Глава 25

      Ран пренебрегал тишиной виброзвонка, и вновь комнату оглушил его резкий, фабричный рингтон. Звук, который он упорно отказывался менять.       Санзу. Опять Санзу. Тень раздражения скользнула по лицу Хайтани, выдавая его нежелание слышать этот голос именно сейчас. Сакура, с едва заметной гримасой, отвела взгляд, но Ран чувствовал, как она, затаив дыхание, ловит каждое его слово.       Когда разговор оборвался, тишина вновь навалилась на комнату, лишь ровное дыхание Риндо вносило слабый оттенок спокойствия.       — Санзу нашёл флешку. Окомото больше не нужна.       — Ты даже не попросишь у неё прощения?       — За что? — с ледяным сарказмом отозвался Ран.       — Ты сломал жизнь её отцу.       — Он был достаточно взрослым, чтобы понимать последствия. Все, кто имеет дело с «Бонтен», знают, что долг будет взыскан любым способом.       Сакура замолчала, в памяти всплыли его слова на заброшенном заводе, после той ужасной расправы. Она начинала понимать его жестокую философию: либо они, либо ты. Но вместе с пониманием росло и отторжение. Как можно жить, неся в себе этот груз? Невозможно постоянно бороться с ужасом. Её охватывал леденящий страх: а что, если она станет такой же?       Сначала, возможно, она будет терзаться угрызениями совести, закрывая глаза на их преступления. Потом привыкнет к этому. А затем и вовсе перестанет видеть разницу, махнет рукой и примет их мир как должное.       Ран, тем временем, вышел из комнаты, направляясь к «Нурарихён». Он решил действовать открыто, нагло, с той дерзкой самоуверенностью, которую могли себе позволить только в «Бонтен».       Его взгляд скользнул по Сакуре, но она поспешно отвела глаза, словно боясь выдать свои чувства. Он откашлялся и, не проронив ни слова, вышел. Из коридора донёсся его голос, отдававший приказы подручным Санзу, тем, кто выбивал показания из её подруги.       — Избавьтесь от неё.       Потом — шаги, удаляющиеся в направлении выхода, затихли. И выстрел. Сакура не нашла в себе сил выглянуть из комнаты. С леденящим душу спокойствием она закрыла дверь, чтобы не увидеть безжизненное тело подруги.        Решение уйти — не акт предательства, а отчаяния. Её чувства к Риндо не выказывали никакой взаимности. Это угнетало её. Она не видела разницы между собой и любой другой. Возможно, это детская позиция, но любимый человек всегда особенный.        Она смогла признаться самой себе, что слишком слаба для мира преступности, в котором всю жизнь провели Хайтани. Они выросли разными людьми, и именно это Сакуре это не помогало принять решение в их пользу.        Рин лежал беспомощный и уставший, но даже не представлял, что, когда он проснется, поймёт, как будет тяжело принять расставание.        Время было бесценным. Ведь именно сейчас между компаниями была заминка, в которую Амори могла успеть убежать.        Сердце Сакуры болезненно сжалось, когда она застыла у кровати спящего Риндо. Его лицо, такое умиротворенное и безмятежное, казалось чужим, словно тяжкий груз «Бонтена» отступал во сне, оставляя лишь тень прежней суровости. Этот образ, она знала, врежется в память, как луч света, пробивающийся сквозь густую тьму.        Сакура замерла, сердце бешено заколотилось. Она осторожно подняла взгляд. Его веки с усилием приоткрылись. Взгляд был мутным, не сфокусированным, но он смотрел в ее сторону.       Сквозь ватную пелену сна и слабости пробился сигнал: она здесь. Почему? Что происходит? Ее лицо... Напряжено. Не так, как обычно. Что-то не то.       Ком встал у нее в горле. Она не могла пошевелиться, не могла вымолвить ни слова. Его пальцы слабо сжали ее руку в ответ — едва ощутимое движение.       — Риндо… — Не решаясь начать, сказала Сакура. — Мне нужно уйти. Навсегда.        Держись... Спроси... Тяжело. Чертовски тяжело. Почему она молчит? Говори же! На каких, к черту, основаниях она вообще что-то решает? Ничего не сказала... Ни слова. Это... раздражает. Сильно раздражает.       Его губы шевельнулись, как будто он пытался что-то сказать. Но из горла вырвался лишь прерывистый, хриплый вздох. Веки задрожали, снова тяжелея.       Двинься! Хотя бы звук! Ничего... Ни хрена не получается! Беспомощный... Как ребенок. Черт! Она уходит? Чувствую... Похоже на прощание. Но ПОЧЕМУ?!       — Прости меня, Риндо, — прошептала она, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, глядя на его беспомощную попытку проснуться. — Прости, что не могу остаться. Прости за слабость...       Она знала, он слышит сквозь сон. Ее слова звучали приглушенно, но были узнаваемы.       Слабость? Чью? Ее? Мою? Прости? За что прости? Останься! Просто останься! Глупости какие-то... Ничего не понимаю. И почему я... почему не могу даже пальцем пошевелить как следует?! Ругаю себя... Чертов слабак... Сейчас... прямо сейчас... все рушится... и я... лежу...       Его взгляд, полный неясной тревоги, медленно потух. Пальцы в ее руке ослабели. Он снова погружался в глубокий сон. Последнее, что он ощутил, прежде чем сон окончательно сомкнул его веки, это тепло ее ладони и влагу слезы на своей коже.       Ее слезы... Уходит... Ничего... не... успел... Почему...?        — Ты достоин счастья, которого я не смогу тебе дать, — успела добавить Сакура, видя, как его дыхание становится ровным, а лицо вновь обретает спокойствие сна.       Она осторожно перебирала его ладонь, пытаясь запомнить ее форму, даже грубость кожи. Вспомнились моменты, когда эта рука держала ее, защищала. Боль сжала сердце, но она сглотнула слезы.        «Теперь точно нельзя, чтобы он проснулся», — подумала она с горькой решимостью.        «Я никогда тебя не забуду, Риндо», — мысленно продолжила она, глядя на его спящее лицо.        С тяжелым сердцем Сакура отпустила его руку. Связь между ними рвалась, как тонкая нить, обрывающаяся навсегда. Их жизни разойдутся, и с этим нужно смириться.       В последний раз взглянув на его спящее лицо, Сакура поднялась и, стараясь не издать ни звука, вышла из комнаты. В её сердце осталась лишь слабая надежда на то, что когда-нибудь, в другой жизни, они смогут быть вместе, без страха и боли, в мире, где любовь сильнее ненависти.       Она ушла безвозвратно. Когда вернулся Ран и увидел на полу лежащий пистолет, то стало ясно: она не вернется. Сбежала. В нем что-то надломилось, но его непроницаемое лицо осталось таким же. Он подобрал оружие и положил его на тумбу рядом с койкой Риндо.               Пролетели два года. Сакура, благодаря упорному труду, получила грант на бесплатное обучение в Канаде. Ее горизонты расширились, а амбиции стали смелее. Прошлое, связанное с «Бонтен», словно тень, преследовало её: пропуски занятий, инцидент с полицией, да и сама мысль о связи с руководителями преступной группировки не вызывала восторга у учебного отдела.       К удивлению, после её прощания все как будто забыли о её знакомстве с Хайтани. Это позволило Сакуре вернуться к учебе и показать себя с лучшей стороны.       Теперь, вдали от дома, жизнь Сакуры постепенно налаживалась. Она жила практически беззаботно: новые друзья, перспективная стажировка с хорошей оплатой, увлекательная учеба.       Выйдя из библиотеки, где она усердно занималась английским, Сакура услышала знакомый голос. Амори знала английский со школы, но общение с носителями языка было совсем другим уровнем.       — Эй, Сакура!       Компания из пяти смеющихся друзей догнала её.       — Мы сегодня в кафе собираемся. Пойдешь с нами?       — Ой, простите! — Сакура слегка поклонилась. — У меня накопились дела, нужно закрыть вопросы с конспектами. Эли, не обидишься?       — Потому что не надо откладывать домашку, чтобы потом жопу не рвать в конце семестра.       Амори скромно улыбнулась, пока друзья дружно смеялись. Она старалась верно перевести все на родной язык.        Тут парень словно вспомнил о чем-то и достал книгу из рюкзака.       — Кстати, спасибо, возвращаю. Мураками и правда круто пишет.       Амори улыбнулась и взяла «Норвежский лес» из рук друга.       — А кто-то говорил, что повседневность — это скучно, — с улыбкой поддела Сакура.       Эли и еще одна подруга обменялись хитрыми взглядами.       — Ну, и как с тем парнем? Вы сходили на свидание?       — Сходили.       Парни закатили глаза и с деланым видом отошли в сторону, закуривая сигареты и обсуждая предстоящий зачет.       — Ну, и как прошло?       — Сказал, что мы обязательно встретимся еще раз, — Сакура нахмурилась и раздраженно добавила: — И больше не писал. Нельзя сразу сказать, что я не нравлюсь? Зачем этот цирк устраивать?       Эли переглянулась с блондинкой Дженни.       — Дженни, это уже начинает походить на закономерность.       — Ты что на свиданиях делаешь? Рыбу для суши ловишь? — поинтересовалась Дженни.       Сакура легонько толкнула подругу локтем в плечо. Затем она посмотрела на Эли и сказала:       — Намекни своей подружке, что не все японцы только и делают, что едят суши. Я их вообще терпеть не могу из-за нори.       Дженни не стала спорить и вернулась к теме.       — Шестое свидание и шестой раз тебя отшивают. Это уже забавно.       — Ухахатбл просто, — с кислой миной произнесла Амори.       — Просто не твой человек. Ладно, мы пойдём, а тебе удачи.       Парни подняли руки в знак прощания и ушли вместе с девушками. Амори выдохнула с облегчением. Общение на английском, хоть друзья и старались говорить медленнее, все равно требовало усилий и напряжения.       По пути домой Амори любовалась цветущей весенней сакурой. Деревья были щедро усыпаны цветами, и легкий ветер срывал лепестки, которые, кружась в воздухе, медленно опускались на землю, словно хлопья снега. Это было невероятно красиво.       После того как Сакура исчезла, жизнь в «Бонтене» снова затянулась в знакомую, жесткую узду правил. Риндо чувствовал ее уход как настоящий удар под дых. Он злился на Рана — тот упустил контроль, дал ей уйти. Хотя о предательстве со стороны Сакуры не могло быть и речи. Они оба знали это до костей. Она была своей, их Сакурой.       Риндо любил ее. По-настоящему. Ее простодушие, ее прямоту — все это было для него единственным глотком чистого воздуха в его темном мире. Теперь оставалась пустота. Когда ему привозили отчеты из Канады, он листал их, стараясь не задерживаться на фотографиях. Но иногда взгляд цеплялся: вот она смеется с кем-то новым. И тогда в груди разгоралась жгучая, глупая ревность. Он тут же давил ее, напоминая себе холодно и четко: ей лучше там. Она счастлива, далека от их грязи и насилия. Эта мысль обжигала, но он знал — это правда. Он скучал по ней. По тому редкому чувству тишины и покоя, которое приходило, когда она была рядом. Ничто другое это место внутри не заполняло.       Ран не был влюблен. Не так. Сакура была его. Как часть его собственности, его власти. Ее тело, ее страх, сама ее суть — все это принадлежало ему. Да, ее присутствие как-то сдерживало буйный нрав Риндо, делая брата более управляемым, а значит, полезным для Рана. Но это было вторично. Главное — она была его. Поэтому отчеты о ее свиданиях, о том, как она пыталась строить отношения с другими парнями, вызывали в нем дикую, первобытную злобу. Это было нарушение границ. Посягательство на то, что принадлежит ему. Он физически не выносил мысли, что кто-то другой может трогать ее, целовать, владеть ее вниманием. «Ее счастье»? Для Рана это понятие существовало только в контексте его контроля над ней.       Наблюдение за Сакурой в Канаде они начали вместе. Не потому что боялись, что она проболтается — в этом они были абсолютно уверены. А потому что не смогли отпустить. Эти отчеты, эти фотографии — это была тонкая ниточка, связывающая их с ней через океан. Риндо ловил в них обрывки ее жизни, пытаясь унять тоску и ту самую ревность, одновременно признавая про себя: «Да, так правильнее. Для нее». Ран же выискивал в отчетах любое упоминание мужчин, любую улыбку не им адресованную — чтобы злиться еще сильнее, чтобы убеждать себя: она не имеет права. Она не их, а его.       Они оба не признавались, даже себе, насколько сильно она их задела. Риндо прятал свою любовь и боль за маской холодного расчета и этим горьким признанием, что «так лучше». Ран прикрывал свое нездоровое чувство собственности и ярость рассуждениями о «потенциальных рисках» и «необходимости контроля». Но суть была проста: Сакура заставила их чувствовать что-то настоящее. И потерять это, даже если они сами толкнули ее к уходу, было невыносимо. Наблюдение стало их способом цепляться за то, от чего они формально отказались. Они не могли отпустить по-настоящему.       В общежитии Сакуре предоставили отдельную комнату. Расслабившись, она легла на кровать и принялась готовиться к зачету.       Спустя какое-то время Сакура отвлеклась. Она скучала по родине и часто заходила в новостные паблики, чтобы узнать, что происходит в Японии.       Внезапно её внимание привлек заголовок: «Директор компании Аками Ямомото найдена мертвой в своей квартире. СМИ предполагают самоубийство…».       Мир вокруг словно замер. Аками Ямомото… Имя, которое эхом отозвалось в её памяти, напомнив о прошлом, которое она так отчаянно пыталась забыть.       Продолжая с трудом верить своим глазам, Сакура начала читать статью, каждое слово которой отзывалось неприятным холодом в груди.       Амори даже удивилась, что Ямомото надеялась на счастливый финал. Глупость. «Бонтен» не прощает предательств, тем более таких. Ран... Ран наверняка лично проследил за исполнением. Мысль вызвала не страх, а холодное, давно знакомое отвращение. Этот мир, казалось, навсегда остался за океаном.       Она выключила телефон, отбросив новость как последний неприятный осадок прошлого. Нужно было сосредоточиться на зачете. Завтра — важная встреча по стажировке. Новая жизнь. Чистая страница.       Сакура встала, потянулась и подошла к окну. Вечерний город сиял огнями, лепестки сакуры в свете фонарей казались призрачными. Она глубоко вдохнула прохладный воздух. Свобода. Она сделала правильный выбор.       Повернувшись, чтобы взять учебник, ее взгляд упал на стол. Рядом с ноутбуком и конспектами лежал конверт. Обычный, белый, без марки, без обратного адреса. Его там не было, когда она заходила. Сакура нахмурилась. Соседи? Почта приходит в общий ящик на первом этаже.       Она медленно подошла, подняла конверт. Он был плотный, невесомый. Внутри лишь один предмет. Она вытряхнула его на ладонь.       Маленький, высушенный, нежно-розовый лепесток сакуры. Совершенно целый, будто только что сорванный. Такие же цвели за окном ее комнаты в Японии.        Ледяная волна прокатилась по спине. Она сжала лепесток в кулаке, резко обернулась к окну. Улица была пуста. Ни теней, ни подозрительных машин. Только ветер колышет ветви деревьев, срывая новые лепестки.       Совпадение. Глупость. Кто-то из соседей-японцев, ностальгируя...       Но сердце бешено колотилось, глотая воздух. Она подошла к окну вплотную, вглядываясь в сумеречные аллеи кампуса. Ничего. Тишина. Лишь шелест листьев и далекий смех студентов.       Сакура разжала ладонь. Лепесток лежал на ней, хрупкий и безмолвный. Напоминание. Знак. Или просто лепесток? Но как он попал сюда? Как его достали целым?       Она медленно опустилась на стул, не выпуская лепесток из поля зрения. Ощущение безмятежности испарилось, словно его и не было. Прошлое не было тенью. Оно могло быть здесь. Сейчас. Оно могло стучаться в дверь тихим, необъяснимым шепотом засушенного цветка.       Ветер за окном сорвал целую горсть лепестков. Они закружились в призрачном танце, прежде чем коснуться земли. Сакура смотрела на них, а холодок под лопатками говорил одно: уйти — не значит быть свободной. Особенно от того, что не хочет отпускать. Особенно от Хайтани, чье молчаливое присутствие в ее жизни теперь ощущалось этим крошечным, безжизненным лепестком.       Лепесток лежал на ладони, хрупкий и безмолвный обвинитель. Каждый прожилок, каждый оттенок бледно-розового казался кричаще знакомым. Не канадским, не случайным. Тем самым. Сорванным там, где дышали болью и страхом, где Риндо спал, а она принимала свое отчаянное решение.       Сердце Сакуры колотилось так громко, что заглушало шелест за окном. Совпадение. Это должно быть совпадение. Кто-то из японского клуба, глупая шутка… Но конверт? Без адреса? В ее запертой комнате? Холодный пот выступил на спине. Рационализация рассыпалась, как сухой лепесток под давлением пальцев.       Она резко вскочила, подбежала к двери, проверила замок. Заперто. Окно? Открыто на проветривание, но третий этаж… Взгляд метнулся по комнате — ничего, только тени от настольной лампы плясали на стенах. Тишина. Слишком громкая тишина.       Они знают. Они всегда знали.       Мысль пронзила мозг ледяной иглой. Два года спокойствия — не забвение, не милость. Это была пауза. Наблюдение. Игра. И этот лепесток… Это не ностальгия Риндо. Это почерк Рана. Лаконичный, точный, беспощадный. Напоминание: Ты никогда не уходила. Мы просто позволяли тебе бежать, но...       Рука непроизвольно сжала лепесток. Он рассыпался в пыль, оставив на ладони лишь невесомый розовый след и острое, жгучее чувство ловушки. Свобода оказалась миражом. Канадское небо, друзья, стажировка — все это вдруг показалось хлипким картонным декорациям, за которыми маячили знакомые, безжалостные тени.       Она подошла к окну, глядя вниз на пустынную аллею, засыпанную лепестками. Ветер подхватил новую порцию, закружил их в призрачном вальсе. Где-то там, в этих сумерках, за стволом дерева, в темном проеме между зданиями… Он мог быть здесь. Сейчас. Наблюдая. Риндо, с его немой тоской? Или Ран, с его холодной, ревнивой яростью, наконец уставший ждать?       Звонок телефона заставил ее вздрогнуть так, что она едва не вскрикнула. Сердце прыгнуло в горло. На экране – Эли. Обычный звонок подруги. Обычная жизнь. Сакура сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь выдавить из голоса дрожь.       — Привет, Эли…       — Сакура, ты в порядке? Голос какой-то странный.       — Да, да… просто устала. Конспекты. — Она заставила себя рассмеяться, звук получился фальшивым и резким. — Завтра же стажировка, нервничаю.       — Понятно. Ты не усердствуй, а то проспишь все. Спокойной ночи.        — И тебе…       Трубка замолчала. Тишина снова навалилась, теперь еще тяжелее. Сакура опустила телефон, ее взгляд упал на розовую пыль на ладони. Стереть? Смыть? Но ощущение метки уже въелось под кожу.       Она медленно подошла к столу, к учебникам, к ноутбуку с открытыми файлами к завтрашней встрече. Чистая страница? Нет. Страница была исписана невидимыми чернилами прошлого, и кто-то только что проявил первые строки. Она взяла учебник, пытаясь сосредоточиться на словах, но буквы расплывались. В ушах стоял не шелест страниц, а далекий, фабричный рингтон и глухой звук выстрела в тихом коридоре.       За окном, в глубоких сумерках, ветер внезапно стих. Лепестки сакуры замерли в воздухе на мгновение, будто по команде, а потом мягко, бесшумно начали падать на темнеющую землю. Сакура не видела тени, отделившейся от ствола старого клена напротив ее окна. Не видела, как силуэт растворился в аллее, оставив после себя лишь легкое колебание ветки и горсть лепестков, медленно опускающихся точно на то место, где она стояла днем, смеясь с друзьями.       Она сидела за столом, сжимая учебник до побеления костяшек пальцев. Прошлое не стучалось в дверь. Оно уже было внутри. И вопрос был не в том, придут ли они. Вопрос был в том, когда они решат, что игра в свободу закончена. Завтра на стажировке? Ночью? Или они просто подождут, пока страх сделает свою работу сам?