Глава 24

      Тяжелая дверь в палату Риндо распахнулась, разрезая гнетущую тишину коридора, где Сакура, прижавшись к стене, сжимала холодный пистолет, как утопающий — соломинку. На пороге стоял врач. Лицо его было бледным от усталости, руки в пятнах крови и дезинфектанта дрожали мелкой дрожью. Он вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив грязную красную полосу.       Сакура замерла. Весь мир сжался до этого человека, до его губ, которые должны были произнести приговор. Она не смела дышать. Где-то далеко, сквозь толщу бетона, докатывался еще один приглушенный, нечеловеческий стон Эрико, но он словно провалился в вакуум. Сакура намеренно старалась его игнорировать, понимая, что Ран останется не умолим.        Врач нашел ее взгляд, потом перевел его на Рана, который стоял в двух шагах, спина напряжена как тетива. Ожидание и готовая в любую секунду обрушиться ярость были видны не вооруженным глазом.        — Стабилен, — хрипло выдохнул врач. Голос его был как наждак. — Кризис миновал. Температура медленно падает. Дышит сам. Слаб, очень слаб, но... выжил. Пока.       Слово «выжил» прозвучало как гром среди ясного неба. Сакура ахнула, рука с пистолетом бессильно опустилась на колени. По лицу снова хлынули слезы, но теперь это были слезы дикого, невероятного облегчения. Она судорожно сглотнула ком в горле.       Но то, что произошло дальше, заставило ее забыть о собственном дыхании.       Ран Хайтани вздрогнул. Небольшое, почти незаметное движение плеч, будто с них сбросили невидимую гирю. Он сделал шаг вперед, к врачу. И на его лице — на этом всегда безупречно контролируемом, холодном как мрамор лице — появилось нечто немыслимое. Углы губ дрогнули, потянулись вверх. Это не было улыбкой в привычном смысле. Миг чистой, почти детской радости и облегчения, вырвавшихся наружу сквозь все барьеры. Его темные глаза, всегда такие нечитаемые, блеснули влагой и чем-то невероятно теплым. Он даже не посмотрел на Сакуру, его взгляд был прикован к врачу, но этот мимолетный всплеск эмоций был адресован всему миру.       — Жив... — прошептал Ран, и голос его сорвался на хрип. Он не улыбался больше, выражение лица уже возвращалось под контроль, но в глазах еще тлел огонек этого прорыва. Он резко кивнул врачу, жест был полон немой, но благодарности.       Сакура смотрела на него, завороженная. Этот миг его радости, его человечности, был для нее более шокирующим, чем любая жестокость. Он показал ей душу, пусть на долю секунды.       — Нет еще, — врач покачал головой. — Без сознания. Но шансы теперь...       Он не договорил. Из палаты Риндо донесся резкий, пронзительный, непрерывный ПИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИК!       Что-то страшное вонзилось Сакуре в сердце. Она вскочила, забыв про пистолет, который с глухим стуком упал на бетон. Ран бросился в палату, врач метнулся за ним. Сакура последовала, сердце колотилось где-то в горле.       Внутри комнаты тускло горела лампа над койкой. Риндо лежал бледный, неподвижный. А на мониторе над ним показалась ровная, зловеще прямая зеленая линия. И этот режущий слух ПИИИИИИИИИИИИИК!, который кричал об одном: НЕТ ПУЛЬСА.       — Нет! — вырвалось у Сакуры, голос пересох.        Она оперлась о дверной косяк, чтобы не упасть. Мир поплыл. Отчаяние накрыло с головой.       Ран застыл у койки, его лицо стало каменным, но в глазах мелькнул первобытный ужас. Он только протянул руку к брату, будто хотел потрясти, заставить дышать.       — Отойдите! — рявкнул врач. Он не стал проверять пульс, не стал искать причины. Он просто сильно, со всего размаху, хлопнул ладонью по корпусу монитора.        Аппарат вздрогнул, писк на мгновение прервался, экран погас и через секунду замигал снова. И на нем появилась неровная зеленая кривая. Бип... бип... бип... Ритмично, упрямо.       Врач вытер пот со лба, его трясло.       — Завис, — выдохнул он, голос дрожал от адреналина и злости на технику. — Чертова железяка. Иногда глючит. Прошивка кривая. Живой: дышит, пульс есть. Просто аппаратура... — Он махнул рукой, не в силах подобрать слов, глядя на Рана и Сакуру с извинением и остатками паники в глазах.       На секунду Хайтани показалось, что он готов разбить этот аппарат об пол от того, что он заставил его пережить. Ран медленно разжал кулак, который неосознанно сжал. Он посмотрел на брата, на поднимающуюся и опускающуюся грудь, на линию на мониторе. Никакой радости теперь не было. Только глубокая, изматывающая усталость и тень пережитого кошмара в глазах. Он молча кивнул врачу.       Сакура сползла по стенке на пол прямо в дверном проеме. Силы покинули ее. Она обхватила колени руками, трясясь мелкой дрожью. Волна тошноты подкатила к горлу. Этот ПИИИИИК все еще пищал у нее в ушах, сливаясь с далекими, не прекращающимися криками Эрико. Она закрыла глаза, но перед ней все еще была зеленая прямая. Она была, ложной, но ощущение казалось слишком реальным.       Пистолет Рана лежал на холодном бетоне рядом, забытый. Мир сузился до неровного бип... бип... бип... монитора, до тихого хриплого дыхания Риндо и до всепроникающего ужаса, который висел в воздухе, густой и нерассеивающийся. Надежда была такой же хрупкой, как этот монитор. Ад был рядом, по обе стороны коридора. И Сакура сидела на полу, слишком опустошенная, чтобы даже плакать, слушая, как два сердца — одно на мониторе, одно в ее собственной груди — пытаются биться в этом безумии.       Время потеряло смысл. Минуты тянулись как часы, сливаясь в монотонную какофонию биения аппарата и далеких, уже ставших привычным фоном, стонов Эрико. Сакура не двигалась. Ее спина онемела от холодной стены, ноги затекли, но подняться казалось подвигом, на который у нее не было сил. Пистолет Рана лежал рядом, холодный и чужой символ мира, в котором она теперь была заперта. Она просто существовала, погруженная в оцепеняющую пустоту после эмоционального шторма.       Резкий, пронзительный звонок мобильного телефона Рана врезался в эту тягучую тишину, как нож. Сакура даже не вздрогнула. Просто медленно перевела затуманенный взгляд на него.       Ран, стоявший у койки брата, не сводящий с него глаз, словно силой воли удерживающий его в этом мире, резко выхватил телефон из кармана. Взгляд на экране был красноречивее слов. Санзу.       — Ну что? — Голос Рана был низким, лишенным интонаций, но напряженным как струна.       Пауза. Сакура видела, как его пальцы белее сжали корпус телефона. Он слушал. Затем – короткий, резкий кивок. Одобрительный. Холодный.       — Отлично. Тогда оставь ее и езжай за флешкой. Быстро.       Он сбросил вызов, повернулся и его взгляд упал на Сакуру, сидящую на полу. В его глазах не было ни злорадства, ни жалости. Была усталая деловитость и... что-то еще? Неловкость? Или просто констатация факта, который, как ему казалось, должен был ее хоть как-то задеть?       — Жива твоя подружка, — произнес он ровно. — Призналась.       Слова повисли в воздухе. Сакура медленно подняла на него глаза. В ее взгляде не было ни облегчения, ни новой волны ужаса. Только глубокая, бездонная усталость и пустота. Голос, когда она наконец заговорила, был плоским, лишенным каких-либо вибраций, как у робота:       — И что?       Она потерла глаза ладонью, жест был механическим. Даже эта попытка стереть несуществующие сейчас слезы казалась непосильной.       — Ты же сказал, что живой она не уйдет. — В ее тоне не было вызова, только тупое констатирование абсурдности. — Дразнишься?       Ран пожал плечами. Легкое, почти незаметное движение.       — Я подумал, что тебя это обрадует. — В его голосе не было ни капли сарказма. Это прозвучало почти искренне, как наивное предположение человека, плохо понимающего нормальные реакции в адских условиях. Возможно, он действительно так подумал.       Сакура ничего не ответила. Она просто опустила голову, уставившись в трещину на бетонном полу. Даже горло, пересохшее и сожженное отчаянными криками, которые она подарила ему раньше, казалось, устало от звуков. Оно больше не хотело рождать слова. Что можно было сказать? «Спасибо, что не убили сразу?» Или «Какой кошмар она пережила?». Обе фразы были одинаково чудовищны и бессмысленны.       Ран не стал настаивать. Его внимание мгновенно переключилось обратно на главную цель. Он повернулся к врачу, который, бледный и измотанный, сидел на табурете у стены, пытаясь перевести дух.       Тяжелая тишина палаты, разрываемая только и хриплым дыханием Риндо, была нарушена низким, ровным голосом Рана. Он стоял у койки, профилем к Сакуре, но чувствовал ее присутствие у стены.       — Встань, Сакура.       Она медленно подняла голову с колен. Пустые глаза встретили его взгляд, когда он повернулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но взгляд был тяжелым. Он сделал один шаг вперед.       — Ты застряла здесь из-за него. — Короткий кивок в сторону брата был почти невидим. — Из-за Эрико, из-за меня.       Пауза повисла в воздухе, наполненном звуками аппаратуры.       — Ты должна выбрать. Первый путь: оставляешь пистолет, — его глаза скользнули к оружию у ее ног и вернулись к ней, — встаешь и уходишь. Навсегда. Забудь «Бонтен», Риндо, меня. Тебя никто не тронет больше. Жизнь будет чистой. Без крови. Без страха. Но ты будешь одна. И будешь знать, что бросила его здесь. Со мной.        Взгляд Сакуры, прежде расфокусированный, резко заострился на его глазах. Ран не моргнул. Тело его было расслаблено, но пальцы у бедра слегка сжались.       — Второй путь: остаешься. — Он произнес это с той же неумолимой четкостью. — Здесь. В «Бонтен». С нами. Ты станешь частью этого. — Его взгляд на долю секунды коснулся неподвижного лица брата. — Увидишь меня. Всю грязь. Всю боль. Каждую смерть, которую я принесу. Ты будешь рядом. Возможно, ты нужна ему. — Микроскопическая пауза, голос чуть тише, но не мягче. — Возможно, мне. Но это ад, Сакура. Каждый день. Выхода нет. Но, когда настанут тихие времена, у тебя будет лучшая жизнь, мы с Риндо позаботимся.        Он замолчал. Давящая тишина вернулась. Ран стоял неподвижно, его взгляд впился в Сакуру с такой силой, словно он пытался удержать ее на месте одной волей. Он не отводил глаз, будто боялся, что малейшее ослабление внимания позволит ей шагнуть к двери.       Сакура с усилием поднялась, опираясь о холодную стену. Ноги дрожали. Она посмотрела на Риндо — на бледность кожи, на слабое движение груди. Потом — на Рана. На его твердый, не допускающий сомнений взгляд.       — Уйти... — Голос ее сорвался, был хриплым. Она сглотнула. — Забыть... Звучит просто. Отказаться от вас. Уйти в другую жизнь. Без твоей жестокости. Без этого страха за него. — Она медленно покачала головой. — Но забыть... смогу ли? Его лицо сейчас, этот звук его дыхания, твой взгляд тогда, у двери... Это во мне. Если уйду, брошу его здесь. С тобой. Ты его брат, но ты...       Она перевела взгляд на Рана. Глаза ее были огромными, полными изнеможения и ужаса перед безвыходностью.        — Остаться... Остаться — значит принять этот ад. Твои правила. Твою войну. Видеть, как ты ломаешь людей. Видеть, как он мучается. Ждать, что этот звук станет ровной линией.  Что кто-то ещё из близких мне людей будет на месте Эрико. — Она сжала кулаки, голос понизился до шепота, полного страха. — Остаться — значит рискнуть самой стать такой же... как ты. Холодной и жестокой. Видеть только кровь и боль. — Она сделала шаткий вдох. — Но... быть рядом с ним. Увидеть, как он встанет. Возможно... как-то повлиять. Не дать тебе потерять последнее, что у тебя есть. — Она замолчала, переводя дыхание. — Остаться — это приговор. Уйти — предательство. И его, и себя. Любой путь —  боль, просто разная.        Она умолкла, опустив голову. Ее взгляд метался между Риндо и пистолетом. Ран не шевелился. Он не произнес «останься». Не сделал приглашающего жеста. Но вся его неподвижная фигура, этот притягивающий, почти гипнотический взгляд, сама неумолимая логика выбора, где уход выглядел трусостью и бегством, а не освобождением — все это создавало незримое давление. Он давал выбор, но подтекст был ясен: уход — слабость, оставление раненого. Он заманивал ее, цепляя за привязанность к Риндо и ту опасную нить, что связала их в этом кошмаре. И в глубине его каменных глаз, в едва заметном напряжении скул, читался страх — первобытный страх, что она все же уйдет. Он стоял, замерший, ловил каждое ее движение, каждое изменение дыхания, готовый к любому исходу, но смертельно боясь одного — ее ухода.       Терпение заканчивалось.        — Я даю тебе час.        Сакура лишь тихо прощебетала:       — Спасибо…       Сейчас она должна была принять решение неумолимое и безжалостное.         Тяжелая дверь палаты закрылась за врачом, оставив внутри гробовую тишину. Сакура осталась сидеть на полу у стены, ее взгляд утонул где-то в трещине на бетоне, тело обмякло, как тряпичная кукла. Ран же замер у койки брата, его спина была по-прежнему прямая, руки сжаты в кулаки у бедер.       Слова, которые он сам произнес, повисли в воздухе колючим грузом. Час. Шестьдесят минут. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь... Время, которое он дал, вдруг обернулось против него невыносимым ожиданием.       Он сделал шаг от койки, подошел к маленькому грязному окну, упирающемуся в стену соседнего здания. Холод стекла под пальцами. Ран пытался сосредоточиться на дыхании брата за спиной. На фактах: кризис миновал, Риндо стабилен, Санзу выполнил задачу с Эрико, флешка скоро будет здесь. Контроль. Все под контролем.       Но контроль трещал по швам.       Его мысли, обычно четкие, метались. Образ Сакуры на полу, ее пустой взгляд, ее хриплое «И что?» на известие об Эрико. Ее слова о выборе, о предательстве и аде. Они эхом отдавались в нем.       Почему она молчит? О чем она думает?       Вопросы, не имевшие практического значения, навязчиво сверлили мозг. Он повернулся от окна, его взгляд скользнул по ней. Она не шевелилась. Казалось, даже не дышала. Только бледное лицо да дрожащие ресницы выдавали жизнь внутри этого оцепенения.       Ран начал медленно ходить по небольшому пространству палаты. Три шага вперед, разворот, три шага назад. Ритмично. Как часовой маятник. Каждый шаг отдавался гулко в тишине. Он пытался заглушить этим внутренний шум.       Страх.       Признать это слово было равносильно слабости. Но оно было. Тяжелый, холодный камень где-то под ребрами. Страх не за Риндо — тот, казалось, пережил худшее. Страх ее ухода.       Почему?       Рационализация давалась мучительно. Она — связь Риндо с миром, с чем-то светлым и нормальным. Она ухаживала за ним, когда он был в коме. Ее голос, ее присутствие возможно, помогало. Риндо нуждался в ней. Это был логичный, железный аргумент. Единственный, который он позволял себе.       Но он чувствовал, что это не все. Было что-то еще. Что-то липкое, неудобное, что он отказывался назвать. Воспоминание о том, как она кричала на него, защищая Эрико. Безумие и отчаянная смелость. Как она стояла у двери, сжимая его пистолет, готовая... он даже не знал, на что. Как она смотрела на него после его улыбки — не со страхом, а с потрясением, как будто увидела призрака. Как она сейчас сидела, сломленная, но не до конца. В ней была упрямая искра, которая не гасла даже в этом аду. Она видела.       Это было ключевое. Она видела его без маски. Видела его ужас, его детскую радость, его слабость у койки брата. Она видела его душу, пусть на миг. И если она уйдет, то унесет это знание с собой. В мир, где он был только Хайтани Раном, холодным руководителем «Бонтена». Это знание делало его уязвимым. Оно связывало их странной, мучительной нитью.       Мысль о том, что эта нить порвется, вызывала почти физическую боль: сжатие в груди, спазм в горле. Он остановился посреди комнаты, резко сжав кулаки. Боль была якорем, возвращающим к реальности. К контролю.       Это слабость. Глупость. Она — обуза. Риск. Ее моральные терзания, ее страх перед его методами, ее связь с Эрико — все это было потенциальной угрозой. Ее уход должен был быть облегчением. Избавлением от лишней переменной в его жестоком уравнении.       Но облегчения не было. Был только этот давящий страх пустоты, которая останется после нее. Пустоты не только в палате, но и... в нем самом? Нет, это было слишком. Слишком близко к признанию чего-то немыслимого.       Он подошел к раковине в углу, с силой открыл кран. Ледяная вода хлынула с шумом. Он сунул руки под струю, тер ладони, пытаясь смыть невидимую грязь, смыть это смятение. Вода обжигала холодом. Он плеснул себе в лицо. Капли стекали по щекам, смешиваясь с потом усталости. Он посмотрел на свое отражение в мутном зеркальце над раковиной. Знакомое каменное лицо. Пустые глаза. Где же тот человек, который позволил себе улыбнуться? Которого трясло от страха при звуке того проклятого писка? Он ненавидел этого человека. Слабака.       Его взгляд в зеркале упал на отражение Сакуры. Она пошевелилась. Медленно подняла голову и посмотрела прямо на его спину. Он замер. Не поворачиваясь, чувствовал ее взгляд на себе. Как иголки. Вопрос в ее глазах, даже не озвученный, висел в воздухе: Что ты делаешь?       Ран резко выключил воду. Шум сменился оглушительной тишиной. Он вытер лицо рукавом рубашки, грубо, почти яростно. Потом повернулся. Его лицо было снова бесстрастной маской. Взгляд — ледяным осколком. Он встретился с ее глазами. Она не отвела взгляда, но в ее глазах не было вызова, только глубокая, иссушающая усталость и вопрос, на который у него не было ответа.       Он прошел мимо нее, не глядя, на койку брата. Поправил одеяло. Проверил показания монитора — ритм все тот же, неровный. Каждое движение было точным, выверенным. Побег от собственных мыслей.       Тридцать минут.       Он сел на табурет, который занимал врач. Спина прямая. Взгляд прикован к лицу Риндо. Он должен был думать о планах. О флешке, которую везет Санзу. О том, как использовать информацию. О том, кто заплатит за пулю в его брата. Мысли о мести были знакомыми, твердыми камнями, на которые можно опереться. Он ухватился за них. Стал выстраивать логические цепочки, сценарии, списки имен. Работа. Разум.       Но на периферии сознания, как назойливая муха, жужжал страх. Страх, что когда он обернется, место у стены будет пустым. Что пистолет останется. Что она просто... уйдет. И эта пустота будет гулким эхом в его мире, который он считал полностью подвластным ему. Пустота, которая будет напоминать ему о том, что он почувствовал, и о том, что он потерял нечто, чего даже не мог назвать.       Ран Хайтани сидел неподвижно, как статуя, охраняя брата и наблюдая за часами своей собственной, необъяснимой тревоги, не понимая, почему мысль об ее уходе причиняла ему такую глухую, незнакомую боль, похожую на предательство самого себя. Этот час стал для него пыткой ожидания и мучительного самоанализа, который не приносил ответов, только больше вопросов, ставящих под сомнение все, что он знал о себе. И самым страшным было осознание, что он боялся не только за Риндо, но и за что-то хрупкое и невероятное внутри себя, что вдруг оказалось связано с этой хрупкой, упрямой девушкой на полу.