был готов на многое ради семьи. Ради своего ребёнка он наверняка сделает всё, что только в его силах. Вряд ли кто-то в этом сомневается. С этим было трудно поспорить. Рон вытащил из кармана скомканный платок, расправил его и протянул Гермионе. — Спасибо, — ответила она, прочищая нос.

***

Гермиона с глухим щелчком захлопнула бархатную коробочку, как только Малфой показался в дверях её кабинета. Она постаралась скрыть любой намёк на то, что рассматривала кольцо. Оно и впрямь было очень красивым. — Я рассказала Гарри и Рону, — поделилась она. Помолвка грозилась добавить неловкости их рабочим отношениям. — Стоит ли мне ждать вызова на дуэль? — поинтересовался он, изогнув бровь. — Вообще-то, они выслушали новость очень спокойно. Думаю, они выжидают своего часа. К её удивлению, Малфой не сел на стул напротив, а мерил кабинет шагами, нависая над ней всем своим ростом. Она подняла голову. — Ты согласна? От его пристального взгляда Гермиону обдало волной жара. Она снова посмотрела на бархатную коробочку, вытащила кольцо и надела его на верхнюю фалангу безымянного пальца. Оно было потрясающим. — Очень красивое, — сказала она, в большей степени стараясь уйти от ответа. — Оно принадлежало моей прабабушке. Она славилась своим взбалмошным характером. Была первой из семьи Малфоев, кто поступила в маггловский университет. И единственной, если быть точным. — Что? — Гермиона открыла рот в изумлении. — Мой отец не любит о ней говорить по понятным причинам. Я думаю, ты бы ей понравилась. Как и она тебе. Гермиона решила, что он, вероятно, прав. — Я не знаю, Малфой. Нам правда нужно пожениться? Это большой шаг. С этим было трудно спорить. Малфой серьёзно кивнул, замерев в ожидании. Он едва шевелился, и только желваки ходили на его скулах от напряжения. Гермиона почти надела кольцо, как вдруг резко сняла его и положила на стол, закрыв лицо ладонями. Она не обратила внимания, что рядом скрипнули половицы, а кожи коснулось дуновение воздуха от резкого движения. — Грейнджер, — тихо позвал её Малфой, поворачивая кресло так, чтобы оказаться прямо перед ней. Она позволила ему отнять ладони от лица, наслаждаясь теплом его рук. — Грейнджер. Едва Гермиона открыла глаза, как дыхание перехватило, потому что лицо Малфоя вдруг оказалось всего в паре дюймов. Он внимательно смотрел на неё, и от этого, как и всего произошедшего за день, у неё кружилась голова. Его ладонь согревала её, и Гермионе было никуда не скрыться от его пристального, твёрдого взгляда. Только тогда она поняла, что Малфой оказался так близко потому, что опустился перед ней на одно колено. — Выходи за меня, Грейнджер, — произнёс он. В лёгких не осталось воздуха, хотя она знала, что ещё услышит эту фразу. Что-то в его словах отличалось: они больше не звучали отстранённо, практично, холодно. Воздух между ними искрил от напряжения, которое вибрировало, звенело от самой поясницы и до затылка. Кожу покалывало там, где Малфой поглаживал её костяшки большим пальцем, удерживая Гермиону в плену своего пронзительного взгляда. Она кивнула. Пальцы скользнули по её руке, бережно касаясь хрупких косточек. Она даже не смотрела, как он надел кольцо ей на палец, слишком заворожённая решимостью, отражавшейся на его лице. Тяжесть серебряного кольца ощущалась как тёплое и тяжёлое покрывало, и впервые за многие месяцы она обнаружила, что узел тревоги в её груди ослаб. Гермиона отвела взгляд и смогла, наконец, выдохнуть. — Но твою фамилию я не возьму, — заявила она.