II

Глаза Акутагавы разлепились с явным усилием, как будто они были склеены. Пронзительный звук будильника, режущий слух, пронизывал его голову, мерзко гудя. Он не мог избавиться от этого звона, который казался частью его собственного разума. Часы показывали 6:30. Он с трудом поднялся, едва ли в состоянии двигаться, и с раздражением, характерным для человека, не выспавшегося, выключил телефон. Глубоко потёр глаза, ощущая тяжесть в веках, и несколько минут сидел, не в силах сдвинуться, уставившись в одну точку. Мир вокруг был каким-то расплывчатым, неясным, и ему казалось, что он сам не совсем здесь. Вчерашний день пришёл к нему как спутанные воспоминания, фрагменты, не имеющие чёткого начала или конца. Он попытался собрать мысли, но они ускользали от него, возвращаясь лишь в виде беспокойных и нелепых фрагментов. Мысли о Дазае, почему-то мучившие его, теперь казались особенно чуждыми и необъяснимыми. Почему вчера его охватила такая тревога, почему он так переживал из-за чего-то несущественного? Воспоминания об этих мыслях вызвали у него лёгкое сокращение глазных мышц, и он едва заметно вздрогнул. Нахмурившись, он попытался отогнать эту нелепую тревогу, но она оставалась в его сознании, как тяжёлое облако. С усилием, словно его тело было против, Акутагава встал с кровати. Его ноги были вялыми, почти неустойчивыми. Он потянулся, стараясь не сделать лишнего движения, и поплёлся в ванную, не желая будить никого. Родители и сестра ещё спали, и ему не хотелось нарушать их покой. Мозг отказывался работать, и Акутагава уже не знал, что было причиной — усталость или болезнь. В ванной его лицо было отражением его состояния: глаза красные и опухшие, кожа на лице бледная, а в глазах — пустота. Лёгкое жжение в глазах говорило о недосыпе, а в горле тянулась неприятная вязкая слизь, от которой он еле дышал. Нос был заложен, и каждый вдох давался с трудом. В теле ощущалась невыносимая слабость, как будто каждое движение было подвластно лишь усилиям воли. Он чувствовал, что если бы он на секунду расслабился, его ноги просто поддали бы, и он бы рухнул. Он конкретно приболел. Это состояние было слишком знакомым, но теперь оно казалось не таким уж и простым — просто гриппом. Это было нечто большее. Его тело и ум были в состоянии хронической усталости, будто всё, что происходило в последние дни, подло и неумолимо сжимало его изнутри. Его мысли были мутными, как грязная вода в потоке. Он не мог сосредоточиться, не мог найти в себе силы на то, чтобы что-то предпринять. Каждый шаг был тяжёлым и вялым, как если бы его собственное тело пыталось отстраниться от него, пытаясь оставить его в этом неподвижном, мучительном состоянии. Акутагава чувствовал, как его тело и разум поглощают бессмысленные переживания. Тревога, беспокойство, разочарование — всё это исчезало в его мозгу, но оставалось как нелепое ощущение. Он был не в состоянии избавиться от этих фрагментов, от того, что казалось каким-то навязчивым кошмаром, который не отпускает. Его мысли терялись в мутной пустоте, и единственным, что оставалось, была тяжесть и усталость. Ему хотелось просто закрыть глаза и забыться, но вместо этого он снова ощутил это удушающее чувство апатии, как будто сам мир отказывался быть реальным. Всё было серым и безжизненным, и он не знал, как вернуться хотя бы к самому себе. Он промыл лицо холодной водой, но этого было недостаточно, чтобы вернуть хоть каплю бодрости. Слизь в горле не проходила, нос не дышал, а слабость усиливалась с каждой минутой. Каждое движение давалось с трудом, ноги чуть не подкашивались, а голова всё равно оставалась пустой. Его мысли путались, возвращаясь всё к той же точке: вчерашнему беспокойству и странному ощущению тревоги. Почему это не отпускает его? Почему кажется, что всё настолько пусто и бессмысленно? Всё, что происходило — было как туман, с трудом различимый, но всё равно не дающий покоя. Акутагава нахмурился, пытаясь сосредоточиться. Почему вчера, несмотря на весь его холодный рационализм, он был так переполнен этими беспокойными мыслями о Дазае? Это казалось нелепым, но не отпускало. Как будто сама мысль о нём была чем-то, что держало его на грани. Возможно, это всё было связано с его состоянием. Болезнь? Переутомление? Или, может быть, просто результат того, что он слишком сильно пытался контролировать себя и всё вокруг? Нахмурив брови сильнее, он снова пытался поймать эти мысли, но они словно ускользали, растворяясь в пустоте. Шатающимися шагами он вернулся в свою комнату, снова ощущая, как его ноги едва ли держат его. Он почувствовал холод, словно воздух был плотным и давил на грудь. Достав нужные ему вещи, Акутагава с трудом начал натягивать на себя одежду, его руки всё ещё дрожали, будто каждый жест был пыткой. Футболка как будто сопротивлялась, не желая налезать на его плечи, а кофта, слишком тесная, словно пыталась сжать его. Он вспомнил, как всегда ненавидел этот момент — странное ощущение, что собственное тело стало чужим, что каждый шов, каждый край одежды стал тяжёлым и некомфортным. Ногти. Ещё раз кинув взгляд на свои разгрызанные, покоцанные ногти, и он ненавидел себя за них, за всё, что они олицетворяли. Всё, что он пытался сделать, было тщетным, и всё равно он никогда не мог от них избавиться. Это был его маленький ад — привычки, которые он не мог победить. Когда его рука потянулась за расчёской, Акутагава почувствовал, как внутри него закрутился вихрь раздражения. Он вцепился в неё, словно это был последний шанс, и стал расчёсывать волосы, изо всех сил стараясь привести себя в порядок. Каждое движение приносило не облегчение, а боль — резкие, агрессивные рывки, которые буквально рассекают кожу на голове, словно он пытался вырвать что-то невидимое. С каждым движением раздражение росло, боль разрасталась. Он зажмурился, думая, что если он будет быстрее, если он всё сделает побыстрее, то может быть, всё как-то прекратится. Но этого не случилось. Вместо облегчения было лишь ещё больше боли и ярости, как будто его собственные волосы стали чем-то ненавистным и чуждым. Не выдержав, он с силой швырнул расчёску в стену. Звук удара был резким и неприятным, будто кто-то ударил его по лицу. Расчёска отскочила, и он в ужасе замер. Он слышал, как её звук эхом отозвался в тишине, и вдруг осознал, что мог разбудить семью. Чёрт. Всё снова пошло не так, как он планировал. Он был на грани. «Блядь, как же я ненавижу всё это», — подумал он, выдыхая тяжело, почти срываясь на хриплый стон. Он не мог поверить, что это его жизнь, что каждое утро начиналось именно так. С болью. С бессмысленными попытками хоть что-то исправить. Взяв рюкзак, он направился в кухню, стараясь двигаться как можно тише, но каждый шаг всё равно отдавался глухим эхом в его голове. Он не мог избавиться от ощущения, что всё — каждое его движение, каждый взгляд — приводил его всё дальше в какую-то пустоту. На кухне его рука снова начала дрожать, когда он схватил два обезболивающих и закинул их в рот без малейшего раздумья, как если бы это было всё, что ему оставалось. Он не думал о последствиях. Он не хотел думать. Просто проглотил ещё одно успокоительное и запил водой, ощущая, как горло наполняется тяжёлым, вязким чувством. Это не могло быть нормой, но в тот момент это казалось единственным выходом. Он не знал, что произойдёт с ним, с его телом, но ему было плевать. Ему нужно было просто исчезнуть. Как если бы таблетка могла заморозить всё — его тело, его мысли, его боль. Забыв свой телефон и наушники, он вернулся в комнату, от сердца откатилось раздражение, словно что-то затягивалось внутри него. Проклиная день, который ещё только начинался, Акутагава снова на автомате принялся собираться. Он не чувствовал ничего, кроме этой глухой тяжести, которая словно нарастала с каждым движением. Всё это было механическим, и даже само его тело сопротивлялось этим движениям. Он не хотел двигаться. Он не хотел ничего. Но он продолжал. Не останавливаясь. Он застёгивал куртку с трудом, как будто она была лишним грузом, но всё равно продолжал. Шарф, скользящий через шею, раздражал его, варежки не подходили, они были слишком тугие. Каждое движение казалось невыносимым. Ему хотелось вырваться, но на самом деле он не знал, куда идти, не знал, что делать. Это был просто очередной шаг в пустоту, в холод, в попытку уйти от всего. Но, несмотря на эту невозможную тяжесть, он не мог остановиться. Он знал, что должен идти. Это единственное, что оставалось. И, может быть, так было легче. Акутагава резко открыл входную дверь, с трудом балансируя, когда ступил на лестничные ступеньки. Он спускался с пятого этажа, не слишком ускоряя шаги. Пальцы всё ещё немного дрожали, но он не думал об этом. На первом этаже он почти не замедлил ход, быстро распахнув выходную дверь. И тут же ощутил, как холодный ветер обрушился ему в лицо. Сдержав вздох, он шмыгнул носом, но не стал останавливаться. Всё казалось привычным и слегка раздражающим — утренний холод, пустые улицы, шум города, в котором ему было настолько трудно найти себя. Он достал наушники и подключил их к телефону. Музыка, знакомая и успокаивающая, сразу окутала его, но всё же не заставила забыть об окружающем мире. Он сжался от холода, спрятав руки в карманах, и направился к автобусной остановке. В этот момент ему было не важно, кто ещё там будет. Он просто шёл, выполняя свою привычную утреннюю рутину. 07:10. Остановка была почти пустой, и это Акутагава устраивало. Он уже давно привык выходить раньше, чем нужно, и встречать знакомых ему было бы даже немного странно. Он не искал общения и не хотел отвлекаться от того, что происходило внутри. Включив одну из своих любимых песен, Акутагава едва заметно расслабился, сжав руки в карманах куртки. В ушах снова заиграла мелодия, словно эта музыка была единственным, что могло хоть как-то вернуть его к себе, на несколько минут хотя бы. Он не думал ни о чём особенном, и в этом было какое-то спокойствие, даже если и временное. Через несколько минут подъехал автобус. Акутагава, давая пассажирам выйти, быстро зашёл внутрь и сел на ближайшее место. Голова наклонилась к окну, и он почти сразу потерялся в пустоте своих мыслей, когда внезапно вспомнил, что забыл написать Такихаре. Он вытащил телефон и быстро взглянул на экран. Несколько пропущенных звонков и множество сообщений от Такихары. Глаза Акутагавы слегка прищурились. Чёрт, он забыл, а ведь обычно ему сегда приходилось отправлять короткое сообщение перед встречей. Но как-то сегодня не сложилось. Всё, что он мог почувствовать в этот момент — это раздражение, почти привычное. Телефон был на беззвучном, уведомления отключены. Он мог бы быть более внимательным, но, похоже, на тот момент это казалось не таким уж важным. Составив короткое сообщение с извинениями, Акутагава на мгновение задумался, потом всё-таки отправил его. Он убрал телефон в карман и вздохнул. Иногда так и не получается всё сделать вовремя. Но это не было чем-то катастрофическим. Слишком много энергии тратить на такие вещи тоже было бессмысленно. Когда автобус подъехал к нужной остановке, Акутагава быстро встал, даже не успев подумать, что происходит вокруг. Его шаги были уверенными, и, несмотря на всё, внутри его было странное чувство пустоты, которое он, тем не менее, почти не замечал. Услышав название остановки, он выбрался из автобуса, окинув взглядом утренний город, который всё ещё оставался таким же обычным, как и всегда. Облизнув свои пересохшие губы, Акутагава, слушая тяжёлые риффы своей любимой метал-группы, направился в нужную сторону. Хруст снега под ногтями ботинок ощущался всё так же резким и неприятным, как и всегда. Обувь беспощадно топтала белую, ещё нетронутую поверхность, превращая её в грязную кашу, отчего снег терял всю свою изначальную чистоту и невинность, становясь чем-то отвратительным, почти гнилым. Когда он наконец заметил силуэт школьного здания вдалеке, какой-то тяжелый момент настал. Он не спешил приближаться, как если бы это было нечто, что лучше обходить стороной. Но всё же, не ускоряя шагов, он зашёл в здание, с неохотой доставая наушники из ушей. Против воли его ноги несли его внутрь, и не было ни малейшего желания ускориться или сделать это с каким-то энтузиазмом. Он знал, что это будет нудно, знал, что опять придётся пережить очередной унылый день. Всё это казалось ужасно монотонным, ничем не отличавшимся от всех предыдущих дней, за исключением того, что он ощущал небывалую усталость, как будто всё происходящее вокруг лишалось смысла. И всё-таки он понимал — нужно смириться, хоть и было неприятно. Это, похоже, был единственный способ хоть как-то пройти через этот день. По крайней мере, думал Акутагава, Тачихара придёт в школу, и это хоть как-то сделает утро менее ужасным. Даже если всё остальное останется прежним. *** Шел уже второй час биологии. В начале дня должен был быть урок физики, но из-за отсуствия учителя физики, весь класс оказался вынужден проводить оба занятия с преподавателем биологии. Это вызвало немалое недовольство у одноклассников, многие отказывались продолжать занятие, особенно второй урок. Однако Акутагава не был так сильно расстроен, как мог бы ожидать. Его мысли блуждали, когда он переводил взгляд с листа с заданием на спину Тачихары, который сидел впереди с одним из своих друзей. В этот момент Акутагава задумался: Каково это — быть Тачихарой? Ему всегда было чуждо всё, что касалось беззаботности и легкомысленности. У Тачихары не было забот, он никогда ни о чем не волновалался, у него было множество друзей — не только в школе, а и за её пределами. В своей жизни он был словно везде, но нигде не оставался. Каково это — жить так? — подумал Акутагава, глядя на него. Не то чтобы он завидовал, но в этой беззаботности было нечто настолько далёкое и чуждое его восприятию, что в душе всё как-то отзывалось странной тоской. Он как всегда сидел поглощённый своими мыслями, когда внезапно его внимание привлек громкий смех, который разносясь по комнате, перебил все разговоры. Всё внимание одноклассников было направлено в сторону телефона Тачихары. Рита, девочка с ярким и громким характером, всегда привлекала внимание. Много кто восхищался её внешностью, однако Акутагава был равнодушен к ней. Его восприятие всегда было более отстранённым. В отличие от других, он не видел в Рите ничего особенного. Она постоянно требовала внимания и выкрикивала что-то на протяжении всего урока. И сейчас её крик лишь подливал масла в огонь. Рита кричала, пытаясь отобрать телефон у Тачихары, а тот, в свою очередь, только весело смеялся. Все окружающие смеялись с ним, подбадривая его и добавляя свою долю веселья в происходящее. Но что-то в этом смехе Акутагаве не понравилось. Он чувствовал, как ситуация становится всё более напряжённой, несмотря на всю видимую лёгкость происходящего. Тачихара , чувствуя, как его тронуло внимание всех в классе, вывернул телефон в сторону Акутагавы и с широкой улыбкой, полной издёвки, поднёс его к его лицу. На экране телефона была фотография Риты в откровенной позе, с частично обнажённым телом, что вызывало смех и одобрение у большинства. Все смеялись, подшучивали, а одноклассники орали от веселья, подталкивая друг друга, чтобы лучше разглядеть. — Рю, ты только посмотри на это!— говорил Тачихара, еле сдерживая смех, хлопая своего друга по плечу. —Ну на что она вообще надеялась, посылая это этому гаду? Акутагава посмотрел на экран, и его глаза остановились на изображении Риты. Он ощутил нечто странное — не то чтобы отвращение, скорее, пустоту и тяжёлое беспокойство. Он не был шокирован самими фотографиями, но всё это казалось слишком личным и унизительным. И то, как Мичизу демонстрировал это изображение, не вызывая у Акутагавы ни веселья, ни жалости, а лишь беспокойство о том, как легко все наслаждаются чужими ошибками. На его лице отразилась некая настороженность, когда взгляд Тачи, который, казалось, был полон уничижения, встретился с его глазами. Этот взгляд, полный надменности и легкомысленной злости, не оставил Акутагаву равнодушным. Он почувствовал, как в груди сжалось что-то тёмное, неприятное. Этот момент затянулся, оставив Акутагаву в состоянии некоторой растерянности. Трудно было понять, как реагировать, как воспринять происходящее. В классе продолжал царить хаос: визги одноклассниц, смех мальчишек и яростные крики учителя, не в силах справиться с ситуацией. Но внутри Акутагавы вдруг забушевало только одно чувство — отвращение. Его буквально вырывало изнутри. Всё это казалось ему таким чуждым и отталкивающим, что каждый момент казался нескончаемым мучением. Тачихара, с его легкостью и бесшабашностью, был одним из самых приятных людей, которых Акутагава когда-либо встречал. Однако его странные выходки, его поверхностность и жажда внимания делали его так же самым отвратительным человеком, с которым ему приходилось иметь дело. Акутагава зажмурил глаза, пытаясь закрыться от всей этой отвратительной суеты, и, не произнеся ни слова, отвернулся. Он не мог выносить этого смеха, этих жалких шуточек, этих пустых игр. Внутри него сжималось всё — как будто каждая клеточка тела протестовала против того, что происходило. Его воротило от них всех. Вдруг ему пришло в голову желание — не осуждать молча, а прямо сказать Тачихаре, что он о нём думает. Но едва он открыл рот, как раздался звук звонка, предвещавший начало первой перемены. Одноклассники начали в спешке выходить из класса, освобождая пространство. Рита с её подружками остались, жалуясь на поступок Тачихары и остальных его друзей, но Акутагава едва ли обращал на них внимание. Честно говоря, он даже не помнил имён тех девчонок, что так громко возмущались. Тачихара, как всегда, не замечал состояния Рюноске и тащил его за собой, не отпуская его руку, при этом весело беседуя с другими своими друзьями. Он обращался с Акутагавой как с псом. Тот чувствовал себя словно тень, которой не было места в этом мире, где всё было поверхностно и пусто. *** Уроки завершились на целых три часа раньше обычного. В кабинете химии произошёл небольшой пожар, но для Акутагавы это было малозначительным происшествием. Он даже не считал, что ситуация настолько серьёзна, чтобы их отпустили домой раньше нужного. На самом деле, эта перемена его ничуть не расстроила. Напротив, он ощущал облегчение — так же, как и остальные одноклассники. Собравшись и направляясь к выходу, Акутагава не обращал внимания на толкающихся и шумящих сверстников. Но вдруг он услышал голос Тачихары — голос, который сегодня ему хотелось бы не слышать вовсе. Он сперва лишь замедлил шаг, но потом всё же остановился, повернувшись к другу с безразличным взглядом, ожидая, что тот скажет. — Рю, ты же знаешь, как я тебя люблю, правда? Знаешь! Так вот… — Тачихара, слегка трясся Акутагаву, продолжал, сгорая от нетерпения. — Сегодня вечером, а точнее ночью, будет просто охуенная вечеринка! Ты не представляешь, насколько масштабной она будет! Акутагава на миг закатил глаза. Вечеринки, тусовки, шумные собрания — всё это было ему абсолютно чуждо. Он уже открыл рот, чтобы вежливо, но решительно отказаться, но Тачихара тут же заткнул его, прижав указательный палец к его губам. — Тш-ш-ш! Дай мне договорить, маленький. Слушай, чувак, эта вечеринка не будет какой-то там сопливой школьной тусовкой. Нет, это будет вечеринка сына чертово миллионера! Он арендовал целую виллу, представляешь?! — с каждым словом Тачихара все более взволнованно кричал, жестикулируя руками, как если бы рассказывал о событии мирового масштаба. Акутагава был в лёгком недоумении. Вилла? Разве такие места подходят для вечеринок? Он всегда думал, что для таких мероприятий есть специальные клубы и залы, но с виллой всё казалось странным. Тачихара продолжал своё воодушевлённое бормотание, не замечая, как Акутагава теряет интерес к его словам. Тяжело вздохнув, Акутагава знал, что точно не пойдёт. Он уже чувствовал, как раздражение растёт внутри него. Его ответ прозвучал как обычно сухо. — Я подумаю, — промолвил он, разворачиваясь и направляясь к выходу, не желая продолжать этот разговор. Тахихара всё ещё кричал ему вслед, но Акутагава не слушал. — Акутагава, хорошенько подумай! Такой шанс не выпадает каждый день! Я даже уговорил своего друга, чтобы… — Но слова Тахихары терялись в шуме его шагов. Акутагава не слышал его больше. Он вышел из здания, направился к автобусной остановке, чувствуя, как напряжение внутри него уходит с каждым шагом. Вечеринка, вилла, шум — всё это было как чуждое и далёкое, как что-то, к чему у него не было никакого отношения.

***

Рюноске добрался до дома без происшествий, несмотря на жуткий холод, который в этот зимний день казался особенно жестоким. Ветер, пронизывающий до костей, с каждой минутой всё сильнее усиливался, а снег, что метался по улице, попадал в лицо и заставлял щуриться. Тем не менее, он принял решение идти пешком, так как автобусы, на которые он надеялся, не появлялись. Один лишь автобус подъехал, но был переполнен до отказа. Люди в салоне стояли как сельдь в бочке, и некоторых даже вытаскивали на улице, толкая с ног. Когда Рюноске подошел к своему подъезду и вошел в дом, он почувствовал, как тело, наконец, расслабляется от долгого напряжения. Он достал ключи из кармана куртки, лениво повернул их в замке и открыл входную дверь. Войдя в квартиру, он сразу же снял свои ботинки, не особо заботясь о том, куда их положить, и просто бросил их в сторону. Он чувствовал, как на плечах спадает тяжесть, и, потянувшись, скинул с себя куртку и остальные верхние вещи. Вешая их на вешалку, он невольно заметил, что обувь его родителей все еще стоит у входа. Очевидно, они еще не ушли на работу, хотя обычно в это время их уже давно не бывает дома. Рюноске задумался. Он всегда привык возвращаться в пустую квартиру. Родители его рано уходили и поздно приходили, и только в выходные можно было встретить их дома. Теперь же, в это холодное утро, он оказался в незнакомой тишине, в которой, казалось, все звуки утра были приглушены, а привычный ритм дня нарушен. Мысленно он отметил, что, несмотря на все трудности и внешние обстоятельства, у него был дом, пусть и не всегда наполненный теплом и уютом. Но сейчас, оказавшись в привычных стенах, он чувствовал удивительное спокойствие, которое лишь усиливалось от того, что никто не ожидал его возвращения. Зайдя в зал, Рюноске, зная, что родители там, сразу поприветствовал их с привычной лёгкостью. — Мам, Пап. Привет, меня раньше отпустили со школы.— своим привычным, спокойным голосом пробормотал он. Однако, с каждым словом его уверенность таяла, а внутри начиналась паника. Он не сразу заметил изменения в выражениях их лиц, но когда наконец встретился взглядом с матерью, его сердце ушло в пятки. Отец смотрел на него с лёгким разочарованием, но это было не так страшно, как тот огонь, что горел в глазах матери. В её взгляде была не только ярость, но и что-то ещё — слабые слёзы, которые она не могла скрыть. Это было странное сочетание, которое Рюноске не мог понять. Что произошло? Почему они смотрят на него так, будто он стал главным виновником какой-то катастрофы? Почему взгляд матери был таким, как если бы он только что разрушил что-то, что было для неё важным. Мысли молнией пронзили его, и он почувствовал, как что-то тяжёлое сдавливает грудь. Не прошло и пара секунд, как его мать тут же встала и с слезами на глазах дала своему сыну пощёчину. Он несколько минут стоял в шоке, не зная как реагировать. Щека неприятно жгла. — Ты вообще в своём уме!? Так спокойно и бесстыдно врать нам! Как ты вообще можешь? Твои оценки ухудшились, и тебе ещё сделали замечание в тетради! Тебе не стыдно!? Как ты мог!? — её крик был как буря, каждый её вопль разрывал его изнутри, заставляя замереть. С каждым словом она кричала всё громче, и этот звук становился невозможным для восприятия. Он ощущал, как её слова отдаются эхом в его груди, болезненно отражаясь в голове. Её руки схватили его за плечи, начинав трясти с такой яростью, что его тело просто не успевало реагировать. Почему его трясут? Почему этот ужас? Он пытался отстраниться, но её хватка была неумолима, как стальной железный захват, и он не мог оторваться. Всё словно сговорились, нет, всё вращается вокруг него, и в его голове мелькали только панические мысли, как попытки найти хоть какое-то объяснение этому кошмару. Он пытался ответить, но голос не выходил — слова сжались в горле, не находя выхода. И это было хуже, чем пощёчина. Чувствовать себя чужим в собственном теле, слышать кричащие слова и не иметь силы их остановить. Рюноске всё равно не мог понять, что он сделал такого, чтобы это происходило с ним. Он пытался оттолкнуть её, но та дала ему лишь ещё одну пощёчину. В глазах мальчика всё расплывалось, реальность казалась чуждой и неясной. Внутренний мир был в полном хаосе. Он ощущал странную, невыносимую отстраненность от всего происходящего, будто находился за стеклянной преградой, где не мог достучаться до людей и выразить, что с ним происходит. Голова раскалывалась от боли, а тело было словно парализовано, каждое движение давалось с огромным трудом. Ощущение полной беспомощности не отпускало. Ему хотелось просто уйти, исчезнуть, чтобы больше не чувствовать этот груз. Заплакать, возможно, но слёзы как будто заблокированы, не находили выхода. Всё вокруг становилось только хуже. Боже, как же они его задолбали. Эти люди, что должны были поддерживать его, казались безразличными, а каждый их взгляд, каждое слово, даже молчание — это было ещё одним ударом. Он ненавидел их за их равнодушие, за их неспособность понять. Отец, всегда с этим скрытым сожалением в глазах, но ничего не меняющий, словно предавая его. Это было настоящее презрение, скрытое за лицемерием. Его мать… Она даже не замечала, что с ним что-то не так. В её мире не существовало его страха, его тревоги. Она не видела, что он болен, что его разум поглощён беспокойством, что он не может справиться с общением, не может найти опору в людях. Она не замечала, как тяжело ему даётся каждый день, как каждое утро — это борьба за то, чтобы просто встать с кровати и сделать хотя бы одно движение в этот мир, который его пугает. Мать не видела, что его разум буквально разрывает на части. Его мысли — это бесконечный поток тревоги, сомнений, самообвинений. Невозможность остановить этот поток заставляла его чувствовать, что он теряет контроль, что он исчезает. Тревога, как волна, накатывала вновь и вновь, не давая ему покоя. Внутреннее напряжение становилось всё сильнее, а наружная реальность оставалась столь же холодной и безразличной. Его мир был тем, в котором не было места для понимания, в котором никто не слышал его крик. Он с трудом дополз до своей комнаты, шаги давались ему с таким усилием, что каждый из них ощущался как пытка. В глазах мутнело, и каждый звук становился всё более далеким и неважным. Крики матери сливались в один бесформенный шум, не доходящий до сознания, как звуки из другого мира, в котором он не мог быть частью. Всё, что он ощущал, — это собственное истощение. Едва стянув с себя одежду, влажную от пота, он рухнул на кровать, как будто его тело было не его собственным. Под одеялом он попытался спрятаться от мира, от боли, от самой реальности. Но ни тепло, ни укрытие не приносили облегчения. Простуда разъедала его тело, но это было уже не важно — он чувствовал себя разрушенным внутри. Мысли, как нескончаемые шипы, продолжали рассека́ть его сознание, не давая ни малейшего покоя. Всё, что он хотел — исчезнуть. Просто раствориться в этом безумном вихре, который захлёстывал его изнутри. Глаза то слипались, то лениво раскрывались, словно не имея сил сосредоточиться на том, чтобы закрыться окончательно. Сон не приходил, даже когда он пытался заставить себя расслабиться. Всё было слишком ужасным, слишком подавляющим. Он чувствовал себя разрушенным — и в теле, и в разуме. Каждый вдох был словно подвиг, а сердце билось тяжело, как будто он пытался справиться с чем-то невозможным. Головная боль пронизывала его голову, как тысячи иголок, вонзающихся в каждый участок мозга. Он не знал, что делать с этим ощущением, как будто его мысли, в которых он утопал, создавали эту боль. Они не отпускали. Все эти мысли о том, что с ним происходит, о том, как он оказался в этом аду, терзали его изнутри. Он не мог избежать их. Они были как живые существа, разрывающие его сознание, оставляющие после себя пустоту и страх. Он не знал, как из этого выбраться. Каждая мысль казалась окончательной, как приговор. Тот факт, что никто не замечал его боли, что никто не видел, как он страдает, только усугублял это ощущение полной безнадеги. Мать не обращала внимания, отец смотрел издали, и весь мир казался для него тем, что было чуждо и далёко. *** Глаза слиплись так плотно, что их открытие стало настоящим испытанием. Каждое движение век отзывалось неприятной тяжестью, а ощущения от влажного, пропитанного потом матраса под ним были почти невыносимы. Воздух в комнате казался густым, но всё равно не мог насытить его лёгкие – нос был заложен так сильно, что дыхание напоминало борьбу. Во рту царила сухость, сравнимая с выжженной пустыней, где даже слюна казалась чужой роскошью. Сквозь пелену усталости он с трудом перевёл взгляд к окну. Снаружи сгущались сумерки – время ускользнуло из-под контроля, оставив только смутное ощущение упущенного. Сколько сейчас может быть? Поздний вечер или, может быть, уже ночь? Ему было не до ответа – сил не хватало даже на то, чтобы повернуть голову на подушке. Он попробовал приподняться, напрягая дрожащие мышцы, но тут же ощутил, как весь мир закрутился вокруг него в безжалостном вихре. Голова раскалывалась – пульсирующая боль, словно молот, била по вискам. Горло дернуло хриплым стоном, пока он снова валился обратно на матрас, сдавленный собственным бессилием. Тело, как будто отяжелевшее в два раза, тянуло его вниз, к этому потному и липкому ложу. Где-то в глубине его сознания теплится обида – на собственное тело, предавшее его. На эти обстоятельства, что загнали его сюда. На пустоту вокруг. Но гнев не мог разгореться – его гасила общая усталость. Всё, что оставалось, – это борьба за каждую секунду покоя, за возможность просто лежать, игнорируя мокрую ткань под собой и оглушающую тишину комнаты. Волочась на постели, Рюноскэ с трудом подавил рвущийся из груди тяжелый стон. Его тело будто прилипло к простыням, словно они удерживали его на месте, как якорь. Каждое движение давалось с усилием, но он, скрипя зубами, все же сумел приподняться. Ноги коснулись холодного пола, и он замер, глядя перед собой пустым, отрешенным взглядом. Мгновение показалось вечностью, его разум был в тисках бесконечных, терзающих мыслей. Когда он, наконец, сделал шаг, его движения казались настолько неестественными, будто он был куклой на нитях. Медленно, почти обреченно, он вышел из комнаты и направился в ванную. Его грудь сдавливало чувство вины, как будто невидимая рука пыталась выжать из него последние капли воздуха. Мозг беспощадно воспроизводил сцены случившегося. Они горели перед его глазами, вызывая неприятный ком в горле и напряжение в висках. «Как же это мерзко», — мелькнуло у него в голове. Он не мог избавиться от этого липкого, вязкого чувства неловкости, которое тянуло его вниз, словно зыбучий песок. Ему хотелось исчезнуть, раствориться, убежать. Больше всего на свете сейчас Рюноске хотел остаться один. Он почти ненавидел себя за эту слабость, но сил бороться с ней просто не осталось. И всё же... Он знал, что должен. Должен извиниться перед родителями. Эти мысли резали его изнутри, оставляя болезненные шрамы. «Конечно, им это нужно, — усмехнулся он про себя, — им всегда нужно это. Чтобы я был правильным, удобным. Хорошим мальчиком. Без лишних слов, без лишних эмоций». Его губы дрогнули, складываясь в горькую усмешку. Осознание того, что его чувства для родителей всегда были чем-то ненужным, чужим, вызывало в нем странную, затяжную боль. Она не рвала на части, как раньше, но медленно, с холодной расчетливостью заполняла его изнутри. Почти больно. Почти горько. Но что-то не позволяло этой боли прорваться наружу. Ему казалось, что он давно уже забыл, как это — плакать. Рюноске рывком открыл ржавый кран, будто тот был виноват во всём, что сейчас происходило в его жизни. Ледяная вода хлестнула в раковину, и он машинально зачерпнул горсть, плеснув себе в лицо. Холод пробрал до костей, но это не помогло. Ничего не помогало. Он резко выдохнул, шумно высморкался прямо в ладонь и вытер её о мокрую футболку. Какая разница? Она и так была грязная. Он поднял глаза к зеркалу и тут же пожалел. Из отражения на него смотрел какой-то жалкий, уставший парень с опухшим лицом и красными глазами. Видок был ещё тот — футболка вся в пятнах, волосы будто пережили целый ураган, под глазами — тени, как у какого-то зомби. Он покрутил голову, разглядывая своё отражение, и вдруг его накрыла волна раздражения. — Тьфу, мерзость, — пробормотал он, царапнув пальцами щёку, как будто мог стереть с себя эту отвратительную картину. Он отшатнулся от зеркала и посмотрел вниз, на свою футболку. Потный, вонючий тряпьёк, липкий и неприятный на ощупь. Ему захотелось его просто сорвать и выбросить. Хотя нет, зачем выбрасывать? Всё равно никто не заметит. Пусть хоть в этом ходит. В голове бешено крутились мысли. Он чувствовал, как внутри всё клокочет от злости. На себя, на это долбаное зеркало, на холодную воду, которая только раздражала, а не бодрила. И вообще, почему в его жизни всё так через задницу? Сколько можно? Стоило ли вообще стараться, если всё равно ничего не меняется? Всё это казалось бессмысленным. Рюноске снова посмотрел в зеркало и скривился. Хотелось разбить его к чёртовой матери, чтобы не видеть этого… этого убожества, которое он даже не мог назвать собой. Но вместо этого он просто схватился за края раковины и скрипнул зубами. — Да пошло оно всё, — выдавил он, чувствуя, как в горле подкатывает раздражение, будто могло вот-вот вырваться наружу в крик. Но кричать он не стал. Вместо этого он снова плеснул в лицо ледяной водой, надеясь, что хоть это сможет его немного успокоить. Рюноске глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие горят от холода и напряжения. Грудь тяжело вздымалась, воздух будто застревал в горле. «Просто дыши», — подумал он, силясь выровнять рваный ритм. Он закрыл глаза, но это только ухудшило ситуацию — тишина и пустота ванной стали давить на уши. В голове снова всплыли слова матери, её резкие выкрики, словно удары по лицу, и холодный, отрешённый взгляд отца. Он открыл глаза и уставился на дверную ручку. Она блестела тусклым металлическим светом, будто насмехалась над ним. Рука потянулась вперёд, но замерла на полпути. Внутри всё сжалось. За дверью никого не было, он это знал. Но казалось, стоит выйти, и всё накатит с новой силой. Снова эти взгляды, эти слова. Ванна казалась его единственным убежищем. Здесь было тесно, холодно и сыро, но хотя бы спокойно. И всё же он понимал, что оставаться тут — ещё более жалкий выбор. Прикусив губу до боли, он рывком дотянулся до ручки, повернул её и толкнул дверь. Дверь открылась с протяжным скрипом, как будто весь дом знал, что он вышел. Его ноги ощущались ватными, каждый шаг отдавался гулом в голове. Из гостиной доносился слабый шорох. Рюноске двинулся вперёд в сторону гостиной, медленно, как будто боялся привлечь лишнее внимание. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Но он не останавливался. Губы он до сих пор держал прикушенными, словно это могло сдержать всё, что хотелось выплеснуть наружу — злость, стыд, обиду. Всё это бурлило внутри, но он продолжал идти. Рюноске медленно дошёл до гостиной, глухо ощущая под ногами вибрацию от каждого своего шага. За углом была видна лишь мать. Отец, видимо, ушёл в спальню или куда-то ещё. По крайней мере, он надеялся на это. Одной матери было более чем достаточно. Она сидела на диване, склонившись над телефоном, но, заметив его присутствие, тут же подняла голову. Взгляд, который она бросила на него, заставил его замереть на месте. Странный, холодный, будто совсем чужой. Словно она смотрела не на своего сына, а на какого-то грязного незнакомца, который случайно забрёл в дом. Рюноске сглотнул, чувствуя, как горло пересохло. Он попытался отвести глаза, чтобы не столкнуться с этим ледяным выражением, но уголки губ матери дрогнули, как будто она собиралась что-то сказать — и это только усилило его нервозность. Она что, серьёзно всё ещё злится? Из-за какого-то чёртова замечания в дневнике и пары плохих оценок? «Блин, это же не конец света, — подумал он, чувствуя, как неловкость сдавливает грудь. — Все косячат… Но я же не специально». — Мам, я… — начал он, чувствуя, как голос дрожит. Но он успел вымолвить лишь эти два слова, прежде чем его прервали. Грубо, резко, без малейшего терпения. — Не открывай свой рот! — её голос сорвался на крик, острый, как лезвие. — И не смей называть меня мамой! Ты сплошное разочарование! Позорник! Как я вообще могла породить такого, как ты?! Её слова были как пощёчины, одна за другой, и каждая ударяла сильнее предыдущей. Он стоял в ступоре, совершенно растерянный, почти не дыша. Мозг, как перегревшийся механизм, отказывался обработать то, что она только что сказала. «Разочарование? Позорник?» Эти слова не укладывались в голове. В первые секунды его охватило смятение. «Почему? Как так вообще? Я же…» Он не знал, что думать. Да, оценки упали, да, он накосячил. Но не настолько же, чтобы вот так. Не настолько, чтобы собственная мать смотрела на него с такой ненавистью. Но потом смятение сменилось другим чувством. Ему казалось, что что-то внутри его треснуло, разорвалось. Тёплая волна злости поднялась из глубины, накрывая с головой. «Разочарование? Да неужели!» Он почувствовал, как ярость начала жечь вены, будто огонь пробежал по всему телу. Его мысли метались, словно вспышки: всё это время он старался. Всегда слушался, всегда делал, что говорили. Он был «правильным» сыном. Он следовал правилам. Был удобным. Бессловесным. Даже когда не хотел, даже когда всё это шло вразрез с его собственными желаниями. И теперь он — разочарование? Он, их ручная марионетка, вдруг оказался недостаточно хорош? Его губы дрогнули. Уголки рта поднялись в странной, нервной ухмылке, которую он даже не пытался сдержать. Это не была улыбка от радости или веселья. Скорее истерика, смешанная с растущей ненавистью. Ненавистью ко всему: к матери, к её словам, к этому дому, к тому, что он вообще здесь стоит. Его пальцы сжались в кулаки. Слишком сильно. Больно. Ногти врезались в ладони, но он даже не заметил этого. Всё тело напряглось, мышцы будто готовы были взорваться. Он стоял там, молча, затаив дыхание. Ноги подкашивались, но он не позволил себе двинуться. Ненависть кипела внутри, но снаружи он выглядел напряжённым и жутко спокойным. Глаза горели, но слова застряли в горле. Он хотел сказать что-то — выкрикнуть, спорить, бросить матери в лицо всё, что о ней думал. —Я сплошное разочарование?! Я позорник значит, да!? Ах, неужели! Неужто моей милой матери я такой не нужен? Какая жалость!— он безумно громко кричал, он выглядел как безумец у которого сейчас истерический срыв. Наверное, так и было. У него всё бурлило от ненависти и ярости. Ненависти ко всему, ко всем им. Он ненавидел их. Он сейчас понял, насколько сильно ненавидит их. Мать стояла там ошарашенная, схватившись за рот, якобы показывая насколько она ранена и поражена таким ответом своего сына. Она драматически расползлась на диване, и в гостиную тут же ворвался отец, тут же схватив Рюноске за воротник, и сильно прижав его к стене. Он был дико зол, это было понятно по его взгляду и дергающихйся бровей. Ноги Рюноске обмякли, а слабость в теле опять вернулась, как и страх. В глазах чуть ли не темнело, а сердце бешено колотилось. — Если я ещё раз увижу что ты разговариваешь со своей матерью в подобном тоне, то дела будут очень плохи. Ты меня понял? — чуть ли не плюясь в лицо сына прорычал он ему через стиснутые зубы. В глазах Акутагавы младшего читался страх, но так же его брови были тесно нахмуренны, а челюсть сильно сжата. В его взгляде так же читалась ненависть. Безмерная ненависть. Тот, наконец, отпустив его, буквально вытолкнул из гостиной, словно дешевую, ненужную вещь. И в заключение, с отравленной ненавистью во взгляде, выплюнул. — Иди спать, ничтожество. И чтобы до утра я тебя не видел. Акутагава стоял в оцепенении. Внутри всё пылало. Горело так, будто каждое слово, пронзая его, оставляло за собой черные, обугленные раны. Он обернулся в последний раз, взглянул на родителей — с ненавистью, с холодной, всепоглощающей яростью. С трудом сдерживая рвущийся наружу всхлип, он развернулся и, словно тень, поплелся к своей комнате. Челюсть была так сильно сжата, что казалось, зубы вот-вот треснут. Добравшись до двери, он рывком закрыл её за собой. Захлопнул так, что в тишине комнаты звук отдавался раскатистым эхом, глухим, тяжелым. И тут же сполз вниз по дереву, как сломанный, сбитый с ног. Его руки судорожно хватались за лицо, а тело сотрясалось в рыданиях, которым он не мог сопротивляться. Каждый всхлип разрывал грудь. Это была не просто боль, это была агония — жгучая, всеобъемлющая, словно кто-то запустил в его сердце железные когти и рвал его на части. Ему хотелось кричать. Хотелось вырвать эту боль из себя, выплюнуть её, но вместо этого горло сдавливал мерзкий комок. Это ощущение было таким отвратительным, что его мутило. Он судорожно хватал воздух, и ему казалось, что вот-вот стошнит. Он ненавидел их. Боже, как же он их ненавидел. Эта ненависть была столь яркой, что казалось, она горела внутри, как черное пламя, готовое испепелить всё вокруг. Его пальцы, сжимающие лицо, начали дрожать. Как они могли? Как можно было так разрушить собственного сына? Ему хотелось испортить им жизнь. Нет, не просто испортить, он хотел разрушить её до основания. Он хотел, чтобы они почувствовали ту же боль, которую они вложили в него. Хотел, чтобы они узнали, что значит разочарование, которое невозможно скрыть за высокомерными словами. Хотел стать для них кошмаром, напоминанием о том, какими бывают по-настоящему плохие дети. Он покажет им. Докажет. Он заставит их жалеть. Заставит ценить то, что они выбросили, как ненужную игрушку. Каждая мысль разъедала его разум, как кислота. Он всматривался в пол перед собой, но видел лишь темноту. И в этой темноте росло, крепло одно-единственное желание: вырваться. Вырваться из этих стен, вырваться из-под этого взгляда, из-под их власти. Больше никакого страха. Больше никакого унижения. Рюноске внезапно осенило. Сегодняшняя вечеринка, о которой упоминал Тачихара... Он почти уверен, что тот уже отправил всю информацию в сообщениях. Где-то среди непрочитанных уведомлений, скрывался адрес. Мысль о том, что он действительно может туда пойти, казалась безумной. Вечеринка, да ещё тайно. Родители этого точно не переживут. Рюноске знал, что именно это и подталкивает его к такому шагу. Пусть говорят. Пусть ненавидят. Ему уже всё равно. Его руки дрожали, когда он взял телефон и с замиранием сердца зашёл в сообщения. Контакт Тачихары всплыл на экране, как будто сам судьба напомнила ему, что пути назад нет. Рюноске открыл чат, и, как и предполагал, обнаружил сообщение. «Рю-ю, на случай, если ты всё таки передумаешь. Вот адрес виллы: ****. Начинается всё, по словам этого петуха, в 22:30. Я с одним товарищем еду туда на такси, в 22:00. Если захочешь ехать с нами, пиши. Не просри свой шанс))» Прочитав это, он ощутил, как по спине пробежал холод. Пальцы сжали телефон так сильно, что он едва не выскользнул из рук. Вечеринка. С незнакомыми людьми. В доме какого-то богача. Что он там будет делать? Как себя вести? Каждая клетка его существа кричала: не ходи. Но в его голове снова всплыло лицо отца, перекошенное от ярости, звучали оскорбления, что он слышал час назад. Ему уже было всё равно, каковы последствия. Пусть ненавидят его ещё сильнее. Рюноске глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь, но дыхание всё равно сбивалось. Он чувствовал, как комок паники разрастался внутри, но сдавил его усилием воли, заставляя себя сосредоточиться. С трудом напечатав ответ, он быстро нажал «отправить», пока не передумал. «Тачи, я приду. Напиши, когда вы будете на месте». Ответ от Тачихары пришёл почти мгновенно. Эмоции друга брызнули из текста, словно он сам скакал от счастья: длинные сообщения радости и восклицательных знаков заполнили экран. Для Тачихары это было событие: Акутагава, который всегда отказывался от подобных мероприятий, вдруг согласился. Но Рюноске даже не улыбнулся. Он не собирался объяснять, что движет им на самом деле. Попытка успокоиться оказалась тщетной. Его руки продолжали дрожать, а мысли путались. Что, если всë пройдёт не так, как он ожидал? Что, если его там засмеют? Или… что, если это будет совсем не так страшно? Нет. Это точно будет страшно. Очень страшно. Он почувствовал, как подступает волна новой паники. Встав с кровати, он на автомате вышел из комнаты, стараясь двигаться бесшумно. Отец сказал ему не покидать комнату, но сейчас это уже не имело значения. Он направился в ванную, чтобы хотя бы умыться и привести себя в порядок. В ушах стучала кровь, и каждый звук казался слишком громким. Он знал, что родители ещё не спали, что могли услышать его шаги, но это не останавливало. Зеркало в ванной отразило его бледное, уставшее лицо. Он стоял, смотрел на своё отражение, и казалось, что это не он, а какой-то чужак с растерянными глазами и сжатыми губами. Его дыхание снова сбилось. «Зачем я это делаю? Почему я вообще согласился? Это глупо. Это безумие». Мысли мелькали одна за другой, как сорвавшиеся с цепи. Но потом он вспомнил голос отца, обвинения и насмешки. Вспомнил, как тот даже не пытался его понять. Внутри закипело что-то тёмное. Это стало решающим моментом. Он сделает это. Ему страшно, до дрожи в коленях, но он пойдёт. Будь что будет. Заперев за собой дверь ванной, Рюноске судорожно вдохнул, словно пытался собрать остатки сил. С него тут же слетела грязная одежда, и он поспешно шагнул под струи горячей воды. Её тепло обжигало кожу, но казалось единственным, что может хоть немного смыть липкое чувство паники. На часах было 21:43. Времени оставалось катастрофически мало. Он мылся быстро, почти торопливо, будто вода могла смыть не только грязь, но и сомнения, которые сейчас цепко держали его в своих когтях. Каждое движение казалось автоматическим, почти механическим, но мысли в голове не останавливались ни на секунду. «Зачем я это делаю? Почему я согласился? Это безумие. Это глупо. Они там будут смеяться надо мной. Я же не такой, как они...» Полностью вымывшись, он торопливо выбрался из ванной, чуть не подскользнувшись на гладком полу. Его сердце ухнуло в пятки, но он удержал равновесие и, схватив халат, набросил его на мокрое тело. Захватив фен, он открыл дверь ванной и тут же почувствовал, как холодный воздух коридора обрушился на него ледяным порывом. Его затрясло. Из спальни родителей раздался знакомый голос. Отец. — Потише там, Рюноске! Иди уже спать! — раздался грубый крик. Рюноске замер. От этого голоса его едва не вывернуло наизнанку. Глухой ком подступил к горлу, а во рту появился неприятный металлический привкус. Ему было до омерзения противно слышать голос отца, этот низкий, властный тембр, от которого мурашки пробегали не по спине, а по душе. Тихо выругавшись себе под нос, он отвернулся и побрёл в свою комнату, чувствуя, как каждая клетка его тела кричит: «Беги отсюда, вырывайся. Сейчас или никогда.» Закрывшись в своей комнате, он сел на кровать и, зажимая фен в руках, одновременно проверял телефон. Тачихара пока не написал ничего нового. Это немного облегчало, но и напрягало одновременно. Он включил фен, направил его на влажные волосы, чувствуя, как горячий воздух сушит их, но мысли не унимались. Они роились, как назойливые мухи, выстраивая в голове самые нелепые сценарии. «Что я вообще надену? Там наверняка будут все в дорогой одежде. У меня ничего подходящего нет. Я даже не знаю, как вести себя. Я облажаюсь. Это очевидно.» Рюноске с силой вздохнул, пытаясь успокоиться, но ощущение, будто он идёт по тонкому льду, не отпускало. Досушив волосы, он встал, направился к шкафу и, открыв его, остановился, не зная, за что хвататься. Одежда казалась слишком простой, неуместной. Но выбирать было не из чего. Он вытянул из шкафа чёрную кофту, обычные джинсы и джинсовую куртку. Она была тонкой и совершенно не подходила для зимы, но мысль о том, что он будет сидеть в такси, казалась оправданием. «Боже, что я делаю? Почему я всё ещё не переоделся обратно в пижаму? Зачем мне это всё?» — пронеслось в голове, когда он смотрел на выбранную одежду. Но его руки, как будто наперекор логике, всё равно начали надевать её. С каждой секундой сердце колотилось всё быстрее, а дрожь в пальцах становилась заметнее. Надев куртку, он подошёл к зеркалу. В отражении он видел испуганного подростка, который совсем не походил на человека, готового пойти на вечеринку. Тонкие пальцы нерешительно потянулись к расчёске. Он провёл ею по волосам, затем замер, как будто ожидал, что от этого его внешний вид чудом изменится. Не дождавшись никакого волшебства, он повернулся к тумбочке. Открыв ящик, достал серебристую цепочку с крестиком. Цепочка смотрелась просто, но она придавала ему хоть какое-то чувство завершённости. Он снова посмотрел на себя в зеркало. На секунду ему показалось, что, может быть, он не так уж и плох. Но затем сердце снова болезненно сжалось. «Я правда туда иду», — с отчаянием подумал он, нервно сжав край куртки. Рюноске тихо вышел из комнаты, стараясь двигаться бесшумно. Каждый его шаг по квартире отдавался в ушах громким эхом, хотя он двигался почти на цыпочках. У входной двери он натянул свои новые белые кроссовки, всё ещё чувствуя, как по телу пробегают судорожные волны дрожи. Сердце колотилось так, словно вот-вот готово было вырваться из груди. 22:13. Такси уже ждало внизу. Через окно он увидел знакомую фигуру Тачихары, весело переговаривавшегося с водителем и его другом. «Это реальность», — подумал Рюноске. Его ладони стали липкими от пота. Он открыл входную дверь, тихо прикрыл её за собой, спустился вниз и, стоя у машины, сделал последний глубокий вздох, прежде чем сесть внутрь. Когда Рюноске открыл дверь такси, его охватил тёплый воздух машины. Тачихара, сидящий на заднем сиденье, тут же заметил его, радостно помахав рукой. — Эй, Рю-ю! Ты реально пришёл! Мне правда в это не верится, безумие! — голос друга был настолько громким и жизнерадостным, что резал слух. Рюноске лишь коротко кивнул и сел в машину, садясь на переднее сиденье. Он чувствовал себя чужим даже здесь, в такси. Рядом с Тачихарой сидел незнакомый парень — высокий, с тёмными волосами, растрёпанными, как будто он специально пытался выглядеть небрежно. Парень посмотрел на него с интересом, но ничего не сказал, просто слегка кивнул в знак приветствия. — Это Масао, мой кореш, — сказал Тачихара, хлопнув парня по плечу. — Ты не парься, он свой! — Рюноске опять лишь коротко кивнул, чувствуя, как в горле пересохло. Он не знал, как начать разговор, да и не хотел. Ему казалось, что каждое слово только выдаст его неловкость. — Ну что, готов к тусовке века? — продолжил Тачихара, подмигнув ему. Рюноске хотел ответить, что он вовсе не готов, что он понятия не имеет, зачем вообще согласился, но вместо этого лишь сдавленно выдавил: — Ага.— — Вот и отлично! — Тачихара улыбнулся, не заметив напряжения друга, и снова повернулся к Масао, чтобы продолжить их незатейливую болтовню. Рюноске смотрел в окно, пытаясь сосредоточиться на огнях ночного города, чтобы отвлечь себя от мыслей, которые кружились в его голове, словно водоворот. Каждая минута пути казалась вечностью. Внутри всё горело от беспокойства. Он чувствовал, как ладони снова становятся влажными, а сердце глухо стучит, отдаваясь в висках. «Что я там им скажу? Что я вообще там буду делать?» — мысли накатывали одна за другой. — «Я не знаю этих людей. Они наверняка поймут, что я не свой. Что я не должен был приходить. И они будут смеяться за моей спиной… или прямо в лицо.» — Всё будет круто, не парься, — вдруг сказал Тачихара, как будто почувствовал его состояние. — Ты выглядишь, как будто на казнь едешь. Расслабься, Рю.—Расслабиться? Легко сказать. — Я просто… я не знаю, как на таких вечеринках вообще себя вести, — пробормотал он, всё-таки не выдержав. Тачихара засмеялся. — Да никак не вести! Просто будь там, туси, пей, если хочешь, болтай с кем-нибудь. Это не уроки в школе, тут никто тебя оценивать не будет. Но Рюноске всё равно не верил. Для него любая ситуация, где нужно было взаимодействовать с незнакомыми людьми, становилась испытанием. А тут — вечеринка в доме какого-то богатого человека, с кучей незнакомцев, которые наверняка намного увереннее и свободнее, чем он. — Вот мы и приехали, — сказал водитель, вынырнув из своих мыслей, когда машина остановилась. Рюноске посмотрел на здание перед собой. Это была огромная вилла, из окон которой лился мигающий свет разных цветов, подсвечивая заснеженный двор. Через приоткрытые двери уже слышалась громкая музыка, смех и голоса. Его дыхание на мгновение остановилось. — Ну что, пошли? — бодро произнёс Тачихара, выпрыгивая из машины с привычной для него лёгкостью. Масао, хмуро зевая, расплатился за такси и последовал за ним. Они выглядели такими уверенными, такими расслабленными, что на миг Рюноске почувствовал себя ещё более чужим. Он остался сидеть внутри, словно его ноги приросли к полу машины. Внутри всё сжалось от паники. Его мысли бурлили, словно в кипящем котле. «Я не могу. Это ошибка. Мне здесь не место. Я не впишусь. Они все это сразу поймут. Почему я вообще согласился?!» — Эй, Рюноске! — громкий голос Тачихары прорезал его сумбурные размышления. Рыжеволосый уже стоял у огромных дверей виллы, беззаботно махая рукой. — Ты что, там заснул? Давай, шевелись! Дыхание Рюноске сбилось, и на мгновение ему показалось, что грудь перехватило от нехватки воздуха. Но отступать было поздно. Сделав глубокий вдох, он медленно вышел из машины. Его руки и ноги дрожали, и даже холодный воздух не мог заглушить лихорадочного биения сердца. Казалось, всё его тело сжалось в ожидании худшего. Стараясь не встречаться взглядом с Тачихарой, он поднял глаза на виллу. Яркий свет окон озарял фасад, а громкая музыка пробивалась наружу, сливаясь с гулом голосов. Перед его внутренним взором замелькали сцены: вот он заходит внутрь, и все сразу поворачивают головы, оценивающе осматривая его с ног до головы. Их взгляды — холодные, изучающие, насмешливые. Казалось, это не дом, а арена, где его вот-вот разорвут на части. «Не подходи. Разворачивайся и уходи. Ты ведь ещё можешь...» — кричали мысли, но голос Тачихары, звонкий и уверенный, снова вытащил его из этого потока. — Рю, ну чего ты как тормоз! Давай быстрее! — с этими словами он подошёл ближе, схватил его за запястье и, болтая о чём-то с Масао, потащил за собой к двери. Чем ближе они подходили, тем сильнее сердце Рюноске бешено билось. У входа стоял мужчина в чёрной одежде — явно охранник. Его фигура была массивной, взгляд тяжёлым и выжидающим. Рюноске буквально застыл на месте, ощущая, как холодный пот стекает по спине. Масао и Тачихара уверенно показали охраннику свои телефоны, демонстрируя приглашения. Всё выглядело так просто и буднично, будто бы это всего лишь формальность. Но Рюноске вдруг осенило: у него же нет приглашения. Он даже не думал об этом. Весь его план был построен на том, чтобы просто следовать за Тачихарой. «А если не впустят? Если прямо сейчас всё закончится? Что я скажу? Что я вообще тут делаю? Они ведь поймут, что я всего лишь лишний...» Его дыхание стало частым и поверхностным, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Но тут Тачихара, уловив напряжение друга, с привычной лёгкостью похлопал его по плечу. — Этот с нами, — произнёс он, улыбаясь. — Накахара сказал, что я могу прихватить кого угодно. Сейчас… — Тачихара уже вытащил телефон, видимо, чтобы показать сообщение. Рюноске замер. Кажется, это был его конец. Охранник бросил взгляд на Тачихару, потом на Рюноске, и его глаза на мгновение сузились. Это короткое оценивающее движение заставило Акутагаву похолодеть. Ему казалось, что мужчина сейчас откажет, что его присутствие здесь — это нелепая ошибка, и её вот-вот исправят. Но, к его удивлению, охранник ничего не сказал. Он чуть отошёл в сторону, открывая дверь. — Проходите. Громкая музыка, хлынувшая из-за двери, буквально оглушила Рюноске. Разноцветные огни, мигающие и переливающиеся, наполнили его поле зрения. Пространство внутри было похоже на сцену из какого-то фильма: яркое, шумное, словно сотканное из хаоса. Воздух был пропитан запахом алкоголя, дорогого парфюма и чего-то сладковатого, едва уловимого. Рюноске остановился на пороге. Он не мог заставить себя сделать шаг. Казалось, ноги утратили способность двигаться. Его взгляд метался по толпе внутри: незнакомые лица, танцующие тела, громкие голоса, искажённые музыкой. Все они были чужими, совсем не похожими на него. — Ну что, вот это я понимаю размах! — Тачихара присвистнул, с восторгом оглядываясь. Он кивнул охраннику и, схватив Рюноске за руку, потянул его внутрь. Рюноске чувствовал себя как в кошмаре. Ему казалось, что воздух в комнате становится всё гуще, словно его окружала стена невидимых глаз, изучающих и осуждающих его. — Кстати, ты вообще знаешь, в честь чего эта вечеринка? — голос был тихим, почти неслышным, как если бы он не хотел вторгаться в ритм оглушающей музыки. — Да кто его знает, — отозвался Тачихара с ленивой усмешкой, бросив короткий взгляд через плечо. — У Накахары всегда повод найдётся. Главное что весело. Весело. Слово звучало в голове Акутагавы, будто издевательский набат. Веселье? Оно было где-то далеко, за пределами его мира. Здесь и сейчас его мир был соткан из страха, вязкого и липкого, как холодный пот, что медленно стекал по вискам. Он шёл следом за Тачихарой и Масао, но каждая его попытка сделать шаг отдавалась в теле слабостью. Колени подкашивались, а мышцы будто разучились двигаться — напряжённые, как струна, готовая вот-вот порваться. Когда они вошли внутрь, его первой мыслью было: ошибка. Весь этот шум, хаос, запахи — всё в этом месте кричало о том, что он не должен был здесь оказаться. Его ожидания, пусть и смутные, разбивались вдребезги. Никто из собравшихся не выглядел так, как он воображал. Вместо роскошных костюмов, шёлковых платьев и манерных улыбок он видел толпу, словно сошедшую с грязной улицы. Они были в простой, почти будничной одежде, как будто пришли не на вечеринку в вилле, а за покупками в соседний магазин. И всё же, это обстоятельство странным образом облегчало его внутреннее напряжение. Он взглянул на свой потрёпанный вид и понял, что на фоне этих людей не выглядел чужаком. Это, возможно, должно было вызвать у него хоть крупицу успокоения, но внутри бурлило нечто другое, куда более мрачное. Толпа поглощала его, воздух казался плотным и влажным, как будто каждое его дыхание утопало в густой пелене запахов — алкоголя, сигаретного дыма, пота и дешёвых духов. Всё это смешивалось в отравляющую смесь. Музыка была оглушительной — не просто громкой, а раздирающей сознание. Она пробивалась в уши, отдаваясь гулом где-то внутри черепа, как если бы кто-то забрался туда с молотком. А потом он увидел их. Девушек. Полураздетых, вызывающе танцующих, то и дело мелькавших среди толпы, как куклы из чужого сна. Их движения были плавными, выверенными до автоматизма. Их взгляды — приторно-сладкими, фальшивыми, будто они привыкли принадлежать кому угодно, но только не самим себе. Его бросило в дрожь. Отвращение стянуло горло, и он почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Они здесь не просто так. Их заказали. Эта мысль стучала в сознании, вызывая дурноту. Ему было плохо. Так плохо, что он едва осознавал, куда ведут его ноги. Всё вокруг начало размываться. Звуки, цвета, запахи — всё это слилось в единую массу, бесформенную и враждебную. Он словно проваливался в густую жижу, в которой невозможно дышать. Дереализация накрывала его волной, заставляя реальность казаться зыбкой, словно он наблюдал за всем этим издалека, через мутное стекло. Когда они оказались в просторной гостиной, Акутагава даже не сразу понял, где находится. Мигание разноцветных огней делало пространство неразличимым. Свет вспыхивал, ослепляя, а затем погружал всё в темноту, где виднелись лишь силуэты. В центре комнаты бурлила толпа. Тачихара о чём-то оживлённо говорил с высоким, рыжеволосым мужчиной, чьи черты скрывал полумрак. Масао, с улыбкой, напоминающей маску, уже успел прижаться к одной из девушек, обнажённой настолько, что Акутагава отвёл взгляд. Но это не помогло. Картинки всё равно мелькали перед его глазами, вспыхивая словно кадры из фильма ужасов. Все они были слишком громкими, слишком близкими, слишком... чуждыми. Он чувствовал себя запертым в собственном теле, которое отказывалось подчиняться. Мир вокруг превратился в жуткий калейдоскоп, и с каждой секундой он лишь глубже утопал в нём, как в ночном кошмаре, от которого невозможно проснуться. Акутагава, погружённый в собственные мысли, вдруг ощутил резкий, почти болезненный разряд по спине. Казалось, будто его ударило током. По телу моментально пробежали мурашки, мышцы напряглись, как перед неизбежной угрозой. Резко обернувшись, он встретил взгляд человека, который посмел дотронуться до него. Это была девушка. Одна из тех, кто носил вызывающие, открытые наряды, отчего её присутствие вызывало у него не просто раздражение, а физическое отвращение. Несколько гостей в комнате обернулись на эту сцену, кто-то даже усмехнулся. Тачихара, конечно, не удержался и присвистнул. Акутагава почувствовал, как его гнев закипает всё сильнее, почти задыхая его. Он хотел бы стереть её с лица земли. Не думать. Не чувствовать. Просто сделать так, чтобы она исчезла. Всё внутри него будто перевернулось. Его трясло от злости и отвращения. Эта девушка была для него воплощением грязи, которую он так ненавидел. Ему казалось, что по коже ползают невидимые насекомые, от которых невозможно избавиться. Грудь сдавило, будто его самого вытолкнули на всеобщее обозрение, словно он стал мишенью. Не выдержав, он грубо оттолкнул её. Та покачнулась, а он, даже не глядя на её реакцию, стремительно вышел из гостиной, пробиваясь через толпу гостей. Его голова гудела, руки подрагивали. Он слышал позади смешки, чувствовал взгляды, которые, как ножи, впивались в спину. Каждый шепот казался насмешкой, каждый поворот головы — осуждением. Так он и ожидал. Конечно, всё должно было быть именно так. Всё равно, кем бы он ни пытался казаться, на него смотрят одинаково — как на чужого, как на недостойного. Когда он, наконец, оказался на кухне, она была пуста. Одна из нескольких на этой вилле, и, к счастью, эта была пустой. Он закрыл за собой стеклянную дверь, механически проверяя, что она не откроется, и, тяжело выдохнув, опёрся на ближайший стол. Ладони сжались так, что ногти впились в кожу, но это не помогло. Пот катился по вискам, губы пересохли, а в голове звучала только одна мысль: это невыносимо. Всё происходящее — его худший кошмар, ставший реальностью. Он вытер лицо, смахивая пот, но ощущение липкости и грязи не уходило. Внутри всё горело. Всё было так, как он и ожидал, но легче от этого не становилось. Наоборот, это только сильнее давило. Казалось, что стены кухни вот-вот сомкнутся вокруг него, задавив, оставив одну пустоту. Ему было тошно — от людей, от себя, от всей этой ситуации. Дверь отворилась с едва уловимым скрипом. Но он даже не обернулся. Сейчас это было выше его сил, выше его внимания. Его руки слегка дрожали, а дыхание сбивалось, словно что-то внутри разрывалось пополам. Он медленно повернул кран, и ледяная вода больно ударила в лицо, смешиваясь с жаром подступающей паники. Вода стекала вниз, капли холодом касались шеи, но это не помогало — его мысли были беспорядочны, а пульс неумолимо гулко отдавался в висках. Дверь за ним тихо закрыли. Музыка, глухо доносившаяся из-за стен, немного стихла, но этого едва хватало, чтобы почувствовать хоть намёк на тишину. — Не хмурься так, а то от морщин будешь мучаться, — раздался насмешливый голос, пропитанный сарказмом и лёгкой издёвкой. Его тело мгновенно напряглось. Каждая мышца, каждый нерв будто обернулся в тончайшую нить, готовую порваться от любого неосторожного движения. Звук этого голоса, его интонация, этот игриво-расслабленный тон — слишком знакомо. Слишком. Он не хотел оборачиваться. Не мог. И всё же, будто под гипнозом, медленно повернул голову. И это был он. Тот самый человек. Тот незнакомец, которого он видел всего лишь раз, но чей образ врезался в сознание так глубоко, будто был частью его самого. Тот, кто на несколько секунд захватил его мысли, а потом остался в них, как шрам. Его лицо озаряла ухмылка, одновременно завораживающая своей смелостью и отталкивающая своей дерзостью. "Дазай Осаму" — имя, прозвучавшее в его голове, словно эхо, и тут же окутывающее всё вокруг своей странной аурой. Сердце забилось так, будто хотело вырваться наружу. Слова застряли в горле, будто кто-то завязал тугую петлю. Горло пересохло до боли, и дыхание прерывисто хватало воздух, словно он внезапно забыл, как правильно дышать. Он смотрел на него, но ничего не мог сказать. Глаза, где-то между страхом и болезненным восхищением, казалось, выдавали всё, чего он так отчаянно хотел скрыть. Волосы шатена были взлохмачены, почти дикие, как если бы его только что высушили феном, но не слишком аккуратно. В отличие от их первой встречи, теперь они больше не были сальными и не вызывали отвращения, наоборот — они были живыми, немного небрежными, но… притягивающими. Как и его внешний вид. На нём была кожаная куртка, которая сидела идеально, почти угрожающе обвивая его плечи, а под ней черная майка, обтягивающая его тело, словно готовая отдать его взгляду в любой момент. Он был всё тот же — небрежный и немного бескомпромиссный, но теперь эта небрежность была окутана чем-то другим, чем-то едва ли не гипнотическим. Всё было одновременно привлекательно и опасно. Акутагава не мог вымолвить ни слова. Его мысли путались, едва успевая следить за тем, что происходит. Он был в ужасе от этого странного, почти магического чувства, которое овладело им. Это было слишком резко, слишком внезапно. Он не ждал его здесь, не хотел видеть его вообще. Почему это случилось? Почему здесь, почему с ним? В голове было лишь одно тревожное чувство — Что мне теперь делать? Он не знал этого человека. Всё, что у него было — имя, которое звучало так чуждо и тревожно, как если бы оно вообще не принадлежало никому. И вот он стоял перед ним, и это было всё, о чём он мог думать, стоя в этой туманной, нелепой реальности, где его собственные мысли и ощущения казались чуждыми, далекими и несправедливыми. Акутагава резко прикусил внутреннюю щеку, ощущая боль, пытаясь хоть как-то держать себя в руках. Он набрал воздуха, и его дыхание сорвалось, почти как сдавленный стон, прежде чем он выдавил слова: — Тебя зовут Дазай? Дазай Осаму? Его голос был хриплым, как будто даже звуки, которые он издавал, сопротивлялись ему. Он сам был удивлен, что смог произнести это имя. Это было как проклятие, которое срывается с языка, как безумие, на которое ты не решаешься, но всё равно проговариваешь. Дазай слегка приподнял брови, его лицо не выражало ничего, кроме лёгкой иронии. Но эта ирония была тем, что заставляло Акутагаву чувствовать, как его сердце сжимается, а изнутри поднимался холодный страх. Его фальшивое удивление было как острие ножа, которое мягко, но с холодной точностью вонзается в самые уязвимые места. — Ах, ты запомнил? Как трогательно, — его голос был мягким, как шелк, но за этим шелком скрывалась опасность. Слегка наклонив голову, он смотрел на Акутагаву, как если бы тот был не более чем предметом для оценки, для его игры, его желания. Он внимательно осмотрел Акутагаву, и этот взгляд, с каким-то оценивающим интересом, будто разжевывал его изнутри, сделал так, что Акутагава почувствовал, как его тело напрягается, как будто готово исчезнуть, раствориться, но не в том спокойном, успокаивающем смысле. Это было чувство, будто он стоял на краю пропасти, и каждый его шаг мог быть последним. Он снова потерял ощущение реальности. Что происходит? Почему всё так неестественно? Почему не дома, в своём привычном, закрытом мире? Почему в этот момент, с этим человеком? Акутагава не знал, что сказать. Он привык быть тихим, неприметным, скрытым за стеной молчания, но теперь эта стена рушилась, и слова не поддавались. Его мысли переполнились страхом и тревогой. Он внезапно вспомнил своих родителей — их яростные взгляды, слова, которые разрывали его изнутри. Что они скажут, когда он вернется? Он знал, что его ждет наказание. Какая-то угроза в воздухе была так очевидна, что его сердце начинало биться быстрее. После тех криков, после тех ссор, какой идиот отправляется на чёртову вечеринку, да ещё и в такую ночь? Это безумие. Но что если он не вернется домой? Что если всё закончится здесь, прямо сейчас, из-за этого странного, непредсказуемого парня, который стоит перед ним, с этой угрожающей улыбкой и взглядом, который может разорвать его на части? И вот, когда всё, что он чувствовал, стало невыносимым — эмоции, страх, нервозность — вдруг всё исчезло. Как дым, как прах, который мгновенно растворяется в воздухе. Это было как резкое поглощение туманом, как исчезновение в бездне, где его страхи больше не существовали, где каждое чувство потеряло смысл. Внезапно он осознал, что уже не дрожал. Не нервничал. Губы больше не сжимались от боли, и взгляд уже не уклонялся. Всё исчезло, оставив за собой пустоту, в которой не было ни страха, ни смущения. Что это было? Почему вдруг он так успокоился? Почему этот парень больше не казался таким пугающим? А затем всё стало странным и каким-то отстранённым, как если бы реальность начала скользить, как песок через пальцы. Он стоял, и вдруг всё вокруг стало менее важным. Он не чувствовал этого напряжения, этой жгучей неловкости, которая раньше пронизывала его каждый взгляд. Он словно оказался в каком-то другом месте, где его тело и сознание больше не поддавались тому, что происходило здесь, в этой кухне. Дазай, будто не замечая, как Акутагава вдруг погружается в свои мысли, продолжал свою игру. Он лениво, с почти театральным изяществом, протянул руку к полке и вытащил банку пива. Это было как небрежное, но безумно элегантное движение, которое нарушало всю атмосферу, всё, что оставалось от их странного общения. Дазай открыл пиво с таким жестом, как будто он был не здесь, а в другом мире, где ему не приходилось беспокоиться о том, что думают другие. Он отпил глоток, и это было как будто он делал это не потому, что хотел пить, а потому что просто мог. Откинувшись спиной к двери, он снова посмотрел на Акутагаву с каким-то почти ленивым интересом. — Ох, знал бы ты, каково это работать в этом чёртовом магазине! — его голос звучал нарочито театрально, с оттенком фальшивой обиды, будто он был актером на сцене, разыгрывающим свою роль. — Таким соплякам, как ты, так повезло! Сидите за партами, открываете рот и ничего не делаете! — он взмахнул руками, и его лицо приняло выражение почти драматической тоски, но в этом была какая-то скрытая издевка, а может быть, даже искренняя ирония, что заставляло Акутагу потерять терпение. Это было как игра. Игра, которую Дазай разыгрывал с ним, как с игрушкой, не задумываясь о том, что этот мальчик, перед которым он стоит, может быть не готов к таким играм. В его словах было что-то не просто издевательское, а ещё и насмешливое. Это было как испытание, которое Акутагава не знал, как пройти. Дазай превращал его в объект для развлечений, из которого можно извлечь максимум, не думая о последствиях. И вот это ощущение, это яркое раздражение, которое вдруг заполнило Акутагаву, было почти физическим. Его желание врезать ему прямо в лицо было столь сильным, что казалось, оно могло расплестись по его венам, растекаться, как ядовитое чувство, от которого невозможно избавиться. Он хотел кричать. Хотел сказать что-то, что поставит всё на свои места. Но вдруг осознал, что он не может этого сделать. Это была не просто злость. Это было осознание, что Дазай, в своём странном, почти безумном существовании, превращал его жизнь в настоящий хаос. Он ломал его привычный мир, его одиночество, его страхи. В этом человеке было что-то, что заставляло его разрушать свои границы, но не в том смысле, как он привык, а гораздо более болезненном. Он не был готов к этому. Он не был готов к тому, чтобы кто-то настолько легко, без всякого уважения, без всякой заботы о нём, мог уничтожить его покой. Это было слишком. Вся эта буря эмоций, которая теперь царила в его голове, была для него как ураган, который просто не даёт тебе времени на то, чтобы подумать, осознать. Но это было невыносимо. Слишком много. И Акутагава понял, что его жизнь, всё, что он знал, больше не будет таким. — Как раз-таки ты, походу, и был тем самым учеником, который сидел за партой с открытым ртом, учитывая, где ты работаешь, — прошипел Акутагава, но эти слова не имели того яростного всплеска, который могли бы вызвать в его душе. Он говорил это с ленивым оттенком, словно не хотел вмешиваться в эту дурацкую игру, но всё равно злился, потому что именно сейчас, в этой мгновенной тишине, его раздражение выливалось в голосе. Это был как бы тот момент, когда ты сам не хочешь быть втянутым в какую-то дурь, но уже не можешь остановиться, потому что слишком поздно. На его слова, конечно же, Дазай никак не отреагировал, как Акутагава и ожидал. Всё, что тот сделал, — это слегка прищурился, словно на мгновение оценивая его, а потом с ехидной улыбкой медленно провёл взглядом по его фигуре. Слишком вальяжно, слишком уверенно, чтобы не дать почувствовать, как его насмешливый взгляд пронзающий, как игла. В его глазах не было ни капли злости — было что-то холодное, что-то заставляющее чувствовать себя слишком малым, чтобы понимать его, чтобы справиться с этим взглядом. — Хэй, Мальчишка! Со взрослыми так не разговаривают, тебе сколько лет хоть? — произнёс он с излишней наигранной обидой, его голос как будто скользил по коже, едва касаясь, но оставляя за собой ощущение странной угрозы. Однако всё равно, на его лице играла та же бессмысленная, глупая улыбка, которая просто выворачивала Акутагаву наизнанку, раздражая до невозможности. Акутагава стоял, его тело было напряжено, словно струна. Он не знал, почему этот человек вызывает в нём такой непередаваемый дискомфорт. Дазай был магией, манящим и туманным, как загадка, которую невозможно разгадать, как древний текст, который хочется понять, но никогда не получаешь полного ответа. Все его действия были осознанными, как будто он хотел, чтобы Акутагава обжигался на этом огне, на этой невыразимой беззаботности, что скользила вокруг него. Видя, что Дазай всё ещё сдерживает этот бестактный смех, Акутагава не смог не ответить. Он скользнул взглядом по его фигуре, осматривая его, словно Дазай был просто очередным объектом, который нужно было проанализировать, несмотря на то, что этот объект был слишком сложным для того, чтобы на него можно было смотреть просто так. С раздражением, он покрутил ключи в руках, ощущая, как металл холодно касается пальцев. Это было успокаивающим, но одновременно тревожащим — в его пальцах, как в самом теле, чувствовалась некая напряжённость, готовность к действию. После молчания, которое тянулось между ними, Акутагава произнёс, еле сдерживая свой гнев и в то же время странное ощущение утраты контроля: — Мне шестнадцать. И зовут меня Акутагава Рюноскэ, а не "мальчишка".— слова выходили не так резко, как он хотел, а скорее… сдержанно, но с каким-то внутренним, почти примирённым напряжением. Он не знал, почему говорил это так спокойно, как будто всё это было ненастоящим, игрой, которая не имеет значения. Это было словно признание того, что он не знает, как быть с этим человеком, как развернуть себя внутри этих странных ощущений, которые вызывал Дазай. Дазай, явно не испытывая особой тревоги или злости, лишь усмехнулся и с лёгким тоном произнёс: — Ах, мне вот двадцать два. Ну и как тебе, малыш? — сказал он с таким беззаботным, весёлым настроением, словно это было не просто утверждение, а некое утверждение о превосходстве, как будто разница в возрасте — это всё, что стоило знать в их взаимодействии. И его глаза блеснули, когда он сказал эти слова, словно игриво подкидывая очередной вызов. Его улыбка не была игривой в том смысле, как хотелось бы, а скорее... издевающейся, как у кошки, играющей с мышью, которая понимает, что она может уйти в любой момент, но с удовольствием остаётся рядом, наблюдая. Но в этот момент что-то в его взгляде сменилось. Как будто его лицо стало немного более холодным, и вся его весёлая наружность исчезла, оставив вместо этого что-то глубокое и совершенно чуждое. Это был взгляд, который не просто осматривал, а буквально проникал сквозь тебя, словно он видел в тебе все твои слабости, все твои пороки. И Акутагава почувствовал это — холодный, пронизывающий взгляд, как ледяной ветер, что застыл на его коже. Это было настолько острое и холодное, что даже дыхание словно прерывалось на мгновение. В этот момент Акутагава почувствовал, как внутри него нарастает тревога. Он почувствовал, как его сердце чуть быстрее забилось, как будто этот взгляд вытягивал из него всё, что было скрыто глубоко внутри. Акутагава знал, что что-то здесь не так, но он не мог понять, что именно. Он просто стоял, глядя в эти глаза, которые казались пустыми и бесконечно холодными, как зима, и не мог избавиться от чувства, что он подвергается какому-то испытанию, как будто бы каждый его шаг и каждое слово сейчас играют роль в какой-то нечеловеческой игре, и он не знает, будет ли он в ней победителем или же это просто ловушка. Его пальцы нервно скользнули по ключам, и он почувствовал, как его грудь сжалась, дыхание стало тяжёлым. Он постарался собраться, но тревога продолжала разрастаться внутри, и казалось, что с каждым мгновением это чувство становилось только сильнее. Но его взгляд, хотя и не был яростным, оставался напряжённым, почти отчаянным, как будто Акутагава пытался найти какой-то способ оттолкнуть это ощущение, но оно не уходило. Дазай словно был бездонной пропастью, в которую он мог бы провалиться. Дазай медленно, не спеша, начал приближаться к Акутагаве, и тот почувствовал, как его сердце бьется всё быстрее. Его тело напряглось, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Рука, держащая ключи, сжалась ещё сильнее, пока металл не вдавился в кожу. Этот поступь Дазая был странным и уверенным, почти неизбежным. В какой-то момент Акутагава почувствовал, что он просто не может отступить, не может убежать — он должен стоять и смотреть в его глаза. Но почему-то этот взгляд Дазая казался холодным, пустым и неудержимым, как самая глубокая пропасть. Когда Дазай подошёл так близко, что их колени слегка соприкоснулись, Акутагава почувствовал, как будто земля под ногами качнулась. Он инстинктивно сделался ещё напряжённее, ещё более зажато. Его дыхание стало немного тяжелее, а грудь сжалась, будто из неё вытягивали всё дыхание. Он стоял, не отводя взгляда, несмотря на всю внутреннюю боль и протест. Почему-то ему казалось, что если он отведет взгляд, он проиграет, а проиграть он не мог — слишком много было на кону, даже если сам он не мог точно объяснить себе, что это за "ставки". В лицо ему пришла волна тепла, когда Дазай приблизился ещё на сантиметр. Он почувствовал его дыхание, его запах — это всё казалось настолько близким, что стало почти невозможно сосредоточиться. Взгляд Акутагавы застыл в глазах Дазая, пытаясь не выдать того, что происходило внутри. Но его сердце теперь билось не просто быстро — оно колотилось так сильно, что казалось, он вот-вот потеряет контроль. Затем, когда Дазай, казалось, с улыбкой шепнул ему эти слова — так близко, что почти касался губами — Акутагава ощутил, как холодный комок тревоги в его груди стал ещё больше, заполнив весь его внутренний мир. "Хочешь попробовать алкогольный напиток?" — эти слова звучали спокойно, без всякой эмоции, как будто Дазай просто рассказывал о чём-то обыденном. А для Акутагавы это было невыносимо. Вопрос этот казался так абсурдным в контексте их столкновения, что это вызывало лишь раздражение, а в то же время чувство отстранённости. Дазай не ждал ответа, не требовал ничего. Всё это было частью игры, в которой Акутагава, похоже, не знал правил. На его губах играла лёгкая улыбка, а сам он оставался абсолютно спокойным. Он был как водяной змей — спокойный, скрытный, и готовый впиться в свою жертву, не показывая ни малейшего признака волнения. Никаких эмоций. Это было странно, почти пугающе, как если бы Дазай был пустой оболочкой, в которой не было ни страха, ни желания. Просто присутствие. Для Акутагавы это было слишком. Всё его тело напряглось, ощущая раздражение, беспокойство и даже некое отвращение. Он чувствовал, как его гордость ломается, а его внутренний мир сжался. Ему не нравилось, что этот человек был настолько близким, что его тёплое дыхание касалось его кожи, что его слова звучали настолько чуждо и холодно. Но несмотря на всю боль и неловкость, он не мог отвести взгляд. Ему хотелось что-то сказать, но он знал, что его слова не смогут изменить ничего. Он был пленён в этой ситуации, как в сети, которую сам же и заплёл. Весь этот вихрь эмоций был ужасен. Каждый момент с Дазаем ощущался как буря, которая яростно переворачивала все внутри Акутагавы, но в то же время оставляла его с ощущением полного беспомощного присутствия. В каждой частице его тела жгучее напряжение, которое не отпускало, как железные цепи, сжимающие грудную клетку, не давая вздохнуть спокойно. Всё началось с той чертовски близкой встречи, когда Дазай приблизился настолько, что их колени соприкоснулись. В тот момент Акутагава почувствовал, как его собственное тело сжалось, как будто что-то внутреннее попыталось вырваться, но не могло. Он не знал, что чувствует. Напряжение, страх, раздражение — всё переплелось в его груди, переполненной чем-то тяжелым и невыносимым. В его глазах мелькала ярость, когда Дазай, этот человек с бесконечным спокойствием и уверенностью, стоял перед ним, не отводя взгляда. Акутагава ощущал, как его гордость ломается под давлением, но он держал себя, не позволяя этому человеку увидеть, что он вызывает в нем эту дрожь. Он сжимал ключи в руках, а пальцы впивались в металл, пока не почувствовал, как боль проникает в его кожу. Он всё ещё пытался оставаться спокойным, но каждое слово Дазая проникало в его сознание, нарушая этот покой, который он так старался поддерживать. И когда Дазай, казалось, отошёл и решил разрядить атмосферу своим смехом, когда взъерошил волосы и подшутил — все, что почувствовал Акутагава, было почти физическим ударом. Это было как холодный поток воды, который резко обрушился на его лицо. Эмоции резко менялись — раздражение превращалось в нечто другое. Но этого он не ожидал. Этот смех, эта язвительная шутка — она порвала его внутреннюю гармонию, оставив лишь чувство пустоты, которое заполнило его. Смех Дазая был как яд. Он ощущал, как этот человек просто подшутил над ним, над его нервами, играя с ним как с игрушкой. —Шучу-шучу, малец. Какой тебе там алкоголь, ты от соски только-только отвык Эти слова, произнесённые так невозмутимо, словно это было самым нормальным делом в мире, наполнили Акутагаву ощущением обиды и безысходности. Всё это было настолько неожиданно, что ударило по нему сильнее, чем если бы Дазай просто ударил его. Гнев моментально вспыхнул в Акутагаве. Он чувствовал, как его челюсть сжалась, как это раздражение зреет внутри, постепенно переходя в ярость. Каждый сантиметр его тела напряжён, каждое движение кажется слишком медленным. Он хотел кричать, хотел что-то ответить, но слова застревали в горле, не в силах вырваться наружу. Он не мог понять, почему он всё ещё стоит, почему он не уходит, почему этот человек с его язвительным, но в то же время не обращающим внимания на него, поведением, вызывает в нём такую бурю. Это было так чуждо, так трудно воспринимаемое. Но в то же время, что-то другое, более странное, что-то более глубокое заставляло его не отвести взгляд. Эта абсолютная уверенность Дазая, эта его игра с ним, с его нервами — она притягивала, как магниты. Акутагава чувствовал, как его тело снова сжалось, когда Дазай вновь позволил себе посмеяться, словно он просто заново уничтожал всё, что оставалось в нём целым. Эта лёгкость, с которой Дазай играл с ним, была одновременно мучительной и притягательной. И не от того, что он не мог ответить, а от того, что был замкнут в этой борьбе за контроль. Как-то в эту секунду, его гордость и ярость мешались с чем-то иным — он не мог этого понять. Его эмоции переворачивались. Он ненавидел то, что Дазай заставляет его чувствовать. Но в какой-то момент, при всей его борьбе, он осознал, что он не мог не испытывать что-то ещё. Возможно, это был интерес, возможно — нечто иное. Но даже эти мысли быстро ускользали, не давая ответа на мучительный вопрос, почему он не мог просто уйти. Акутагава замер, не зная, что ответить. Внутри что-то всколыхнулось, как буря, но ему не хватало слов, чтобы это выразить. Съязвить? Посмеяться? Сделать вид, что ему всё равно, но сердце рвалось от какого-то странного, почти болезненного напряжения. Он чувствовал, как его грудь сжимает неведомая тяжесть, когда у него не было возможности выбрать, как реагировать. Но прежде чем он успел сформулировать ответ, в кухню ввалились две девушки, пьяные, почти теряющие контроль. Из приоткрытой двери снова ворвалась музыка — теперь она была гораздо громче, громким, тяжелым потоком, который заполнил всё пространство. Беспокойный грохот, отчётливо слышный даже сквозь эту закрытую кухню. Всё вокруг было искажено этим звуком, и, казалось, мир вокруг терял чёткие контуры. Девушки не обращали внимания ни на что, целуя друг друга с такой страстью, как будто ничего больше не существовало в этой комнате. Их тела сливались в этот поцелуй, их губы встречались и терялись, гладили друг друга, и в этом не было ни стеснения, ни осознания присутствующих. Это было нечто чуждое и в то же время как будто совсем рядом, нарушающее всё, к чему Акутагава привык. Это было слишком. Каждое их движение вызывало в его груди пульсирующее чувство отвращения, сжатое до боли. Дазай, наблюдая за происходящим, присвистнул. Его смех был лёгким, непринуждённым, как будто он не замечал всей тяжести ситуации. Он повернулся к Акутагаве, его взгляд был дерзким и игривым, его улыбка едва заметно играла на губах. — Что такое, малыш? — с вызовом и лёгким любопытством произнёс он, как будто сцена, которую они оба только что стали свидетелями, была для него просто частью какого-то абсурдного спектакля. — Хочешь, как они? — продолжил он, не скрывая усмешки, но в его голосе звучала эта странная лёгкость, как будто он никак не мог понять, что происходящее за пределами его шуток — это не что-то смешное. Это нечто настоящее и, возможно, даже угрожающее. Акутагава почувствовал, как его тело напряглось, как каждое слово Дазаю было острее ножа. Он не мог отвести взгляд, но в его груди бушевала буря — отвращение, гнев, растерянность. Всё сливалось в один обрывочный поток, из которого не было выхода. Рюноске уже не знал, как справляться с этим. Всё вокруг казалось ему каким-то кошмаром, смазанным, как будто в реальной жизни не было места таким извращениям. Здесь был этот безумец — Дазай Осаму, стоящий рядом и наблюдающий за сценой с каким-то злым, почти радостным интересом. Перед ним были девушки, пьяные, бесстыдно зажимавшиеся друг к другу, не замечая ни их присутствия, ни всего остального мира. Это было слишком. Отвращение сжигало его изнутри. Он чувствовал, как его нервная система сдает. Руки дрожали, а в голове всё расплывалось. Он выхватил телефон, стараясь не смотреть на этих людей, но его пальцы дрожали так сильно, что едва могли попасть по нужным кнопкам. Он набрал номер Тачихары, но связь не установилась. Это была последняя капля. Кажется, не было спасения. Отчаяние охватило его целиком, растекаясь по венам, как лавина. Но Дазай, этот чёртов псих, стоял рядом, не смущаясь, наблюдал. Его взгляд был всё тем же, полным веселья и холодной любознательности, как будто перед ним не человек, который сейчас едва держится, а просто очередной зрелищный эпизод. Тело Акутагавы начало поддаваться панике. Он ощущал, как жар расползается по его коже, а голова тяжелеет. Внутри что-то сжалось до боли. Маленькая струйка крови незаметно начала течь из его носа. Он почувствовал, как глаза затуманиваются, а мир перед ним начинает расплываться, как в плохом фильме. Это снова было. О чёрт, только не это. Только не снова. Он старался собраться, пытался удержаться, но всё чаще сжималась его грудная клетка. Постепенно он терял силы, его тело не слушалось. Боль в голове становилась невыносимой, а веки как будто уже сами собой начали опускаться. Он понял, что не успеет больше удержаться. Он медленно, как будто теряя контроль, опустился на пол, чувствуя, как холод пробирается до костей. Ему казалось, что вся его жизнь сейчас уходит в темноту, и в этом мгновении ему было всё равно.