I

Акутагава сидел на нудном уроке математики, и его взгляд был прикован к доске, но мысли далеко унеслись. Учительница продолжала что-то бубнить о задачах, но для него это было пустым фоном. Он совершенно не мог сосредоточиться на цифрах. В голове крутилась одна идея, которая не давала покоя последние несколько дней — каннибалы. Да, именно они. Как вообще можно быть таким? Как они живут? Могут ли они любить? Вообще, кто захочет иметь дело с кем-то вроде них? Ведь в этом, казалось бы, нет ничего человеческого. Акутагава, потирая подбородок, с горечью подумал: каннибалы, наверное, никогда не признают свою истинную природу. Они прекрасно знают, что в глазах остальных они — что-то отвратительное, поэтому прячутся за маской. Иронично, что они живут с этим сознанием, но, наверное, им бы хотелось быть как все. Он чуть отвел взгляд от окна и снова уставился на доску, пытаясь вернуть себе хоть малую долю внимания. Но мысли снова унесли его. А если бы они действительно могли любить? Что если за всей этой жестокостью скрывается нечто большее — тоска по нормальности? А может, это просто безумие, которое нельзя понять? Акутагава вздохнул, но в его груди поселился какой-то странный холод. Даже представить себе, как бы кто-то мог быть рядом с каннибалом — это была почти непостижимая идея. Он отвлекся, заметив, как одноклассник что-то шепчет своему соседу глядя на Акутагаву, и обиделся. Да, в классе он был среди большинства — но в то же время как будто бы и не был частью этого мира. Его мир был здесь, в этих мыслях, в вопросах, на которые не было ответов. Он ощутил, как его взгляд снова опустился на руку, схватившую ручку. Это было почти физическое ощущение — его мысли не отпускали. Каннибалы. Люди, которых он не мог понять, но они все равно жили в его голове, с их темной природой, с их неизведанным внутренним миром. Но, наверное, на самом деле они такие же, как и все. Точно так же, как и он. Эти странные мысли не покидали Рюноске, продолжая вертеться в голове, как навязчивые картинки, от которых не можешь избавиться. Он оглядел класс, хотя видел его сотни раз — обычный, привычный, но в этот момент будто чужой. Парты, покрытые карандашными надписями и рисунками, сливались в одну мутную массу. Кто-то написал своё имя, кто-то — имя своего любимого или любимой, пытаясь придавать этим буквам какую-то магию. А кто-то просто чертил бессмысленные каракули, оставляя на дереве следы собственного бессознательного. Рюноска машинально взял карандаш и стал рисовать на своей парте такие же беспорядочные линии, как всегда. Тонкие, небрежные, которые вроде бы ничего не значат, но почему-то в этот момент стали целым миром для его руки. Он даже не заметил, как начал засыпать, глаза тяжело опускались, словно он медленно погружался в мутную воду, где мысли терялись в пространстве. Внезапно, разорвав эту зыбкую тишину, пронзил резкий, раздражающий голос учительницы — слишком громкий, чтобы оставаться в полусне. «Акутагава!» — её голос заставил его моментально проснуться, словно выдернул из полуобморочного состояния. Он буквально вздрогнул, оглядываясь вокруг, и в ту же секунду почувствовал, как на него падают взгляды одноклассников. Разумеется, никто не ждал от него реакции — в классе, как всегда, царила эта странная анонимность, когда каждый будто бы был сам по себе, но при этом все равно наблюдали друг за другом. —Акутагава Рюноске! Дневник на стол! Рюноске резко вернулся в реальность, глаза мгновенно расширились, и он невольно перевел взгляд на учительницу, которая с таким серьезным выражением лица смотрела на него, что даже воздух вокруг казался напряженным. Он замер на секунду, пытаясь собраться с мыслями, но вместо того чтобы что-то сказать, лишь стиснул зубы и, сжав руки в кулаки, молча поставил дневник на ее стол. Внутри что-то кололо от раздражения, и он не мог не почувствовать легкое недовольство — для чего вся эта паника? Учительница, не сказав ни слова, моментально открыла дневник, быстро пронзила его взглядом, сделала пару записей и вернула ему тетрадь. Как только она это сделала, на весь класс раздался долгожданный звонок, и как по команде одноклассники вскочили с мест. Все как обычно: нетерпеливое толкание локтями, кто-то даже наступил на чужую сумку, но никто не обратил внимания. Рюноске зевнув потянулся, невольно вытирая нос рукавом своей кофты. Учительница, написав очередную жалобу в дневнике, передала его ему, но Рюноска уже не мог скрыть легкой улыбки — наконец-то конец этим пыткам. Он забрал дневник, и, словно в благодарность какой-то высшей силе, едва заметно выдохнул, ощущая, как напряжение уходит. На мгновение он даже почувствовал, как будто весь этот мир — школьный класс, его одноклассники — просто растворяются. Только он и эта маленькая победа над уроком. Небрежно подойдя к школьной вешалке, Рюноске с унылым видом повесил сумку и, не спеша, надел куртку. Рука, случайно цепляясь за молнию, дернулась, но он всё равно продолжал с явно видимой ленью застегивать ее, словно это всё было просто лишним шагом. Шарф завязал быстро, без всякой аккуратности, почти не глядя на него, а перчатки натянул небрежно. Когда Рюноске уже почти покинул школьное здание, на выходе он заметил несколько ребят, с которыми он учился в кружке рисования. Они стояли возле выхода, болтая и громко смеясь, их лица сияли лёгким настроением, как будто мир для них был лишь набором весёлых моментов. Увидев его, ребята тут же помахали рукой, не скрывая улыбок. Он слабо улыбнулся в ответ, но эта улыбка была больше как должное, чем искреннее чувство. Лишь короткое движение пальца — и он тоже помахал им в ответ. Пару секунд они стояли, смотря друг на друга, и затем снова начали весело разговаривать, беззаботно продолжив свой путь. Черноглазый не мог назвать этих парней друзьями — не было в их отношениях той глубины, которая была бы ему близка. Но они точно были приятными, и, несмотря на его скрытую отчужденность, он не мог не заметить, как они, как бы парадоксально это ни звучало, были частью какой-то обычной подростковой радости. Рюноске шмыгнув носом, снова вытер его рукавом и раздраженно сжал зубы — иногда ему просто не хотелось разбираться, почему с ним всё так. Слишком много пустых улыбок, слишком много фальшивых «дружеских» жестов. Мальчишка всегда быстро замерзал, поэтому он привык надевать сразу несколько кофт, пытаясь хоть как-то избежать чувства холода, которое пронизывало его каждую осень и зиму. Он натягивал их одну на другую, так что тело сразу становилось тяжелым, как в какой-то неуклюжей броне, но это хотя бы спасало от дрожи. Впрочем, в глубине души ему не нравилось, что он выглядит как пухлый подросток, пытающийся спрятаться от мира в куче лишней одежды. Особенно он не мог вынести мысли о шапке — или, хуже того, ушанке, которые казались ему невероятно нелепыми. Он не хотел, чтобы его кто-то видел в таком виде. Каждая мысль об этом вызывала у него в голове волну стыда, почти физическую боль. Нет, он не мог позволить себе выглядеть как какой-то клоун. Хотя в глубине души понимал, что всё это — лишь попытка быть таким, как все, скрывая собственную неуверенность. Топая по заснеженной улице, подросток почти добрался до остановки, а его нетерпение нарастало. Он стоял и с нетерпением следил за мигающим светофором, с каждым миганием увеличивая ожидание. Снежинки, едва заметные в воздухе, оседали на его темной одежде, но его это не беспокоило — мысли занимали гораздо важнее вещи. Вдруг какой-то идиот, не заметив красный свет, буквально выскочил на дорогу, с ярким намерением куда-то поспешить. Несколько машин начали сигналить, и он услышал, как водитель одного из них выругался, а сам Рюноске лишь пожал плечами. Люди... порой такие глупые. Как будто не понимают, что если вот так переходить, можно и не дойти до места назначения. Но это же так типично для всех — думать о последствиях только тогда, когда они уже наступили. Когда, наконец, загорелся долгожданный зеленый, он почти мгновенно шагнул на пешеходный переход. Его шаги были быстрыми, но не спешными. Он всё еще думал о дневнике, который оставил на столе учительницы. Интересно, что именно она записала? «Спал на уроке» или «рисовал на парте»? Вряд ли оба сразу. Хотя, возможно, она и упомянула и то, и другое. Он уже не раз ловил себя на мысли, что учительница слишком внимательна ко всем его мелким выходкам. Он чуть нахмурил лицо, думая, что точно узнает, как только вернется домой. Акутагава всегда учился неплохо в школе — скорее, отлично. Но в последнее время, будто бы интерес к учебе стал исчезать. Он всё чаще зевал и раздражался от всякой ерунды. Почему-то уже не было той привычной остроты, когда он стремился к новым знаниям. Теперь его внимание часто ускользало к каким-то незначительным мелочам, даже к каракулям на школьной парте, когда казалось, что каждая линия, проведенная карандашом, могла бы быть важнее учебного материала. Недалеко от остановки, Рюноске заметил нужный ему автобус, который уже подбирался к остановке. Он не стал терять время и, не раздумывая, ускорил шаг, а потом почти бегом помчался в его сторону. С каждым шагом дыхание становилось всё быстрее и тяжелее, но мысли о том, что он может не успеть, подгоняли его. Он едва успел. Поскользнувшись немного на снежной дорожке, он буквально ввалился в автобус, заставив водителя беспокойно посмотреть на него в зеркало. Тяжело дыша, он быстро оглянулся, пытаясь отрегулировать дыхание. Он чувствовал, как сердце бешено колотится, а ноги слабеют от быстрой ходьбы и стресса. Он сглотнул, чтобы отдышаться, и продолжил искать глазами свободное место. Его взгляд сразу зацепился за одно пустое место в задней части автобуса. Как только он его заметил, он не раздумывая, направился туда, с облегчением сев. Он устало уронил сумку на пол и оперся локтем на подлокотник, позволяя себе несколько секунд отдыха. Взгляд его немного затуманился, он расслабился, почувствовав, как напряжение уходит. Вроде бы маленькая победа — успел в автобус, но всё равно не мог отделаться от того ощущения беспокойства, которое не отпускало. Всё-таки в последнее время ему не хватало той самой лёгкости, с которой он раньше делал всё, что хотел. Скольжение по жизни, будто бы всё было легче, чем сейчас. Он вновь посмотрел в окно, на снежные сугробы и пешеходов, которые так же торопились по своим делам, и снова почувствовал, как его взгляд затуманился. Все эти люди, все эти суеты — и всё равно внутри будто бы пусто. Его взгляд лениво блуждал по салону автобуса, скользя по лицам пассажиров. Некоторые были поглощены экранами своих телефонов, другие читали книги, а кто-то просто смотрел в окно, теряя себя в своих мыслях, так же как и он. Вряд ли кто-то из них замечал друг друга, каждый был занят своим миром, скрытым за внешней оболочкой повседневности. Акутагава слегка откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как напряжение постепенно уходит, но всё равно не мог избавиться от чувства усталости и какой-то неопределённой тревоги. Рука потянулась к карману, доставая пару проводных наушников, запутанных в комок. Он сразу же неохотно зацепил их в пальцах и начал распутывать, чувствуя, как раздражение медленно подкрадывается. Маленькие, незначительные вещи, вроде этих наушников, всегда умудряются выбивать его из колеи, но он не сдавался. Устало тянул провода, старательно разводя их, чтобы не порвать. Каждый шнур был запутан в нескольких местах, и Акутагава не мог не ворчать себе под нос. Еле слышно, но всё равно раздражённо — это была его привычка, из которой не мог выбраться даже в моменты, когда хотелось просто забыть обо всём. Когда, наконец, с торжествующим вздохом, он смог распутать наушники, вмонтировал их в уши и подключил один конец к телефону, он ощутил, как лёгкое облегчение охватывает его. Наушник, правда, один не работал, но Акутагава не стал заморачиваться и всё равно вставил его в ухо, уже привыкший к несовершенствам своих вещей. Ему всё равно, главное — хоть как-то отвлечься от мысли, что обрушились на него за весь день. Глядя на экран своего телефона, который показывал жалкие пять процентов заряда, Акутагава молча молился, чтобы этого хватило хотя бы до дома. Мысль о том, что ему предстоит провести оставшуюся часть поездки в тишине, без музыки, наполнила его беспокойством. Музыка всегда была его убежищем, способом вырваться из рутины и замедлить мысли, а теперь, оставаясь без неё, он чувствовал себя как-то особенно уязвимо. Откинувшись на спинку сиденья, он вновь уставился в окно, не замечая ничего, кроме мелькающих за ним пейзажей. Мелодии, заполнившие его уши, постепенно начинали убаюкивать его напряженные нервы. Ритм и гармония были чем-то вроде временного спасения от реальности — они обволакивали его, как мягкое покрывало, давали передышку от всего, что не давало покоя. Эти знакомые звуки казались даже более важными, чем когда-либо раньше. В каждом аккорде, в каждом слове песни он пытался найти утешение от того, что его беспокоило. Но, несмотря на то что музыка поглощала его, мысли всё равно не отпускали. Что будет дома? Он ещё не знал, как отреагируют родители на его замечание в дневнике. Он всегда был для них "идеальным сыном" — отличником, послушным, всегда безупречным в их глазах. Что, если они разочаруются в нём? А вдруг их реакция будет гораздо бурнее, чем он ожидает? Это беспокойство росло внутри него, с каждым километром, приближая его к дому. Он никогда не позволял себе подобных ошибок, и теперь было странно осознавать, что даже малейшее нарушение его привычного образа может заставить их задуматься. И хотя он пытался скрыть это беспокойство за музыкой, в глубине души чувствовал, как его тревога постепенно накрывает, делая его уязвимым и напряжённым. Акутагава отвлекся от своих мыслей, когда автобус наполнился резкими, пронзительными криками пожилой женщины. Он мгновенно поднял взгляд, его глаза начали метаться по салону, пытаясь найти источник этого шума, который нарушал привычный порядок в автобусе. Незадолго от его сиденья, в паре мест от него, сидел странный молодой человек, привлекший внимание Акутагавы. Его волосы были взлохмачены, волны казались слегка сальными и неухоженными, ниспадая по лицу. На его бежевом пальто красовалось пятно от кофе— не самый лучший вид, но его очаровательные темные глаза, наполненные какой-то невидимой энергией, напрочь лишали всей его внешней нелепости. Даже в своей неопрятности он оставался каким-то необычным, притягивающим. Под его с пальто была рубашка с названием продуктового магазина и значок с именем, явно его собственным: «Дазай Осаму». Он казался обычным сотрудником супермаркета, хотя Акутагава не был уверен в этом. Но главное, что привлекло его внимание, — это то, как этот парень занимал два пустых места, не удосужившийся уступить их пожилой женщине, которая, видимо, и была источником этого конфликта. Ссора между женщиной и Дазаем быстро набирала обороты. Она кричала, оскорбляя его за отсутствие элементарного уважения к старшим, называла подонком, не стесняясь в выражениях. Акутагава наблюдал за этим, но что удивило его — парень на все её слова отвечал лишь усмешкой, с легким презрением на губах, как будто вся эта сцена его абсолютно не касалась. Это было странно. Женщина, очевидно, чувствовала себя оскорбленной, и гнев отразился на её морщинистом лице. Но Дазай продолжал сидеть спокойно, в его глазах не было ни стыда, ни раскаяния — только какая-то ухмылка, будто он играл в эту игру и ничуть не переживал из-за ситуации. Практически все пассажиры в автобусе явно были настроены против этой сцены. Конфликт между пожилой женщиной и парнем не имел видимых причин для продолжения — по сути, это была лишь одна сторона, которая пыталась добраться до второго, а тот, похоже, даже не воспринимал её всерьез. Это было слишком абсурдно, чтобы не привлекать внимание. Акутагава наблюдал за этим, не зная, как на это реагировать. На одном уровне он понимал, что нужно быть более настороженным, как этот парень — холодным, не реагировать на внешние раздражители. Но в то же время что-то внутри его возмущалось. Как можно так спокойно относиться к таким случаям? Уважение, по его мнению, было важным, и вот эта сцена с Дазаем как-то не укладывалась в его представления о правильности. Однако этот парень не переживал по поводу того, что его оскорбляют. Он был выше этого, или, скорее, настолько безразличен ко всему, что его просто не касались чужие мнения. Некоторые пассажиры начали ворчать, не в силах терпеть уже невыносимые крики пожилой женщины, чья речь, казалось, не умолкала ни на минуту. Кто-то жаловался на наглость этого парня, кто-то, наоборот, считал женщину драматичной и излишне чувствительной. Акутагава пытался отвлечься от их перепалок, но, несмотря на его попытки погрузиться в музыку, один из наушников был сломан, и шум этих споров невозможно было игнорировать. Звуки проникали в его уши, и с каждым новым возмущенным словом он ощущал растущее раздражение. Устало вздохнув, Акутагава решил, что должен хоть как-то вмешаться. Он не любил сцены, особенно такие, когда всё вокруг выглядело как сумбур и хаос. Неловко встав с места, он с некоторым усилием поднял свой рюкзак с колен и, неуверенно оглядев пространство, подошел к конфликтующим. Он кашлянул, пытаясь привлечь внимание, и, едва ли не краснея, произнес: — Извините, может вы сядите на моё место? Женщина была явно готова устроить очередную лекцию и вылить все свои недовольства на Акутагаву, но, заметив косые взгляды остальных пассажиров, она фыркнула с явным раздражением и, всё-таки, села на предложенное место, не сказав ни слова в ответ. Когда наконец наступила тишина и поездка стала немного более спокойной, Рюноске выдохнул с облегчением. Он немного прислонился к одному из окон автобуса, глядя на мимо проносящиеся улицы, пытаясь забыться в монотонном шуме колёс. Это было странное чувство: напряжение сразу не ушло, и в его груди всё ещё оставалась легкая тяжесть от того, что только что произошло. Он почувствовал, как его неловкость не покидает. Мышцы были напряжены, а мысль о том, что парень с карими глазами всё это время пристально смотрел на него, только добавляла ему нервозности. Он пытался не думать об этом, но взгляд незнакомца, хотя и не агрессивный, оказался настолько настойчивым, что Акутагава снова почувствовал на себе эту невидимую тяжесть. Словно кто-то из-за стекла был не просто наблюдателем, а частью того мира, который ему был чужд. Акутагава едва заметил, как его взгляд на долю секунды встретился с глазами незнакомца. Эти темные глаза, которые не выражали ни удивления, ни особой заинтересованности, но всё же зафиксировались на нем. И тут парень, сидящий в том же расслабленном положении, произнес с лёгким сарказмом: —А ты, я вижу, прилежный мальчик.—еле слышная усмешка, почти неуловимая, играла на его губах. Этот комментарий сразу выбил Акутагаву из колеи. Он не знал, как реагировать, и внутренне ощутил всплеск недоумения и растерянности. Сжав кулаки, пытаясь не выдать своего волнения, Рюноске неуверенно пробормотал. — Спасибо?— неуверенно сжавшись пробормотал Акутагава, слегка сглотнув. Его взгляд бегал по салону автобуса. Ему было слишком неловко смотреть на этого неряшливого шатена. Он ожидал, что последует смех, саркастический комментарий, или даже ещё одна язвительная реплика. Но вместо этого между ними воцарилась тишина — неловкая и странная, как бы оба отстранившиеся от того, что только что произошло. Незнакомец не выглядел обиженным или раздражённым, но Рюноске чувствовал себя неуютно, как будто вся ситуация была смущающей только для него. Когда автобус наконец остановился на нужной ему остановке, Акутагава поспешно встал, не выдержав этой неудобной тишины. Он быстрым шагом направился к выходу, бросив короткое «До свидания». Он надеялся, что, выйдя из автобуса, всё это останется позади, но странное ощущение, вызванное разговором с незнакомцем, ещё долго не отпускало его. Он так спешил, что выходя с автобуса чуть не запнулся. Пока Рюноске шел домой, мысли о событиях дня продолжали виться в его голове, не давая покоя. Всё, что случилось, казалось каким-то необъяснимым, даже чуть смущающим. Он не мог избавиться от странного ощущения, что что-то в его восприятии мира изменилось. Сегодня, словно в первый раз, он почувствовал, что что-то внутри него всколыхнулось — не так, как обычно. Неспешно шагая по улицам Йокогамы, он был окружён оживленным потоком людей, но сама атмосфера казалась ему странно отдалённой, как если бы мир вокруг немного притупился, стал чуть менее ярким, чем обычно. Всё было привычно, но ощущение словно обострилось — каждый шаг, каждый взгляд мимо проходящих людей оставлял в нем ощущение чуждости. В его голове снова и снова прокручивались слова и поведение того странного парня из автобуса. Кто может так холодно и равнодушно относиться к конфликтах, почти не реагируя на оскорбления? Он ведь не просто молчал, он как будто играл в эту игру, наслаждаясь ситуацией, отвечая сарказмом и ухмылкой. А взгляд его был странно мрачным — резким, почти угрожающим. Но в то же время он никак не ощущал в нём угрозы, скорее холодное, безразличное наблюдение за всем происходящим. Может, это он себе так внушил? Тот момент в автобусе не мог покинуть его. Он не мог понять, почему этот парень, Дазай, зацепил его так сильно. Он был одновременно тем, кто привлекал, и тем, кто вызывал внутреннее беспокойство. Почему его такая встреча оставила в нём след? Рюноске не мог понять, но это чувство преследовало его, и чем больше он пытался его проанализировать, тем больше ощущал, что не сможет забыть этого незнакомца. Не заметив, как пролетело время, поглощённый бесконечными мыслями, Акутагава наконец добрался до своей маленькой квартиры, затерявшейся среди высоких, холодных построек. Шум и суета улиц, казавшиеся до этого такими навязчивыми, теперь стали лишь фоновым шумом, едва ли заметным в привычной тишине. Он шагал по коридору, чувствуя, как с каждым шагом уходит усталость, но мысли не отпускали. Родителей, к счастью, не было дома. Сейчас ему было всё равно, что они делали, где они были. Он не хотел их видеть, не хотел никого видеть. Всё, что ему нужно было, — это немного уединения и покоя, которого ему так не хватало. Поднимаясь по ступенькам подъезда на пятый этаж, Рюноске мысленно ругал лифт, который сломался ещё месяц назад. Он терпеливо поднялся наверх, ощущая, как каждый шаг даётся ему с трудом. Лишь на самой вершине он почувствовал облегчение, выдохнул и достал ключи, открывая дверь. С лёгким чувством победы он вошёл в квартиру. Войдя в свою комнату, он не удосужился поприветствовать Гин, свою сестру которая либо сидела на кухне, либо в своей комнате. Рюноске лишь закрыл за собой дверь и плюхнулся на свою кровать, не особо заботясь о том, что происходит вокруг. Несколько минут он лежал неподвижно, глаза уставились в потолок, а мысли не могли успокоиться. Они продолжали кружить, как и всегда, но на этот раз одна из них вырвалась наружу, заполнив всё его сознание. Почему его мысли снова и снова возвращались к этому странному незнакомцу? Это было нечто большее, чем просто случайная встреча в автобусе. Что-то в нём зацепило Рюноске так сильно, что он не мог избавиться от этого ощущения. Может, это была его небрежность, с которой он реагировал на всё происходящее? Или что-то в его взгляде — смесь беззаботности и скрытой тёмной стороны? Он вновь представил себе того парня: красивый, да, без сомнений. И при этом странно неряшливый. Волосы, небрежно взлохмаченные, на пальто пятно от кофе... и ещё этот запах, который почему-то остался в воздухе, даже после того, как они расстались. Но ведь всё это только добавляло ему какой-то странной привлекательности, которой Рюноске не мог объяснить. Его разум был затуманен этим образом, и мысли продолжали мучить его, как неотступный призрак. Он пытался думать о чём-то другом, но как только он пытался сосредоточиться на чём-то ещё, этот парень снова и снова возвращался в его голову. Может, всё это не так важно, но почему-то это не давало ему покоя. Немного позднее, совершенно не замечая, как его тело расслабляется, Рюноске почувствовал, как глаза начинают тяжело закрываться. Мысли всё равно не покидали его, но они уже не казались такими важными. Слабая усталость, которая накопилась за весь день, заставила его погрузиться в полусонное состояние, не замечая, как он в конце концов заснул.

***

— Рю, Рю, просыпайся уже! Я устала тебя будить, — раздался раздраженный девичий голос. Это была Гин, старшая сестра. Гин обладала упрямым характером, но оставалась застенчивой и заботливой. Ключом к ладу с ней было не разжигание ее гнева; в противном случае все станет крайне неприятно. Словно внезапно проснувшись ото сна, Акутагава младший медленно встал с лежащего положения. —Да что такое?— сонно потирая глаза и сев на кровать раздраженно буркнул Акутагава. Его сестра нахмурила брови и скрестила руки на груди, прежде чем скептически снова обратиться к нему. —Мама волнуется. Я ей сказала, что ты сразу пошел спать после учебы— она на мгновение остановилась, словно что-то забыв, прежде чем продолжить. —Ужин почти готов. Иди умойся и приведи себя в порядок. От тебя ужасно пахнет!— не дав Акутагаве возможности ответить, она вылетела из его комнаты, захлопнув за собой дверь. Рюноске слегка закатил глаза, осознавая, что действительно пахнет как-то не лучшим образом. Это заставило его вспомнить, что он не только физически устал, но и не особо следил за собой сегодня. Внутри было какое-то угнетающее чувство — голова как камень, а во рту будто песок. Взяв из гардероба чистое белье и футболку, он направился в ванную, решив, что хотя бы сейчас стоит сделать перерыв и очиститься. Появление родителей могло подождать — он был не в настроении общаться с кем либо. Открыв кран, он позволил теплой воде струиться по коже. Ласковые капли обжигали его, но в то же время как-то успокаивали, снимая напряжение и усталость, накопившиеся за день. Вода медленно расслабляла его, заставляя забыться от всего, что беспокоило его голову. Рюноске намыливал волосы шампунем, превращая его в белую пену. Глаза чуть прикрылись, когда он начал погружаться в свои мысли, не заметив, как возвращаются образы. И снова в его сознании, как тень, возник Дазай Осаму. Этот парень... как он вообще появился в его голове снова? Тот момент в автобусе — их взгляд, их разговор, этот странный сарказм в голосе, манера движений. Он, конечно, понимал, что этого не должно быть в его мыслях. Но не мог остановиться. Вспоминались яркие детали: пронзительные темные глаза и эта небрежная, едва заметная ухмылка, скрывающая нечто большее. В нем было что-то странное, что притягивало. То, что невозможно объяснить рационально, но что-то в этом шатене, в его взгляде, просто заставляло его возвращаться к этому. И несмотря на всю его нелепую манеру, этот парень оставлял след, который трудно было стереть. Поглощённый мыслями, Рюноске даже не заметил, как время прошло, и как его тело стало холодным под струями воды. Он стоял, поглощённый мыслями о Дазае, и, несмотря на всю нелепость ситуации, не мог избавиться от образа этого странного парня. Кажется, он оставил в нём какой-то след, который продолжал тянуться и тянуть. Внезапно настойчивый стук в дверь вырвал его из раздумий. —Рю, еда уже стынет! Поторопись! — прозвучал раздражённый голос Гин. Акутагава глубоко вздохнул, снова вернувшись в реальность. Он быстро вымыл оставшуюся пену с тела, вытерся полотенцем и обернул его вокруг талии, надеясь, что эта короткая пауза в мыслях хоть немного принесет облегчение. Но, несмотря на это, внутри всё ещё продолжали крутиться вопросы без ответов. Шаги были быстрыми и почти механическими, когда он направился в свою комнату, стараясь не задерживаться. Он даже на мгновение подумал о том, что мог бы просто выйти в таком виде, но привычка всегда быть наготове перед мамой и её строгими взглядами снова взяла верх. Вдруг она бы заметила и снова закатила бы лекцию? И это при том, что её идеал правильности был всегда столь непреклонен. Да и вообще, даже если бы его мать не была такой строгой, он не посмел бы находиться в таком виде в доме, где живут женщины. Мать всегда считала это неприличным, а Рю не решался нарушать её установленные правила. "Правильный мальчик" — это был его статус, его роль, в которую он верил. Даже перед отцом ему не хотелось показывать свою беспечность. После того как Акутагава оделся и накинул полотенце на плечи, он спустился вниз, чувствуя лёгкое беспокойство. Словно что-то висело в воздухе, не позволяя ему расслабиться. Когда он вошёл в кухню, родители уже сидели за столом, поглощённые своим ужином. Гин, как всегда, была погружена в телефон, совершенно не обращая внимания на происходящее вокруг. —С возвращением. Как прошел ваш день на работе? — спросил Рюноске с натянутой улыбкой, стараясь сделать вид, что всё в порядке. Он сел рядом с Гин, надеясь, что атмосфера будет достаточно привычной, чтобы избавиться от этого нарастающего напряжения внутри. Хотя все в семье прекрасно знали, что никто не горит желанием обсуждать подробности их буднего дня. Это был просто ритуал — пустая формальность, чтобы не было молчания. Мать, слегка усмехнувшись, ответила своим обычным спокойным тоном. — Всё как обычно. А что у тебя нового в школе, сынок? Эти слова пробудили в Рюноске очередное неприятное чувство, как всегда, когда кто-то из семьи спрашивал о школе. Ведь никто не ожидал от него ничего кроме идеальных оценок и полного послушания. Никаких замечаний, никаких проблем. Он мог бы быть спокойнее, но вот только сегодня не его день. —У меня тоже нет ничего нового… всё как обычно,— ответил он монотонно, стараясь не выдать внутреннее напряжение. Мать спокойно кивнула и продолжила поедать свою пищу, явно не подозревая, что её «идеальный» сын может скрывать нечто большее. Отец же, на мгновение оторвавшись от газеты, посмотрел на него так, как будто что-то заподозрил, но в итоге просто вернулся к своему чтению, не задавая лишних вопросов. После ужина Рюноске, с лёгким чувством вины, поблагодарил Гин и мать за ужин, но все же не смог сдержать свою детскую привычку в момент, когда показал сестре язык, намекая, что она должна будет мыть посуду. Проблем с этим не было, и вскоре он удалился в свою комнату, чувствуя облегчение от того, что день наконец завершился. Но напряжение, будто бы накатившее с самого утра, не покидало его.

***

Хотя на улице было только полдевятого, Рюноске чувствовал, как усталость буквально наваливается на него. Он только что отужинал, но весь день был каким-то тяжёлым, и это странное беспокойство не оставляло его. Взгляд на экран телефона не помогал, мысли в голове словно запутались и не могли найти выход. Поэтому, устроившись поудобнее на кровати, он завернулся в свежее одеяло, ощущая, как тепло и мягкость успокаивают его, и надел наушник. Мгновенно погрузился в музыку — тот самый способ, который позволял ему хоть немного вырваться из реальности. Звук, постепенно заполняющий его уши, стал приятной поддержкой в этом моменте. Но как только он почти уснул, его рука инстинктивно потянулась к телефону. Рюноске не мог избавиться от странного чувства, что нужно что-то сделать, кого-то побеспокоить. Его взгляд упал на контакт Мичизу. С Тачихарой они были друзьями давно, с ним было легко, хотя, если честно, Мичизу не отличался постоянством в учебе. Он часто пропускал занятия, хулиганил, плохо учился и Рюноске не раз чувствовал разочарование из-за его поведения. Но в то же время это было частью того, что привлекало его к другу — его присутствие в жизни Рю не оставляло пустоты, наоборот, его переменчивость казалась живым отражением реальности, в отличие от всего идеализированного и строгого в его мире. Рюноске выдал привычное сообщение с сарказмом: «Тачи, я тебя придушу если завтра не явишься на уроки и снова оставишь меня одного.» Когда он отправил это сообщение, несколько мгновений думал, не стоит ли добавить ещё что-то, но в итоге отпустил мысли. Отложив телефон, он вновь устроился на кровати, но на этот раз успокоение пришло быстрее. Звуки музыки, спокойный ритм, слегка мерцавший свет из окна — всё это создавало атмосферу, в которой Рюноске мог бы забыться. Но даже несмотря на это, мысли о странном, непонимаемом парне по имени Дазай снова всплыли в голове. Вспышка его улыбки, мрак в глазах, неподдающееся объяснению притяжение — всё это беспокойно вращалось в голове. Это когда нибудь прекратиться? Но вот его тело постепенно расслаблялось, и несмотря на чувства, он позволил себе погрузиться в сон, тихо наслаждаясь тем, что можно хотя бы немного забыться.