Глава сороковая. L'académie de magie Beauxbâtons.

      Дорогая Гвен!       Сколько новостей я должна рассказать! Кажется, я упоминала, что после того, как Дамблдор поговорил с мистером Малфоем и обличил его в заговоре против него, Министерство приняло решение убрать Малфоя из попечительского совета. Мы с ребятами очень этому рады, ведь теперь он не сможет оказывать своё дурное влияние на школу. К тому же, Гарри рассказал, что это он подкинул дневник Тома Реддла бедной Джинни. Как подло!       Начало учебного года выдалось волнительным. Уже видела статью в пророке о сбежавшем преступнике? Министерство даже распорядилось объявить об этом в магловских новостях, естественно они не упоминали, что он волшебник, только предупредили о чрезвычайной опасности. Так они надеются быстрее его отыскать. На самом деле, насчет этого у меня есть дополнительная информация, но писать её в письме я не осмелюсь. Скажу лично при встрече, если такая возможность подвернется. Могу лишь упомянуть, что это связано с Гарри!       С любовью, Гермиона Грэйнджер!

***

      Дорогая Гвен!       Новости отвратительные! Как бы я хотела, чтобы ты оказалась здесь! Это всё противный Малфой! Как же я его ненавижу, так и хочется дать ему в его чистокровный нос! Я уже говорила, что Дамблдор позволил Хагриду занять место преподавателя по уходу за фантастическими животными? Как он был счастлив! Ходил весь из себя важный, так и светился! Первый урок начал с изучения Гиппогрифов. Знаешь, кто это? Наверняка знаешь. Они очень гордые животные. Всё шло прекрасно. Гарри даже удалось покататься на Клювокрыле! А затем этот дурной Малфой всё испортил. Он совсем не слушал Хагрида и принялся бранить бедное животное. Клювокрыл так рассердился, что ударил Малфоя своими когтями. Ах, как я сожалею, что Хагриду пришлось остановить его и отправить в загон. Клювокрылик совсем не виноват, а Хагрид тем более. Но ты же знаешь Малфоя, он не успокоится, пока не добьется его увольнения. Мы с ребятами очень переживаем. Вчера вечером ходили к Хагриду в гости, так знаешь что! Застали его пьяным, ты только подумай! Теперь он всегда ходит грустный и часто плачет. А его занятия жутко скучные. Хуже, чем у профессора Кеттлберна, который был до него. Теперь урок за уроком посвящается флоббер-червям — тоскливее ничего не придумаешь! Как бы было хорошо, будь ты с нами.       С любовью, Гермиона Грэйнджер!       P.S. В своем прошлом письме ты спрашивала о профессоре Снейпе. Так отвечаю: судя по тому, что он ходит хмурый, постоянно донимает Невилла так, что у того глаза не просыхают — с профессором всё отлично и он в своем обыкновенном настроении. А недавно назвал меня выскочкой. Вот чье преподавание нужно поставить под вопрос. А не бедного Хагрида!

***

Гвендолин проснулась до рассвета. В её пробуждении не было ничего приятного. И дело вовсе не в желании доспать пару часов, необходимые для сносного настроя на новый день. Она очнулась, широко распахнув веки, задыхаясь схватилась за края кровати, так что побелели костяшки. Горячая кровь заливала испуганное лицо, заливалась в рот и обжигала горло. Когда боль утихла, Гвендолин скатилась по простыне на пол и разразилась душераздирающими рыданиями. Упивалась жалостью к себе и несправедливостью бытия. От рыданий сводило связки, а голова наливалась свинцом. Сердце разбухало как корка хлеба под дождем и в груди ему становилось мало места. К тому времени, как солнце озарило высокое окно, осветив дорогое убранство спальни Гвендолин, сама она лежала на спине у камелька и пустым взглядом глядела на красочную потолочную фреску. Через время, собравшись с духом, она поднялась. Тело слушаться не хотело. Вот она собирается сделать шаг, а ноги стоят на месте, словно на них наложили ножное заклинание. Кое-как добравшись до ванной, она отогнала отвратительную немощь. А к началу необходимого часа совсем поправилась. В коридорах зарождалось ленивое движение. В основном ученики сновали в комнатах отдыха. Кто-то наспех доделывал домашнее задание, кто-то распускал новые сплетни, а кто-то, подперев голову ладонью, досматривал сны. — Профессор! — Прощебетал тихий голосок. Девочка с непослушными рыжими кудрями перегородила Гвендолин дорогу и нетерпеливо указала на страницу своей тетради. — У меня ничего не выходит. Не понимаю этот пункт и… — Не сейчас, Лиззи, — мягко запротестовала Гвендолин, — Отложим на пару минут и вернемся к твоему заданию на уроке, договорились? Гвендолин продолжила шествие по коридору. В помещениях Шармбатона очень светло. Так как большую часть стен занимают громадного размера окна — под самый потолок — создается впечатление, что стен вовсе нет и занятия проходят во дворе школы, где, несмотря на осень, пестреют душистые цветы. Кругом витает успокаивающий аромат роз, а в большинстве помещений разбросаны мягкие ковры, на которых желающие могут расположиться, чтобы отдохнуть в перерывах между уроками. Царит умиротворение, в котором Гвендолин не могла найти утешение и продолжала принимать окружение за продолжительный сон, не сомневаясь, что однажды он закончится, что представлялось ей отнюдь не наказанием, а наоборот долгожданной реальностью, в которой краски менее яркие и всё подёрнуто туманной дымкой. Её кожа жаждала окунуться в суровую осеннюю морось, которая станет отражением её внутреннего ощущения, а глаза надеялись застать полумрак, который спрячет всё наболевшее за ширмой из густых теней. За дверью из серого отполированного мрамора Гвендолин расслышала ругань одного преподавателя. В щель получилось разглядеть женщину, плывущую среди стройных рядков учениц. В академии её знают под незатейливым прозвищем — мадам Пучок. Своё имя она получила благодаря волосам, стянутых с особым старанием на самой макушке, отчего лицо женщины всегда выражает крайнее удивление. Мадам Пучок отличалась острыми формами, поистине прямой спиной, и блеклыми, почти белыми, глазами, встретившись с которыми можно познать истинный ужас. — Держите осанку, мадмуазель! — Приказала мадам Пучок и хлестнула ученицу указкой. Гвендолин припомнила, как сама впервые получила указкой по лопаткам. Это почти не больно, но многие ученики не могут сдержать слез от неожиданности и страха перед последующим поучением профессора. Гвендолин никогда не плакала на уроках мадам Пучок, но подобные методы воспитания вызывали у неё сильное раздражение, ведь заставляли покинуть непрерывающуюся нить раздумий и очутиться среди одногодок в классной комнате, обвешанной зеркалами со всех четырех сторон. Она мгновенно просыпалась, хотя глаза её неизменно были открыты. Яркие картины, которыми она любовалась посредством своей фантазии, растворялись в воздухе, и она незамедлительно начинала чувствовать, как её горло обвивает змей ужаса, касаясь кожи своей холодной чешуей. Она оглядывалась по сторонам в то время, пока взгляды одноклассников непрерывно следили за ней. Мадам Пучок глядела на неё выжидающе, словно ждала какого-то ответа. Но Гвендолин никогда не слышала вопроса, она была слишком занята историей, развивающейся в её голове. «Грёзы у нас под запретом, девочка, — сказал ей Бертран, когда она в очередной раз погналась за Белым кроликом и пропустила урок. — Мечтать придётся в свободное от учебы время». Так она и делала с тех пор. Чем меньше её уличали в задумчивости, тем меньше отрывали от настоящей жизни, протекающий далеко от замка, где по вечерам она распивала чаи с цветами, которые говорили, с котами, которые улыбались и кроликами, которые опаздывали. С тех пор как Гвендолин вернулась в Шармбатон, она всё чаще чувствовала себя маленькой девочкой и ей нестерпимо сильно хотелось погнаться за кроликом. Но теперь у неё не было Бертрана, который мог бы вернуть её в мир, где нет нор, но есть мадам Пучок со своей острой указкой. И есть столпище юных людей, для которых она должна стать примером. Свой урок новый профессор по зельеварению, как и обещала, начала с разбора задания с ученицей. Она старалась быть снисходительной и понимающей, что незамедлительно вызвало усталость — так напомнило о себе неспокойное утро. В горле засел ком, который не отпускал до конца занятия. Несколько раз Гвендолин выходила из класса посреди урока, чтобы отдышаться. Она оттягивала ворот платья и искала открытое окно, обливаясь холодным потом. Воздух за стенами академии недостаточно свеж, солнечные лучи всё ещё больно жалили мраморную кожу девушки, и возвращалась она более удрученной. Отдушину Гвендолин находила в длинных ночах. Она встречала луну, сидя на диване у подоконника и мяла в руках саше с ароматными травами, напоминающими о времени, проведенном в дремучем лесу. На трюмо обрастал пылью фотоаппарат мистера Криви, который то и дело привлекал внимание грезящей Гвендолин. Рядом с ним покоились пару колдографий. На одном снимке Гвендолин обнимает Гермиону, навестившую Дижон с родителями этим летом. Они обе были бесконечно счастливы в тот летний день, прогуливаясь по улице Веррери. Другой снимок был сделан многим раньше самим мистером Криви, на нём мисс Роуз и мистер Снейп о чем-то спорили, впрочем, первая, как и всегда, не таила улыбку, а последний упорно старался её не замечать. Гвендолин воздвигла лицо к потолку и безрадостно вздохнула. Ей казалось, что вместо сердечного ритма, орган в груди издавал совершенно иные звуки. Сердце её скрипело, как половица в старом покосившемся особняке — в затхлом и пустом — в таком же состоянии находилась и девичья душа. Она отложила в сторону мешочек с травами и отправилась в постель. За время, когда луна взошла на безоблачном небе во всей своей красе, и когда она же поблекла, пустив на смену всеобъемлющее солнце, Гвендолин не сомкнула глаз. Новый день стал ещё более нежеланным, чем предыдущий. А ком в горле, препятствующий дыханию, становился более обременяющим. За окном просыпались сады, заманивая гостей красотой и ароматами, чему поддалась и Гвендолин. Этим днем у нареченного профессора выдалось свободное время для прогулки, и она воспользовалась им в надежде застать отсутствие испытывающих солнечных лучей, пока еще на листьях не успела сойти роса. Гвендолин разместилась на лавке внутри зеленого лабиринта. С прикрытыми глазами она внимала песни приблудившихся птиц. Тогда же на её лицо зашла тень. В недоумении Гвендолин уперлась взором в щуплую фигурку, обтянутую черной танцевальной формой. — Я очень удивилась, когда мадам Максим объявила вас в качестве нового преподавателя, — призналась мадам Пучок, присаживаясь по правую руку от Гвендолин. Сам объект внимания строгого преподавателя виду не подал — девушка приняла облик абсолютной безучастности, точно высказывание было адресовано не ей. — Надеюсь вы не сочли мое замечание оскорблением, мадмуазель, — добавила мадам, пустив из груди посмеивание, такое же чопорное, как и она сама. — Ну что вы… — улыбнулась Гвендолин, но на соседку так и не взглянула. — Я не думала, что вы вернетесь во Францию, а тем более в Шармбатон, только и всего. — Как мне удалось создать такое впечатление? — Люди редко возвращаются куда-то, если возвращаться, по большому счету не к чему. — Точнее, вы хотели сказать, люди редко возвращаются туда, где никто не ждет их возвращения? Однажды я уже слышала что-то подобное. Мадам Пучок смолчала, но поудобнее устроилась на лавке. Спина женщины всё еще была натянута, словно струна, а сама она наслаждалась теплым ветерком, который не мог найти для игры ни одного выбившегося из её прически волоска. Гвендолин нашла удачный момент поинтересоваться, почему мадам решила скрасить её одиночество, ведь думала, что они не ладят с самого её детства. — Очнитесь, мадмуазель, как мы могли ладить, если я в этой школе только для того, чтобы ломать бунтарские натуры, превращая соплячек в леди, а будущих не состоявшихся преступников в джентльменов. — Но я никогда не была бунтаркой, — заметила Гвендолин отстраненно. — Я не терплю плохо выполненной работы, а вы не позволяли мне выполнить свою работу хорошо, но не посредством разнузданности. В вашем характере зародилось что похуже — полная безучастность к тому, что вас окружало. Вы сносили мои наказы с явным безразличием, ведь каждую секунду своей жизни пребывали где-то далеко за стенами классной комнаты. Вы парили высоко над землей, собираясь тотчас же бежать к своим книгам, стоит прозвенеть звонку, оканчивающему урок. — Я любила сказки, — согласилась девушка и печально улыбнулась мысли, что сказки всё ещё обволакивают её сердце, защищая от дальнейшего его разрушения. — В Расчудесии я могла жить вечно, не остерегаясь злого будущего, ведь там есть только настоящее. — Как сломить то, что уже было сломлено? — продолжала женщина, сердито нахмурив брови, — Люди как сухие деревья, стоит один раз переломить одну из ветвей, и сколько бы ты ни старался срастить вместе две половины, останется бороздка, которая будет делить ветвь на две при малейшем давлении и не в том месте, в котором нужно. Тем не менее однажды вы научились притворяться и играли свою роль вполне сносным образом. — Вы заблуждаетесь, я шармбатонка до мозга костей. — Первая шармбатонка, которой удалось сместить с должности преподавателя из собственной прихоти. Гвендолин подорвалась с места и с вызовом взглянула на восседающую на скамье женщину. — Это недоразумение! Я бы никогда не сделала это осознанно, месье был моим другом. Мадам Пучок вальяжно поднялась, оказавшись нос к носу с раздраженной девушкой, ухватилась за тонкий подбородок, заставив смотреть в её поддернутые дымкой глаза. — Что и требовалось доказать, — удовлетворенно сказала женщина. — Никакой сдержанности, одно сокрушение. — Вам здесь не место, — добавила она, отпустив Гвендолин. — Потому что я не оправдываю вложенные в меня силы? — Нет, — ответила мадам, вернулась на свое место на скамье и беспечно вздохнула. — Потому что вы вновь вернулись к тому, с чего начинали. Я наблюдала за вами, мадмуазель, и ваш вид вызывает неприятное чувство. Вы слоняетесь бесцельно, словно призрак. — Никогда не думала, что в вас есть толика сострадания. — В свое время я тоже плохо поддавалась обучению. Подобные черты ещё пробиваются сквозь толстую кору. — Женщина улыбнулась и подбадривающе коснулась руки Гвендолин. — Найдите то, что заставит вас просыпаться и затянет борозду на ветви. — Как мне опротивел этот сад, — запричитала она, сорвав лист с зеленой стенки лабиринта. — Из года в год зеленый. Мне не хватает осени. — Да, — сказала Гвендолин, — Мне тоже.

***

      Дорогой Бертран!       Я давно не получала от тебя весточек, но вдогонку к своему предыдущему письму пишу очередное. Надеюсь, у тебя все хорошо, и ты наконец смог смириться с тем, о чем я так прошу тебя забыть. Что ж, если это так, могу ли я надеяться на твою помощь? Ведь теперь и мне предстоит нести бремя вины. Помнишь Колина? Я рассказывала про этого прелестного мальчишку, когда с ним случилось несчастье. Как мне перестать винить себя, Бертран? Как перестать видеть его бледное холодное тело в ночных кошмарах? Я думала, что нет на свете ничего страшнее смерти, поэтому избавилась от единственного, что позволяло слышать её. Но страшнее всего — не быть к ней готовым. Я не была готова к смерти Колина.       Что, если я ошиблась, когда использовала книгу? Я знаю, ты предупреждал меня, но я не слушала. Я была так юна и упряма. Как сказала мадам Пучок — я всегда полна сокрушения. Теперь же я всё чаще думаю о том, могла ли моя беспомощность быть связана только с наивной юностью? Если бы у меня оказалось столько же желания изменить чью-то судьбу, сколько избавиться от возможности судьбу предугадать — пришла бы я к этому однажды?       Отчего я ненавижу свой дар? Отчего называю его проклятием? Не потому ли, что однажды другие назвали его этим именем? Не потому ли, что другие хотели владеть тем, что я никак не могла защитить, и поэтому решила отречься? Я была несчастным ребенком. Таким как Колин. Ты скажешь, что я ошибаюсь, потому что в отличие от мальчика я всё ещё могу провожать солнце на закате и встречать тот же самый раскаленный шар на рассвете. А я скажу, что ошибаешься ты, ведь я застряла в замочной скважине, которая ведет в Расчудесие. Я не могу сделать шаг ни в одну из сторон, поэтому только жду, когда кто-то подтолкнет меня. Мадам Пучок сказала правду, я не только брожу по миру как бесцельный дух, но и ощущаю себя им. Мои сказки так долго защищали меня, Бертран. Но с каждым годом восточный ветер рассеивает мои грёзы и заставляет встретиться глазами с явью. Так много лет мне удавалось избегать её. Мне ничего не было нужно, кроме как разговаривать с цветами. Они глядели на меня со страниц книг и открывали невиданные ранее знания, рассказывали о хитросплетениях истории и захватывающих легендах. Я никогда не должна была в этом признаться, но вин-виниеры нужны, только чтобы продлить моё беспечное существование, где я купаюсь в сладком аромате алых роз, которые плетут свои паутины вокруг Шармбатона. Кто бы мог подумать, что причина, по которой я должна была остаться — станет поводом уехать.       Мне больше нет здесь места. Теперь я чужая среди волшебников, и такой же осталась среди маглов. Куда мне податься? Когда я задумываюсь об этом, только одно место приходит мне на ум.       Сегодня утром я посещала кабинет мадам Максим. На удивление она оказалась расположена к беседе и не торопила меня с повествованием, поэтому я даже смогла немного помолчать, чтобы полюбоваться красотой падающих с потолка лепестков роз. Стоило мне начать свой монолог, разумеется, настроение директрисы переменилось. Я видела, что она едва сдерживается, чтобы не применить резкий поучительный тон, которым журят учеников. Но я ведь больше не ученица Шармбатона, и она сдержалась. Мадам Максим не скрыла, как грубо я с ней поступаю и как сильно подвожу. Я не обижаюсь, ведь директриса не могла знать об истинной причине моего ухода, быть может, я и сама не совсем сумела разобраться в ней. Несмотря на всё неприятные слова, которые услышала, из директорского кабинета я вышла с приподнятым духом и твёрдым настроем исправить свои детские ошибки.       Сейчас я получила письмо с разрешением от Дамблдора. Я возвращаюсь в Хогвартс, где меня уже ждут.       P.s. Я очень скучаю по тебе, мой друг. Ты столь мало появляешься в моей жизни, что я задумываюсь, как бы ты совсем не забыл обо мне.       P.s.s. Ты когда-нибудь мог представить, что мадам Пучок может быть сносным собеседником, когда того желает?       Твоя Гвенди Р.