- 1 -

      Началось ограбление Монетного двора и Мартин перестал есть, спать, смотреть телевизор, слушать радио и людей вокруг, читать газеты, использовал телефон только по работе и не более десяти минут в день.       Ему не нужно знать новости, чтобы узнать, что там происходит, потому что этот план он знал едва ли не наизусть. Он, пока Серхио спал, изучал его и ревностно выискивал минусы, чтобы в очередном споре вести максимально грязную игру. Чтобы знать, чем тот план был лучше.       Да, над ним дольше работали, но дыр в нём было тоже достаточно.       Теперь он думал над этим постоянно, будто уже изобрёл машину времени, чтобы вернуться и всё исправить. Но машины времени у него и близко не было. Однако это не означало, что он не мог вернуться назад во времени.       Музыка и еда. Но он не мог есть. Он лежал на полу, слушал музыку, смотрел в потолок, не моргая, до боли в глазах и… Надо было бы сделать что-то ещё. Молиться? Ворваться в этот сраный Монетный двор? Сдать их всех полиции? Он ведь мог. Но тогда Андрес будет очень недоволен, так что Мартин просто лежал и смотрел в потолок, не способный есть и спать.       Ну, в смысле, он ел и спал, но будто бы против своей воли. К нему каждые два дня заходила соседка-лесбиянка, жена которой сейчас воевала то ли в Ираке, то ли в Афганистане, и заставляла его есть, потому что ей жизненно необходимо было хоть о ком-то заботиться. И спал — просто закрывал глаза, вырубался, открывал глаза и продолжал лежать.       Ничего не хотелось. Он не имел понятия, что за окном. Даже забыл, какой сейчас год. Деньги больше не имели смысла. Ничего не имело смысла. Деньги — это ничего не значащая мелочь. И какому только идиоту пришла в голову их печатать — они же бессмысленны… То ли дело золото. Если бы это было золото. Вечное, идеальное, прекрасное, в Японии золотом склеивают разбитое. Золото бы всё могло исправить. — Эй, ты слышал, заложники из Монетного двора свободы, — Изи легла с ним рядом, — наконец-то это закончилось. Мартин? Всё нормально?       Внезапно голова стала очень тяжёлой, тело лишилось тепла, каждый удар сердца вызывал боль. — Погибшие есть? — собственный голос, которым он обычно говорил, пел, которого никогда не стеснялся и не боялся, показался чужим. — Среди заложников, вроде бы, нет. А среди грабителей, сказали, что убили… Не вспомню его имени, серб какой-то, Августин Рамос и Андрес де Фонойоса.       Мартину показалось, он начал задыхаться. То есть, как этот сукин сын мёртв? Они ведь должны были умереть: только вместе, только после того, как в Банке Испании не останется ни единого слитка золота. Он не мог умереть.       А Мартин мог…       Но тоже не мог.       В больнице ему сказали, что он пытался покончить с собой и ему придётся поговорить с психологом, потому что выглядел он так, будто нуждался в принудительной госпитализации.       После успокоительного стало ещё тяжелее. После беседы с психологом тоже легче не стало. Может, и стало бы, если бы он мог сказать всё честно. Но в его случае врачебная тайна была не врачебной тайной, а показаниями по делам о соучастие в ограбления, что было преступлением. Он не сказал и половины того, что его тревожило. Психолог направил его к психотерапевту, тот выслушал неполную историю ещё раз и выписал таблетки.       От нечего делать, Мартин их купил. От них постоянно хотелось спать, но спать он не мог. Не мог ничего делать, даже если хотел. Говорить ни с кем не хотелось тоже. Он мог часами сидеть или лежать на полу и слушать музыку. Внутри было странное чувство, будто он должен плакать, но тоже не мог. В каком-то смысле, он тоже был мёртв, но ближе к Андресу его это не делало.       А затем пришло осознание: он же не видел его смерти собственными глазами, а СМИ могут выдать за правду любую информацию, которую им скажет выдать полиция. К тому же Серхио ничего не написал. Он ведь знал, как с ним связаться. Знал. Он ведь обязательно что-то напишет, если Андрес действительно мёртв. Должен написать. Потому что, сука, это и его вина, что Андрес погиб! И сам Андрес, если жив, тоже должен дать знать о себе: под любым псевдонимом, по любым координатам, на любом языке, не обязательно даже письмо, можно вообще без слов, любой знак — шёлковый платок, пробка из бутылки его любимого вина, столовая вилка, кассета с песней Те амо, стекляшка в виде бриллианта, блёстки золотого цвета…       Мартин сел подле входной двери, подтянул колени к груди и закрыл лицо.